Стивен Эриксон 
Пыль Снов

Малазанская «Книга Павших» – 9

 http://lib.rus.ec/b/446687
Аннотация

За сотни тысяч лет существования мира его властители сделали множество ошибок, свершили множество преступлений — и вот, наконец, магическая ткань реальности готова расползтись. Ну разве не самое подходящее время для борьбы за власть, для темных интриг и сведения старых счетов?
Если читатели думали, что уже видели всю меру жестокости смертных и безответственности богов — они ошибались. Давно забытые расы восстают из праха, готовя гибель всему, и только тот, кто опирается лишь на свои силы и помощь друзей, сумеет устоять в грядущей схватке. Может быть.
Армия Таворы Паран выступает на восток, преследуя цели, которые любому показались бы безумными и смертельно опасными — если бы хоть кто-то, кроме командующей, знал эти цели. Внешне ее план прост: пройти через пустынный центр Летерийского континента и обрушиться на некоего ничего не подозревающего врага. Но недаром в тех местах уже давно нет жизни… Здесь каждый шаг грозит гибелью, здесь заключаются неожиданные союзы между врагами, а ближайшие союзники замышляют измены, здесь происходят мрачные чудеса, здесь начинается схождение судеб главных героев всех романов «Книги Павших».

Стивен Эриксон
Пыль Снов

От автора

Хотя я, разумеется, не любитель создавать тома, коими впору подпирать двери, окончание «Малазанской Книги Павших» всегда казалось мне требующим чего-то большего, нежели способно предложить современное книгоиздание. До сих пор я избегал писать истории, обрывающиеся на самом интересном месте. Увы, «Пыль Снов» — первая часть двухтомного романа, и «Увечный Бог» завершает его. Потому не ждите окончания различных сюжетных линий, вы их не найдете. Замечу также, что здесь нет эпилога, так что структурно «Пыль Снов» не соответствует традиционной схеме романа. Я прошу вас быть терпеливыми. Знаю, вы на это способны, ведь иначе вы не ждали бы так долго. Верно?

Стивен Эриксон, Виктория, Канада.

Действующие лица

Малазане

Тавора, Адъюнкт
Быстрый Бен, Верховный Маг
Банашар, отставной жрец
Кенеб,
Блистиг, Кулаки
Лостара Ииль,
Добряк,
Скенроу,
Фаредан Сорт,
Рутан Гудд,
Скор,
Нечистый Ром, армейские капитаны
Прыщ,
Ребенд, лейтенанты
Гриб,
Синн, подростки

Взводы

Сержант Скрипач
Капрал Тарр
Корик,
Улыба,
Бутыл
Корабб Бхилан Зену’алас
Каракатица

Сержант Геслер
Капрал Буян
Курнос,
Острячка,
Поденка

Сержант Корд
Капрал Шип
Хром,
Эброн,
Хрясь (Джамбер Бревно)

Сержант Хеллиан
Капрал Нерв
Капрал Увалень
Балгрид,
Навроде

Сержант Бальзам
Капрал Мертвяк
Горлорез,
Гвалт,
Лоб,
Наоборот

Сержант Фом Тисси
Тюльпан,
Чайчайка

Сержант Урб
Капрал Рим
Мазан Гилани,
Лизунец,
Слабак

Сержант Смола
Капрал Превалак Обод
Мед,
Шелковый Ремень,
Мелочь,
Оглянись

Сержант Бадан Грук,
Капрал Досада,
Накипь,
Неп Борозда,
Релико,
Больше Некуда

Сержант Чопор,
Капрал Целуй-Сюда,
Ловчий,
Мулван Бояка,
Неллер,
Смертонос,
Спешка

Мертвый Еж
Алхимик Баведикт
Сержант Восход
Сержант Соплюк
Капрал Шпигачка
Капрал Ромовая Баба

Хундрилы

Желч, Вождь Войны
Хенават, его жена
Джарабб,
Шельмеза,
Ведит,
Елк,
Джарабб,
Рефела,
Генап, воины

Серые Шлемы из Напасти

Кругхева, Смертный Меч
Танакалиан, Надежный Щит
Ран’Турвиан, Дестриант

Летер

Теол, король
Джанат, королева
Багг, канцлер
Багг, Цеда
Багг, казначей
Брюс Беддикт, брат короля
Араникт, Атри-Цеда
Норло Траб, Преда
Хенар Вигальф, вестовой
Оденид, корнет-улан
Яни Товис, Полутьма
Йедан Дерриг, Дозорный
Стяжка,
Сквиш, ведьмы
Шерк Элалле, капитан
Скорген Кабан, ее старший помощник
Аблала Сани, Тартенал
Краткость,
Сласть, с Острова
Ракет, из Гильдии Крысоловов
Урсто Хобот, бродяга
Пиношель, его подруга

Болкандо

Таркальф, король
Абрасталь, королева
Фелаш, принцесса
Рева, канцлер
Авальт, покоритель

Акрюн

Иркуллас, Скипетр
Инфалас, его дочь
Илдас,
Сегент, воины

Баргасты

Онос Т’оолан, Вождь Войны
Хетан, его жена
Стави,
Стория,
Абс Кайр, их дети
Бекел,
Страль,
Риггис,
Крин,
Сефанд Грил, воины клана Сенан
Бельмит,
Хега,
Джайвиса,
Эстрала,
Феранда,
Един, женщины клана Сенан
Тальт, вождь клана Нит’ритал
Бедит,
Камз, воины
Столмен, вождь клана Гадра
Секара, его жена
Зарвоу,
Бенден Ледаг, воины
Марел Эб, вождь клана Барахн
Кашет,
Сагел, его братья
Хессанрала,
Релата, из клана Акрата
Спакс, вождь клана Гилк
Кафал, ведун
Сеток Волчья Дочь
Талемендас, древопойманный кудесник
Ливень, последний из овлов

Змея

Рутт
Хельд
Баделле
Висто
Седдик
Брайдерал

Форкрул Ассейлы

Мирный
Ловкий
Опора
Суровая
Надменная

Имассы

Онрек
Кайлава
Ульшан Праль

Т’лан Имассы

Лера Эпар,
Лид Гер,
Ном Кала, клан Бролд
Кебралле Кориш,
Кальт Урманел,
Рюсталле Эв,
Бролос Харан
Ильм Эбсинос,
Инистрал Овен,
Улаг Тогтиль, клан Оршайн
Уругал, Несвязанный

Джагуты

От
Варандас
Сувелас
Бурругас
Санад
Гедоран

К’чайн Че’малле

Ганф’ен Ацил, Матрона
Ганф Мач, Единая Дочь
Брениган, Часовой Дж’ан
Сег’Черок,
Кор’Туран,
Руток, Охотники К’эл
Гу’Ралл, Ассасин Ши’гел,
Сулькит, трутень
Келиз, Дестриант (из Элана)

Прочие

Сильхас Руин,
Рад Элалле, Солтейкены
Телораст,
Кодл, неупокоенные ящерицы
Странник (Эрастрас),
Драконус,
Килмандарос,
Сечул Лат,
Маэл,
Олар Этиль, боги
Тук Младший, Глашатай Худа
Удинаас, провидец
Шеб,
Наппет,
Таксилиан,
Виид,
Асана,
Последний,
Вздох,
Раутос, из Пустошей
Финт,
Чудная Наперстянка,
Картограф,
Грантл,
Амба,
Джула,
Маппо, Трайгалл Трайдгилд
Сендалат Друкорлат, Тисте Анди
Вифал, ее муж
Хруст,
Писк,
Шлеп, нахты
Крюк,
Мошка, собаки

ПРОЛОГ

Равнина Элан, к западу от Колансе

И пришел свет, и сразу пришла жара. Он встал на колени, заботливо проверяя надежность каждой тонкой складки, убеждаясь, что на кожу девочки не упадут лучи солнца. Затянул капюшон, пока не осталась лишь дыра размером с кулак для смутно видимого в темноте личика; потом нежно взял ее на руки и уложил на сгиб левого локтя. Все это было вовсе не трудно.
Они разбили стоянку неподалеку от единственного на всю округу дерева, но не прямо под ним. Это дерево гамлех, а гамлехи не очень дружелюбны к людям. На закате ветви были густо усыпаны серыми трепещущими листьями — по крайней мере, пока они не подошли близко. Утром ветви оказались голыми.
Встав лицом к западу, Рутт качал девочку, которую назвал Хельд. Он видел бесцветные травы. В иных местах они выдраны сухим ветром; потом этот ветер подкопал корни, выставил на солнце бледные луковицы, и растения зачахли, умерли. Ветер унес прах почвы и луковиц, оставив только гравий. Кое-где выступили и камни, черные, уродливые. Равнина Элан теряет волосы… так могла бы сказать зеленоглазая Баделле, вечно созерцающая слова внутри головы. Нет сомнений, у нее дар. Но некоторые дары, знал Рутт, больше похожи на замаскированные проклятия.
Баделле тотчас подошла к нему: сожженные солнцем руки худы, словно шея журавля, повисшие вдоль костистых бедер ладони покрыты пылью и кажутся несоразмерно большими. Она дунула, разгоняя скопившихся на корках губ мушек, и напевно произнесла:

Рутт, он держит Хельд
крепко завернув
от лучей зари
а потом встает…

— Баделле, — сказал он, зная, что она не закончила стих, но понимая также, что не обидит ее. — Мы еще живы.
Она кивнула. Эти три слова стали для них ритуалом, но ритуал никогда не терял привкуса необычности, некоего недоверчивого удивления. Спиногрызы особенно злобно наседали на них всю ночь, но была и хорошая новость: похоже, они наконец оставили позади Отцов.
Рутт поудобнее уложил девочку Хельд на локоть и двинулся, подпрыгивая на опухших ногах. На запад, в сердце Элана.
Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать: все пошли следом. Те, что смогли. Об остальных позаботятся спиногрызы. Он не просил права вставать во главе змеи. Он ни о чем не просил, но он был здесь самым высоким и, возможно, самым старшим. Может быть, ему было тринадцать или даже четырнадцать.
Баделле напевала сзади:

Он идет вперед
по заре шагая
Хельд держа в руках
а ребристый хвост
вьется по земле
словно язычок
высунуло солнце.
Будет нужен нам
длинный язычок
воду отыскать
прежде чем ее
выхлебает солнце…

Баделле следила за ним и за тем, как все идут по его следу. Вскоре она сама встанет в ребристую змею. Она сдула мух, но они, конечно же, вернулись, окружили ранки на губах, ползают, сосут влагу из уголков глаз. Когда-то она была красивой — зеленые глаза, светлые волосы, подобные золотым нитям. Но красота дарит вам лишь улыбки. Когда в брюхе пусто, красота вянет. — И мухи, — шепнула она, — выводят по коже узоры страданий. А страдания — это некрасиво.
Она смотрела на Рутта. Он стал головой змеи. Он еще и клыки змеи, но это их личная, тайная шутка.
Змея забыла, что такое еда.
Она была среди тех, что брели с юга, из шелухи домов Корбансе, Крозиса и Канроса. Даже с островов Отпелас. Многие, как она сама, миновали берега Пеласиарского моря, попав на западную границу Стета, где некогда росли великие леса; там они обнаружили деревянную дорогу, пень-дорогу, как они иногда ее называли — деревья срублены, чтобы сделать плоские плахи, и эти плахи уложены рядами, насколько видит глаз. Другие дети явились из самого Стета, пробравшись по руслам пересохших рек, через путаницу трухлявых упавших стволов и покрытых коростой кустарников. Были признаки, что в прошлом в Стете росли леса, по праву давшие ему прозвище Лесного Края, но Баделле не очень в это верила: все, что здесь можно найти — изрытые неудобья, руины и запустение. Ни одного дерева не видно. Они называли это пень-дорогой, но иногда — лесной дорогой. Еще одна личная шутка.
Понятное дело, нужны были деревья, чтобы замостить такую дорогу, так что некогда здесь был лес. Но он давно пропал.
На северной окраине Стета, выходя на равнину Элан, они наткнулись на другую колонну детей, а через день присоединилась третья, с севера, из самого Колансе; во главе ее шел Рутт. Неся Хельд. Он высокий; локти, плечи, колени вступают из — под растянувшейся, вялой кожи. У него большие, сияющие глаза. У него до сих пор сохранились все зубы. Каждое утро он встает во главе колонны. Он — клыки; остальные просто тащатся следом.
Все верили, будто он знает, куда идти, но не спрашивали — вера стала важнее истины, ведь истина в том, что он так же заблудился, как и все они.

Рутт качает Хельд
бережно несет
кутает в тени
это очень трудно
Рутта не любить
но не любит Хельд
и никто не любит
маленькую Хельд
только Рутт.

* * *

Висто пришел из Окана. Когда алчущие и белая кость — инквизиторы вошли маршем в город, мать велела ему бежать, взяв за руку сестричку, которая была на два года старше; и они бежали по улицам между пылающих зданий, и крики заполняли ночь, алчущие выбивали двери и вытаскивали людей и делали с ними ужасные вещи, а белая кость стояла и говорила, что это необходимо, что все происходящее необходимо.
Они вырвали сестру из его объятий, и вопли ее до сих пор отдаются в черепе. Каждую ночь он мчится по дороге сна, пока утомление не захватывает его, и тогда он пробуждается, лишь почуяв бледный лик зари.
Он бежал, кажется, целую вечность, на запад, подальше от алчущих; он ел что мог найти, мучился от жажды. Когда алчущие отстали, появились спиногрызы — огромные стаи никого и ничего не боящихся тощих красноглазых псов. А потом и Отцы, закутанные в черные одежды. Они врывались на устроенные по обочинам дороги стоянки и крали детей; однажды несколько подростков выследили один из их лагерей и увидели среди тускло-серых углей кострища маленькие расколотые кости, и так поняли, что именно Отцы делают с похищенными детьми.
Висто помнил, как впервые увидел Стет: ряды голых, покрытых бесчисленными пеньками холмов. Корни напомнили ему костяные загоны, окружившие родной город — все, что осталось от погибшего в бескормицу скота. В тот миг — узрев остатки великого некогда леса — Висто и понял, что мир погиб.
Ничего не осталось. Некуда идти.
Однако он брел вперед, став сейчас одним из тысячи, десяти тысяч, а может и большего числа — целой дороги детей, в лиги длиной. Сколько бы ни умирало каждый день, прибывали новые. Он не мог прежде вообразить, что бывает столько детей. Они подобны великому стаду, последнему стаду. Единственному источнику пищи для последних, отчаявшихся охотников мира.
Висто было четырнадцать лет. Он еще не начал вытягиваться — и уже не успеет. Живот его стал круглым и тяжко колыхался, выступая так сильно, что прогнулся позвоночник. Он шагал как беременная женщина — расставляя ноги, болезненно вздрагивая. Он был полон Наездников Сатра — червей, беспрестанно плавающих внутри тела, становящихся все больше. Когда придет нужный день — скоро — черви изольются из него. Из ноздрей, из уголков глаз, ушей, пупка, пениса и ануса, изо рта. Тем, кто это увидит, покажется, будто он сдулся. Кожа провиснет морщинистыми бороздами, он внезапно станет похожим на старика. А потом умрет.
Висто почти с нетерпением ждал этого. Надеялся, что спиногрызы сожрут его тело, примут яички Наездников Сатра и тоже умрут. Лучше бы Отцы — но они не так глупы, он уверен — нет, они его не тронут. Жалко.
Змея оставила позади Лесной Стет, и деревянная дорога стала грязным, разбитым трактом, глубокими колеями, вьющимися по Элану. Итак, он умрет на равнине, и дух покинет сморщенную вещь, которой стало тело, и начнет долгий путь домой. Чтобы найти мать. Найти сестру.
Но дух его уже устал, так устал!

* * *

В конце дня Баделле заставила себя залезть на старый «длинный курган» эланцев, на дальнем конце которого растет, колыхая серыми листьями, древнее дерево; отсюда она смогла, обернувшись на восток, увидеть всю дорогу, проследить бесконечный путь последнего дня. За беспорядком стоянки тянулась к горизонту цепочка простертых тел. Это был особенно плохой день — слишком жаркий, слишком сухой. Единственным источником воды оказалась яма с кишащей пиявками жижей. Покрытая слоем мертвых насекомых вода отдавала тухлой рыбой.
Она долго стояла и глядела на ребристую линию Змеи. Тех, что падали на пути, не оттаскивали, а просто топтали; дорога ныне покрыта плотью и костями, трепещут пряди волос и — она знает это — смотрят в небо раскрытые глаза. Змея Ребер. Чел Манагел на эланском языке.
Она сдула мух с губ. И завела новую поэму:

Рано поутру
видели мы древо
серые листочки
мигом улетели
едва мы подошли
в полдень один мальчик
с откушенным носом
упал и не поднялся
и слетелись листья
пировать
на закате древо
новое нашли мы
серые листочки
ночевать слетались
а заря наступит
снова улетят.

Эмпелас Укорененный, Пустоши

Машины были покрыты пыльной смазкой, мерцавшей в темноте, когда по ним скользил слабый свет фонаря; ей казалось, что они шевелятся. Иллюзия несуществующего движения чешуи огромных рептилий была жестоко правдоподобной. Она тяжело дышала, спеша по узкому коридору, то и дело приседая, чтобы подлезть под свисающие с потолка перепутанные черные кабели. Воздух был спертым и недвижным, в носу и в горле застыл кислый металлический запах. В окружении вывороченных кишок Корня она ощущала себя осажденной неведомыми тайнами, зловещими загадками. Но она сама сделала темные заброшенные проходы местом унылых скитаний, отлично понимая, какие именно мотивы, какие самообвинения лежат за этим выбором.
В Корне можно заблудиться, а Келиз воистину заблудшая душа. Не то чтобы она не могла найти путь через бесчисленные кривые коридоры, сквозь обширные залы застывших, молчаливых машин, не попадая в провалы никогда не закрывающихся люков, не увязая в хаосе металла и выпавших из-за стенных панелей проводов — нет, после месяцев скитаний она знала все здешние пути. Проклятие беспомощного, безнадежного непонимания поразило ее дух. Она вовсе не такая, какой ее хотят видеть… но их невозможно в этом убедить.
Она рождена в одном из племен равнины Элан. Она выросла там — из девочки в девушку, из девушки в женщину — и никогда не случалось ничего, отмечающего ее уникальность, доказывающего наличие неких неожиданных талантов. Она вышла замуж через месяц после первой крови, она родила троих детей. Она почти полюбила мужа, она приучилась жить с чувством слабой неудовлетворенности. Яркая молодость уступила место скучной зрелости. Она на самом деле вела жизнь, ничем не отличающуюся от жизни матери, и поэтому видела — здесь не требовались никакие особенные таланты — тропу будущей жизни: год за годом, медленное увядание тела, потеря упругости, морщины на лице, обвисшая грудь, жалкая слабость мочевого пузыря… Однажды она не смогла бы ходить, и тогда племя бросило бы ее позади. Умирать в одиночестве, ибо смерть всегда дело одинокое, и так должно быть. Эланцы знают суть лучше оседлых жителей Колансе со всеми их криптами и грудами сокровищ для мертвецов, с фамильными слугами и советниками, которым перерезают горло и бросают на пол склепа — служить дольше самой жизни, служить вечно.
Все умирают в одиночестве. Достаточно простая истина. Истина, которой не следует страшиться. Духи ждут, прежде чем устроить суд над душой — ждут, чтобы душа, умирая в отделенности от всего, свершила суд над собой, над прожитой жизнью, и если на нее снизойдет мир, то и духи смилуются. Если же страдание помчится на Дикой Кобылице — что же, духи будут жестоки. Когда душа предстает перед собой, солгать невозможно. Обманчивые доводы звенят пустотой, и так легко заметить их фальшь, их невесомость.
Это была жизнь. Далекая от совершенства, но почти лишенная несчастий. Жизнь, которую можно окутать пеленой довольства, даже если в результате получится бесформенная кукла. Она не ведьма. У нее нет дыхания шамана, ей никогда не стать Ездоком на Пестром Коне. А когда конец жизни пришел к ней и ее народу, когда утро принесло ужас и насилие… что же, все, что она смогла явить — подлое самолюбие. Она отказалась умирать, она сбежала от всего родного.
Это не добродетели.
В ней нет добродетелей.
Дойдя до центральной лестницы-спирали (каждая ступень слишком широка и низка для ноги человека) — она пошла наверх. Она дышала все чаще и тяжелее, одолевая уровень за уровнем, попав в нижние камеры Жиров; затем она отпустила противовес лифта и вознеслась по вертикальной шахте, минуя шевелящиеся колонии грибов, клетки, забитые ортенами и гришолями. Платформа задрожала, со скрежетом вставая на низшем уровне Чрева. Здесь ее осадила какофония юности, шипение и крики боли — это творилась жестокая хирургия, это судьбы писались горькими соками. Вернув некоторое спокойствие разуму, она поспешила миновать ярусы буйной ярости, пахнущие калом и паникой; покрытые маслом формы, мягкие кожистые тела ворочались по сторонам, но она старалась не видеть их, она закрыла уши руками.
Из Чрева в Сердце, пройти между нависающих, не обращающих на нее внимания фигур. Ей приходилось подныривать и вилять, иначе ее растоптали бы когтистые лапы. Солдаты Ве’Гат стояли по сторонам главного прохода — дважды выше ее, закованные в украшенную сложной резьбой броню. Причудливые забрала скрывали головы, видны были только короткие рыла; изгиб челюстей придавал пастям зловещую ухмылку, словно грядущее предназначение радовало воинов. Истинные солдаты К’чайн Че’малле пугали Келиз гораздо сильнее, чем всякие К’эл или Дж’ан, пугали до сердцевины души.
Матрона производит их в ужасающих количествах.
Не нужно иных доказательств. Война близится.
То, что Ве’Гат причиняли Матроне жестокую боль, вылетая с потоками крови и жгучей жидкости, перестало играть значение. Необходимость, знала Келиз, самый суровый хозяин.
Ни один из охранявших проход Солдат не помешал ей ступить на каменный помост. Он был покрыт выбоинами, приспособленными для когтистых лап; снизу шел поток холодного воздуха — погружение в температуру прохода, должно быть, помогало К’чайн справляться с инстинктивным страхом перед подъемом на лифте, со скрипом и скрежетом доставляющим их через уровни Сердца в Глаза, Внутреннюю Твердыню, в Гнездо Ацил, дом самой Матроны. Сейчас она ехала одна, механизм не был перегружен, и все, что она слышала — это свист ветра. Как всегда, чувства обманывали ее: казалось, она не возносится, а падает. Пот на лбу и руках быстро стал ледяным. К тому времени, когда подъемник замедлился и замер на основном уровне Глаз, она дрожала от холода.
Часовые Дж’ан заметили ее появление у подножия расположенных полукругом ступеней, что ведут в Гнездо. Как и Ве’Гат, они остались равнодушными — зная, без сомнения, что ее вызвали, но не находя в ней ни малейшей угрозы для Матроны, защищать которую они рождены. Келиз не просто безобидна; она бесполезна.
Горячий пряный воздух окружил ее, словно плащ. Она шагнула на ступени, начиная неловкое восхождение во владения Матроны.
Наверху застыл один — единственный часовой. Бре’нигану было не меньше тысячи лет; тощий и высокий — вдвое выше могучих Ве’Гат — он был покрыт тусклой чешуей, делавшей его каким-то призрачным, словно вырезанным из отбеленной солнцем слюды. В разрезах глаз не видно ни зрачков, ни радужек — одна мутная желтизна с пятнами катаракт. Келиз подозревала, что Бре’ниган слеп — но точно сказать нельзя, ведь двигается Бре’ниган с полной уверенностью, изящно и элегантно, будто сделан из жидкости. Длинный слегка изогнутый меч висел в медном кольце, наполовину утопленном в коже поясницы ящера. Меч был длиной с Келиз; лезвие из какого-то сорта керамики имело светло-пурпурный оттенок, хотя безупречно острые лезвия блестели серебром.
Она приветствовала Бре’нигана кивком, не вызвавшим никакой заметной реакции, и прошла мимо стража.
Келиз надеялась… нет, она молилась… и поэтому, увидев двоих К’чайн Че’малле, что стояли перед Матроной, поняв, что больше здесь нет никого, впала в уныние. Тоска хлынула потоком, угрожая поглотить ее. Она с трудом набрала воздух в стесненную грудь.
За недавно прибывшими громоздилась на помосте Ганф’ен Ацил, Матрона, излучавшая волны мучительной боли. Это осталось как прежде, это не изменится — но Келиз ощутила исходящую от громадной королевы горькую струю… еще чего-то.
Выбитая из равновесия, опечаленная Келиз только сейчас заметила, в каком состоянии прибыли двое К’чайн Че’малле: жестокие, плохо залеченные раны, хаотический рисунок шрамов на боках, шеях, бедрах. Твари выглядели истощенными, доведенными до грани отчаяния, готовыми на насилие. Сердце сжалось в судороге сочувствия.
Но эмоция быстро ушла. Осталась только истина: Охотник К’эл Сег’Черок и Единая Дочь Ганф Мач не справились с заданием.
Матрона заговорила в разуме Келиз, хотя это была вовсе не речь — скорее неотвратимое вложение знаний и смыслов: — Дестриант Келиз, ошибка выбора. Мы остаемся сломанными. Я остаюсь сломанной. Ты не можешь починить, не одна…
Ни знание, ни смысл не стали благом для Келиз, ибо она могла ощутить за словами Ганф’ен Ацил безумие. Матрона, нет сомнений, сошла с ума. Безумны и задания, которые она навязывает своим детям и самой Келиз. Переубедить ее невозможно. Похоже, что Матрона знает об убеждении Келиз — знает, что ее считают сумасшедшей — но ей все равно. Древнюю королеву переполняют лишь боль и мука неотложной нужды.
— Дестриант Келиз, они попытаются снова. Сломанное следует починить.
Келиз не верилось, что Сег’Черок и Единая Дочь переживут еще одно странствие. Очередная истина, не способная поколебать намерения Ацил.
— Дестриант Келиз, ты будешь участвовать в Искании. К’чайн Че’малле слепы, им не узнать.
Итак, наконец дело дошло до неизбежного. Все ее надежды, все молитвы… — Я не могу, — прошептала она.
— Сможешь. Хранители избраны. К’эл Сег’Черок, Руток, Кор’Туран. Ши’гел Гу’Ралл. Единая Дочь Ганф Мач.
— Не смогу, — повторила Келиз. — Я лишена… талантов. Смертный Меч и Надежный Щит… мне их не найти. Простите…
Огромная рептилия переместила тяжелое тело — раздался звук, подобных скрипу булыжников о гравий. Устремила на Келиз сверкающие глаза, излучая волны подчинения.
— Я избрала тебя, Дестриант Келиз. Это мои дети слепы. Неудача лежит на них и на мне. Мы проигрываем каждую войну. Я последняя Матрона. Враг ищет меня. Враг уничтожит меня. Твой род процветает в этом мире — даже мои дети не совсем слепы. Среди вас я отыщу новых поборников. Мой Дестриант должен их найти. Мой Дестриант отправляется с рассветом.
Келиз замолчала, зная, что возражения напрасны. Миг спустя она поклонилась и ушла из Гнезда, пошатываясь как пьяная.
С ними пойдет Ши’гел. Смысл этого вполне ясен. Новой неудачи быть не должно. Провалиться — испытать неудовольствие Матроны. Ее суд. Трое К’эл и Единая Дочь, и сама Келиз. Если они провалят задание… против гибельного гнева Ассасина Ши’гел им не устоять.
Придет заря, поняла она, и отряд начнет последнее странствие.
Наружу, в Пустоши, на поиски поборников… которых вообще не существует.
Это наказание ее душе, вдруг сообразила она. Ей придется пострадать за трусость. «Нужно было умереть с остальными. С мужем. С детьми. Не следовало мне бежать. Теперь я заплачу за эгоизм».
Единственное утешение: когда смерть придет, придет быстро. Она даже не заметит, тем более не ощутит смертельного удара Ассасина Ши’гел.
Матрона никогда не производит более трех ассасинов одновременно, наделяя их соками вражды, не позволяющими вступить в союз между собой. Если один решит, что Матрону следует ликвидировать — остальные двое по самой природе своей помешают ему. Таким образом каждый Ши’гел защищает Матрону от других. Отпускать одного в Искание — серьезный риск, ведь теперь с ней остаются только двое защитников.
Но ведь… Келиз идет на смерть. Какое ей дело до жутких тварей? Пусть начнется война. Пусть таинственный враг обрушится на Эмпелас и прочие Укорененные, порубит последних К’чайн Че’малле. Мир о них жалеть не станет.
Она сама все знает насчет вымирания. Настоящее проклятие — когда ты оказываешься последней из рода. Да, она хорошо понимает такую участь, она познала истинную глубину одиночества — о нет, это не жалкие, мелкие игры жалости к себе, которыми тешатся смертные, а жестокое понимание, что ты одна, что нет лекарства, нет надежды на спасение.
Да, каждый умирает в одиночку. Можно сожалеть. Можно скорбеть. Но эти страдания — ничто перед муками последней из рода. Ибо для нее нет возможности забыть истину. Неудача. Полнейшая, сокрушительная неудача. Поражение целого племени, раскинувшееся во все стороны и нашедшее последнюю пару плеч, на которые можно свалить вес вины. Вес, который не вынести в одиночку.
В языке К’чайн Че’малле таился побочный дар, и этот дар теперь терзает Келиз. Разум ее пробужден, она постигла гораздо больше, чем за всю прошлую жизнь. Но знание — не благо; сознание стало болезнью, поразившей весь дух. Она могла бы вырвать себе глаза — и все равно она будет видеть слишком многое.
Ощутили ли шаманы племени сокрушительную тяжесть вины, когда наступил конец? Он вспомнила, какие блеклые были у них глаза, и поняла их так, как не смогла бы прежде. Нет, ей остается лишь проклинать гибельные дары К’чайн Че’малле. Проклинать от всей души, с ненавистью.
Келиз начала спуск. Ей нужна теснота Корня; ей хочется видеть по сторонам полуразрушенные машины, слышать капель вязкого масла, вдыхать спертый воздух. Мир сломался. Она последняя из Элана, и единственная доставшаяся ей задача — следить за гибелью последней матроны К’чайн Че’малле. Есть ли в этом утешение? Если так, это злое, порабощающее утешение.
В ее народе верили, что смерть прилетает со стороны заходящего солнца, черным, рваным знамением скользит низко над землей. Она станет таким зловещим видением, осколком убитой луны. Она падет на землю, как падут все, рано или поздно.
«Вот вам истина.
Видите, какие блеклые у меня глаза?»

* * *

Ши’гел Гу’Ралл стоял на краю Брови; ночной ветер завывал, касаясь тощего высокого тела. Самый старший среди касты, ассасин на долгой службе у Ацил победил и убил семерых Ши’гел. Он прожил шестьдесят и один век, он вырос, став вдвое выше взрослого К’эл, ибо, в отличие от Охотников (соки приводят их к внезапной смерти в возрасте примерно тысячи лет) Ши’гел созданы беспорочными. Он может, потенциально, пережить саму Матрону.
Рожденный с острым разумом Гу’Ралл не питал иллюзий относительно душевного здравия Матери Ацил. Матрона ищет людей-поклонников, людей-слуг. Но люди слишком слабы, слишком хрупки, чтобы иметь значение. Женщина Келиз — отличное тому доказательство, несмотря на сок понимания, переданный ей Ацил. Понимание должно было даровать силу и уверенность, но слабый разум исказил их, сделав инструментами самообвинения и жалости к себе.
Во время искания сок иссякнет. Кровь Келиз уже разжижает дар Ацил, а ежедневной добавки не будет. Дестриант вернется к природному уровню разумения, убогому по любым меркам. В бессмысленном странствии она станет обузой, лишней ответственностью.
Лучше бы ее убить как можно скорее; но увы, приказы Матери Ацил не допускают подобной гибкости. Дестриант должна найти Смертный Меч и Надежный Щит среди своей расы. Сег’Черок отчитался о неудачах первого выбора. Избранник — овл Красная Маска — оказался скопищем пороков.
Гу’Ралл не верил, что Дестрианту повезет больше. Люди могут процветать во внешнем мире, но так же плодятся и дикие ортены. Всего лишь преимущество быстрого размножения, иных добродетелей в них не найти.
Ши’гел поднял короткое рыло и раскрыл щели ноздрей, втягивая холодный воздух ночи. Ветер с востока, как и всегда, нес запах смерти.
Гу’Ралл погружался в жалкие воспоминания Дестрианта, поэтому знал, что спасения не найти на востоке, на равнине Элан. Сег’Черок и Ганф Мач были посланы на запад, в Овл’дан, но и там их ждали лишь неудачи. Север — запретное, безжизненное царство льда, скованных морей и жуткого мороза.
Итак, остается путь на юг.
Ши’гел не покидал Эмпелас Укорененный уже восемь столетий. За такой короткий промежуток времени вряд ли хоть что-то изменилось в регионе, который люди зовут Пустошами. Тем не менее имеет смысл тактическая разведка.
Подумав так, Гу’Ралл взмахнул месяц назад отращенными крыльями, расправляя продолговатые перочешуи, чтобы они смогли раскрыться под давлением ветра.
Затем ассасин спрыгнул с острого уступа Брови, захлопал крыльями, распластывая их во всю ширину; раздалась песнь полета, тихий бормочущий звук, который для Ши’гел является музыкой свободы.
Покинуть Эмпелас Укорененный… как давно Гу’Ралл не чувствовал такого… такого возбуждения. Два новых глаза на челюсти открылись в первый раз, и двойная картина — небеса вверху, проносящаяся земля внизу — на миг смутила его; но вскоре ассасин сумел произвести необходимое разделение, найдя верное соотношение двух точек обзора, узрев обширную панораму окружающего мира.
Новые соки Ацил амбициозны, поистине блестящи. Неужели безумие приводит к раскрепощению творческих сил? Вполне может быть.
Это возможность для новой надежды? Нет. Надежда невозможна.
Ассасин скользил в ночи, взлетал высоко над опустошенной, практически мертвой равниной. Словно осколок убитой луны.

Пустоши

Он не был одинок. На самом деле он не помнил, что такое одиночество. Это невозможная идея, насколько он мог понять. Все, что он мог сказать — что лишен тела и наделен сомнительной привилегией перемещаться из одного спутника в другого по малейшему желанию. Если они погибнут или каким-то образом отвергнут его… что же, тогда он, несомненно, умрет. А он так хочет оставаться в живых, наслаждаясь и восторгаясь друзьями, своей забавной, во всём несогласной компанией.
Они бредут по пустыне, разоренной и всеми брошенной, по стране битого камня, наметенных ветром дюн серого песка, полей вулканического стекла, начинающихся и оканчивающихся без видимого порядка. Холмы и гребни сталкиваются и переплетаются; ни одно дерево не пятнает волнистые горизонты. Солнце над головами — мутный глаз, едва пробивающий путь между облаками. Воздух сухой, ветер не прекращается никогда.
Единственным источником пропитания для группы служат выводки странных чешуйчатых грызунов — их жилистое мясо отдает пылью — и большие ризаны, у которых под крыльями есть карманы с молочного цвета водой. День и ночь за ними летят плащовки, терпеливо поджидая, когда кто-нибудь упадет и не встанет. Но это кажется маловероятным. Перетекая из одной персоны в другую, он мог ощутить в них внутреннюю решимость, необоримую силу.
Увы, крепость тел не мешала им бесконечно плакаться и жаловаться на несчастья. Это стало основным предметом всех бесед.
— Что за расточительство, — бормотал Шеб, почесывая под клочковатой бородой. — Пробурите несколько колодцев, сложите камни, сделав дома, лавки и так далее. У вас появится нечто ценное. Пустая земля бесполезна. Я жажду дня, когда все это будет пущено в оборот. Повсюду на поверхности мира. Города, переходящие один в другой…
— Не будет ферм, — возразил Последний, как всегда скромно и мягко. — Без ферм нечего будет есть.
— Не будь идиотом, — рявкнул Шеб. — Конечно, фермы будут. Но не будет всякого рода бесполезных земель, где живут только треклятые крысы. Крысы в земле, крысы в воздухе, и жуки, и кости — вы могли бы поверить, что бывает столько костей?
— Но я…
— Тише, Последний, — сказал Шеб. — Ты никогда ничего путного не говоришь.
Асана подала свой голос, слабый и дрожащий: — Не ссорьтесь, прошу. И так все ужасно плохо без твоих нападок, Шеб…
— Помолчи, карга, или будешь следующей.
— Попробуешь на меня, а? — сказал Наппет. И сплюнул. — Нет, не думаю. Ты болтаешь, Шеб, вот и все. Однажды ночью, едва ты заснешь, я вырежу у тебя язык и скормлю клятым ризанам. Кто возразит? Асана? Последний? Вздох? Таксилиан? Раутос? Никто, Шеб. Мы танцевать будем.
— Избавьте меня от всего этого, — застонал Раутос. — Я всю жизнь страдал от сварливой жены. Надо вам сказать, я о ней вовсе не жалею.
— И вот выходит Раутос, — рявкнула Вздох. — Моя жена сделала это, моя жена сказала то. Меня тошнит, не хочу слушать про твою жену. Ее ведь здесь нет? Ты, похоже, утопил ее, вот почему ты в бегах. Ты утопил ее в изящном фонтане у дома, ты держал ее, смотрел, как глаза выпучиваются, как рот раскрывается, как она кричит под водой. Смотрел и улыбался, вот что ты делал. Я не забыла, не могу забыть. Это было ужасно. Ты убийца, Раутос.
— Опять она, — сказал Шеб, — бормочет о своем утоплении.
— Может, и ей язык отрезать, — ухмыльнулся Наппет. — И Раутосу. Хватит говна насчет утоплений и жен, хватит жалоб… Остальные еще ничего. Последний, ты ничего не говоришь, так что никого не злишь. Асана, ты почти всегда умеешь держать рот на замке. А Таксилиан вообще рта не раскрывает. Останемся только мы, и…
— Вижу что-то, — сказал Раутос.
Он ощутил, как их внимание перемещается, фокусируется, он увидел их глазами смутное пятно на горизонте, нечто вздымающееся в небо, слишком узкое для горы, слишком массивное для дерева. В лигах отсюда. Торчит словно зуб.
— Хочу на это посмотреть, — провозгласил Таксилиан.
— Говно какое-то, — буркнул Шеб, — но куда еще идти?
Остальные молча согласились. Они бродят, кажется, целую вечность, и споры о том, куда идти, давно угасли. Ни у кого нет ответов, никто из них не знает, где они оказались.
И они пошли к далекому загадочному сооружению.
Он был всем доволен, доволен, что идет с ними. Он заметил, что разделяет любопытство Таксилиана — и оно усиливается, без труда побеждая страхи Асаны и сонмище одержимостей, мучающее остальных — утопление Вздох, несчастный брак Раутоса, бессмысленную жизнь изгоя — Последнего, злобу Шеба и извращенную жестокость Наппета. Разговоры затихли, слышались лишь хруст и скрип под босыми ногами и неумолчное бормотание ветра.
Высоко вверху двадцать бабочек-плащовок выследили фигуру, одиноко бредущую по Пустошам. Их привлек гомон голосов, но обнаружили они единственного тощего мужчину. Пыльно-зеленая кожа, клыки во рту. Он несет меч, но совсем лишен одежды. Одинокий бродяга, говорящий семью голосами, знающий себя под семью именами. Его много, но он один. Они все заблудились, как и он сам.
Плащовки жаждали, чтобы жизнь его окончилась. Но проходили недели, месяцы — а они все жаждали.

* * *

Это были узоры, и они требовали осмысления. Элементы оставались разобщенными, они плавали перед его взором щупальцами, смутными черными пятнами. Но ведь он может видеть, а это уже нечто! Рваная тряпица была сорвана с его глаз, унесена течениями, которых он не ощущал.
Ключ в расшифровке всего можно найти в рисунках. Он был уверен. Если бы только удалось соединить их — он все понял бы, он узнал бы все, что требуется знать. Он сумел бы найти смысл в терзающих его видениях.
Странная двуногая ящерица — вся в мерцающих черных латах, хвост похож на толстый обрубок — стоит на каком-то каменном помосте; по бокам в канавах текут реки крови. Нелюдские немигающие глаза устремлены на источник всей этой крови — дракона, приколоченного к путанице деревянных балок. Ржаво-красные штыри покрыты обильной росой. Он твари исходят волны страдания: она жаждет недоступной смерти, жизнь превратилась в вечную боль. Над двуногой ящерицей поднимается облако жестокого удовлетворения.
Вот другое видение: два волка следят за ним из высоких трав, прячась за узловатыми побегами. Осторожно, с беспокойством, словно увидели соперника. За ними ливень пластами обрушивается с небес. Он понимает, что отвернулся, как бы равнодушный к их присутствию, и бредет по голой равнине. Вдали поднимаются над землей дольмены, десятки дольменов, поставленные без видимого порядка, но очень сходные — возможно, это статуи. Он подошел ближе и нахмурился, видя странные формы: тощие тела под бесформенными плащами, спины сутулятся, хвосты обвивают ноги. Почва под ними блестит, будто усеянная алмазами или битым стеклом.
Едва он приблизился к молчаливым, неподвижным стражам, едва протянул руку к ближайшему, тяжелая тень скользнула над головой, воздух внезапно стал ледяным. Охваченный отчаянием, он замер, поглядел вверх.
Ничего кроме звезд, все они сорвались с привязи и блуждают, словно соринки в медленно сохнущем пруду. Слабые голоса падают вниз, касаясь его лба, как снежинки, сразу же тающие. Всякий смысл потерян. Это доводы Бездны, но он не понимает ни одного. Глядеть ввысь… он ощутил потерю равновесия, ноги оторвались от земли. Он летел. Его разворачивало в полете.
Поглядев вниз, он увидел еще больше звезд, но среди них были двенадцать яростных солнц зеленого огня, прорывавшихся сквозь ткань мироздания, оставляя по следу кровоточащие раны. Чем ближе они подлетают, тем больше становятся, ослепляя его. Водоворот голосов стал ураганом, а то, что он считал снежинками, казалось ныне искрами, обжигающими лицо.
Если бы он смог соединить фрагменты, восстановить мозаику и тем самым понять истины рисунков… если бы он…
Завитки. Да, это именно они. Движение не обманывает, движение открывает большую форму. Завитки, пряди шерсти.
«Татуировки… вижу их, вижу!»
И тотчас же, едва татуировки обрели форму, он вспомнил себя.
«Я Геборик Руки Духа. Дестриант свергнутого бога. Я вижу его…
Вижу тебя, Фенер».
Тело, такое тяжелое, такое потерянное. Неспособное двигаться.
Его бог попался в ловушку и, как сам Геборик, стал немым свидетелем нашествия ослепительных нефритовых солнц. Он и его бог у них на пути, а такие силы не отклонить в сторону. Нет щита достаточно надежного, чтобы блокировать грядущее.
«Бездна не заботится о нас. Бездна пришла, чтобы бросить свои доводы, и нам не устоять.
Фенер, я обрек тебя. А ты, старый бог, ты обрек меня.
Нет, я больше не сожалею. Так и должно было быть. Ведь мы не знаем иного языка. Воюя, мы призываем на себя уничтожение. Воюя, мы наказываем детей, оставляя им негодное наследие крови».
Теперь он понял. Боги войны именно таковы, в этом сама их сущность. Глядя на приближающиеся нефритовые солнца, он был ошеломлен осознанием тщетности всех обманов, всей наглой самоуверенности.
«Видите, мы вздымаем боевые стяги.
Видите, куда это приводит нас?»
Последняя война началась. Против этого врага не найти защиты. Ни слова, ни дела не поколеблют ясноглазого судью. Неуязвимый ко лжи, равнодушный к оправданиям и скучным разговорам о необходимости, о выборе меньшего из двух зол… о да, именно эти доводы он и слышит. Пустые как пространство, из которого они падают.
«Мы распрямили спины, стоя в раю. А потом мы призвали богов войны, накликав гибель на себя, на наш мир, нашу землю, воздух, воду, на мириады жизней. Нет, не корчите удивления, не изображайте ошеломленной невинности. Ныне я вижу глазами Бездны. Ныне я вижу глазами врага, я буду говорить его голосом.
Узрите, друзья. Я справедливость.
Когда мы, наконец, встретимся — удовольствия вам это не доставит.
И если в конце в вас пробудится ирония, смотрите, как я рыдаю нефритовыми слезами, и отвечайте улыбкой.
Если хватит смелости.
Есть ли у вас смелость, друзья?»

КНИГА ПЕРВАЯ
«…Море никогда не мечтало о вас»

Я пойду тропой проторенной
На шаг впереди тебя
На шаг позади тебя
Задыхаясь в твоей пыли
Пыль тебе вздымая в лицо
Во рту одинаково горько
Будешь ли врать, что не так?
Здесь, на тропе проторенной
Обновляется древняя воля
И вздыхаем мы как короли
Как лубочные императрицы
Посреди нарисованных благ
Я пойду тропой проторенной
Хоть недолго осталось
Звезд алмазы возьму я
В ладони
И разбрызгаю по сторонам
Пусть сверкают на солнце
Пусть осядут как снег
На тропе проторенной
За тобой и за мной
Между прошлым и будущим
Шагом
Погляди же хоть раз
Прежде чем я уйду.

«Сказитель сказок», Фесстан из Колансе

Глава 1

Жуткую нищету одеяло скрывает, но гораздо более обнажает.

Теол Неповторимый, Король Летерийский

Война пришла на неровную, заросшую травой почву около башни мертвого Азата, что стоит в городе Летерасе. Выводки ящериц вторглись с берега реки. Обнаружив изобилие странных насекомых, они начали неистовый пир. Самой необычной разновидностью мелкой живности являются здесь двухголовые жуки. Четыре ящерицы выследили одно такое существо и окружили. Насекомое заметило опасность обеими головами и начало осторожно поворачиваться — только чтобы найти новые опасности. Тогда оно упало на спинку и притворилось мертвым.
Не сработало. Одна из ящериц, что ползают по стенам, тварь с широкой пастью и золотистыми глазками, подскочила и проглотила насекомое.
Подобные сцены творились повсюду: ужасная бойня, торжество истребления. Рок, как кажется, беспощаден к двухголовым жукам.
Но не всякая добыча оказывается такой беспомощной, как можно подумать. Роль жертвы в природе переменчива, и пожираемый иногда становится пожирателем — вот вечная игра выживания.
Одинокая сова, уже наглотавшаяся ящериц, оказалась единственной свидетельницей волны судорог, внезапно охватившей покореженную землю. Из ртов умирающих ящериц выползали гротескные существа. Оказывается, истребление вовсе не является столь уж неминуемой угрозой для двухголовых жуков.
Но совы, относящиеся к наименее разумным птицам, невосприимчивы к урокам. Вот эта просто следила, широко раскрыв пустые глаза. А затем она начала чувствовать непонятное шевеление в кишках, быстро отвлекшее ее от множества смертей внизу, от ящериц, чьи бледные брюшки усеяли почву. Сова даже впоследствии не вспомнила о сожранных ящерицах, о том, как неловко пытались они вырваться из загребущих когтей.
Сове предстоит долгая ночь мучительного отрыгивания. Даже тупоголовым тварям не все съеденное идет на пользу.
Мир доносит до нас уроки способом тонким — или же грубым и жестоким; даже последним глупцам приходится зазубривать эти уроки. Или так, или они умрут. А для более разумных существ непонимание непростительно.
Жаркая ночь Летераса. Камни сочатся потом. Каналы кажутся загустевшими, вода неподвижна, поверхность стала странно блеклой и опаловой, в ней полно мусора и пыли. Насекомые танцуют над водой, словно отыскивая свое отражение — но гладкая патина скрывает все, глотает россыпи звезд, пожирает бледный свет факелов уличного патруля — и крылатые мошки пляшут беспрестанно, словно сойдя с ума от лихорадки.
Под мостом, на проглоченном темнотой берегу, затрещали, словно капельки вонючего масла, панцири сверчков: двое сошлись вместе и присели в сумраке.
— Он ни за что не вошел бы, — хрипло прошептал один из них. — Вода воняет. Смотри, никакой ряби, ничего. Он перебежал на ту сторону, куда-нибудь на ночной рынок, где сможет затеряться.
— Затеряться, — буркнула женщина, вынимая кинжал закованной в латную перчатку рукой и разглядывая острие, — это бы хорошо. Как будто он сумеет. Как будто кто-то из нас смог бы.
— Думаешь, он успел переодеться?
— Не было времени. Он просто рванул. Сбежал. Запаниковал.
— Похоже на панику, это точно, — согласился ее спутник, покачав головой. — Никогда не видел ничего такого… разочаровывающего.
Женщина спрятала кинжал. — Они его выкурят. Он побежит назад, и мы как напрыгнем!
— Глупый. Думал, что сумеет уйти.
Миг спустя Улыба снова вытащила кинжал и уставилась на острие.
Горлорез, что был сзади нее, закатил глаза, но ничего не сказал.

* * *

Бутыл выпрямился, жестом подозвал к себе Корика и принялся с интересом наблюдать, как широкоплечий полукровка-сетиец локтями и коленями прокладывает путь сквозь толпу, оставляя за собой след из злобных взглядов и втихомолку брошенных ругательств. Конечно, опасности для него почти нет. Треклятый иноземец выглядит так, будто напрашивается на ссору, а инстинкты во всем мире одинаковы, и они шепчут людям: с этим лучше не связываться.
Тем хуже. Было бы здорово увидеть (тут Бутыл улыбнулся), как скопище разъяренных летерийских торговцев наваливается на мрачного варвара, побивая его черствыми булочками и хороня под грудами репы.
Но такое зрелище им вовсе ни к чему. Не сегодня, когда он нашел добычу, когда Тарр и Корабб уже обходят таверну, чтобы не позволить ей выскочить в заднюю дверь, а Мазан Гилани с Навроде засели на крыше — на случай, если жертва выкажет сообразительность.
Корик подошел весь вспотевший. Он скрипел зубами. — Жалкие недоноски, — пробурчал он. — Что за жажда тратить деньги? Рынки — чепуха.
— Делают людей счастливыми, — отозвался Бутыл. — Если не совсем счастливыми, то… временно удовлетворенными. Та же функция.
— Какая?
— Избавление от проблем. От неприятных проблем, — добавил он, видя, что Корик наморщил лоб и рыскает глазами. — Тех, что появляются, когда народ имеет время думать, по-настоящему думать — когда все понимают, в каком собачьем дерьме оказались.
— Звучит как одна из речей короля — я от них засыпаю, прямо как от тебя сейчас, Бутыл. Так где он в точности?
— Одна из моих крыс сидит у стойки бара…
— Которая?
— Дитятко Улыба — она самая шустрая. Так или не так, но она уже смотрит на него своими бусинками. Он за столом в углу, под запертым окном. Даже будь оно открыто, через такое никто не смог бы вылезти. Короче, — заключил Бутыл, — он загнан в угол.
Корик нахмурился еще сильнее: — Слишком легко, да?
Бутыл почесал обросший подбородок, переступил с ноги на ногу. Вздохнул. — Да, похоже, слишком легко.
— А вот Геслер и Бальзам.
Сержанты подошли к ним.
— Что вы тут делаете? — выпучив глаза, спросил Бальзам.
Геслер сказал: — Он опять за свое. Не обращайте внимания. Похоже, нам предстоит драчка. Опасная. Он легко не сдастся.
— Так какой у нас план? — спросил Корик.
— Буян идет первым. Он должен его спугнуть. Если он рванет к заднему выходу, ваши друзья его перехватят. То же самое, если полезет наверх. Но я догадываюсь, он увернется от Буяна и попробует уйти через переднюю дверь. Я сам бы так сделал. Буян у нас парень здоровый, а значит, не особо быстрый. Вот зачем мы сюда пришли. Мы вчетвером будем ждать ублюдка — и мы его повалим. Буян подоспеет сзади и закроет дверь, не давая ему уйти.
— Он выглядит нервным, он в дурном настроении, — предупредил Бутыл. — Скажи Буяну — он может просто упереться и начать драку.
— Услышим какой шум — мигом врываемся внутрь.
Златокожий сержант пошел предупреждать Буяна. Бальзам стоял около Корика, дико озираясь.
Люди забегали и выбегали из таверны, словно это был дешевый бордель. Вскоре показался Буян, возвышавшийся над всеми головами — красное лицо и еще более красная борода — он словно был объят пламенем. Стащив «ленту миролюбия» с меча, он вошел в двери. Увидев чужака, люди начали разбегаться. Столкнувшись с одним из завсегдатаев на пороге, капрал схватил его за рубаху и отбросил в сторону. Бедолага завопил, упав лицом вниз на мостовую шагах в трех от малазан, и принялся извиваться, зажимая лицо окровавленными руками.
Едва Буян скрылся в таверне, вернулся Геслер, перепрыгнувший через павшего горожанина. Зашипел: — К дверям, быстро, все!
Бутыл позволил Корику побежать первым. Бальзам рванул было в противоположную сторону, но Геслер его удержал. Когда дело доходит до крутой драчки, Бутыл предпочитает предоставить грязную работу другим. Свою работу он ведь сделал — выследил и указал жертву.
Таверну охватил хаос — слышался треск мебели, удивленные крики, вопли ужаса. Затем что-то взорвалось, из дверей повалил белый дым. Снова треск мебели, тяжелый стук — фигура вывалилась из проема…
Локоть ударил в челюсть Корика, заставив полукровку упасть как дерево.
Геслер поднырнул под вылетевший кулак — как раз навстречу колену. Звук вышел такой, словно разбились два кокоса. Нога добычи подвернулась, заставив ее совершить дикий пируэт, а Геслер в довольно удобной позе сел на мостовую, широко раскрыв стеклянные глаза.
Визжащий Бальзам отскочил, хватаясь за меч — и Бутыл рванулся к сержанту, удерживая за руку. Добыча пробежала мимо, быстро, но неловко ковыляя к мосту.
Буян выскочил из таверны. Нос его был в крови. — Вы его не взяли? Треклятые идиоты — поглядите на мое лицо! Я пострадал ни за что?
Мимо фаларийца протискивались постояльцы, кашляя и заливаясь слезами.
Геслер неуклюже встал на ноги, потряс головой. — Идем, — пробубнил он, — идем за ним. Надеюсь, Горлорез и Улыба его задержат.
На сцене появились Тарр и Корабб. — Корабб, — сказал Тарр, — оставайся с Кориком, приведи его в чувство. — Он подошел к Бутылу и прочим. Все двинулись по следу беглеца.
Бальзам сверкнул глазами на Бутыла:- Я мог бы завалить его!
— Нам он нужен живым. А ты идиот.
Сержант раззявил рот: — Живым?!

* * *

— Погляди! — зашипел Горлорез. — Вот и он!
— Хромает что надо, — заметила Улыба, снова пряча кинжал. — Напрыгиваем с обеих сторон, хватаем за лодыжки.
— Отличная идея.
Горлорез отошел влево, Улыба вправо. Они присели по сторонам входа на мост. Шаги хромающей жертвы слышались все отчетливее. С рынка на том берегу канала раздались вопли. Беглец ускорился.
В нужный момент, едва добыча сделала шаг на камни моста, малазанские морпехи выпрыгнули из укрытий, хватая бегущего за ноги.
Все трое упали и смешались. Беспорядочно дергались ноги, растопыренные пальцы искали, куда вонзиться, раздавались злобные крики…
Через несколько мгновений остальные охотники прибыли к клубку, сумев наконец пришпилить жертву к камням.
Бутыл подошел последним, поглядел сверху вниз в покрасневшее, покрытое синяками лицо. — Ну реально, сержант, ты же знал, что это бесполезно.
Скрипач сверкал глазами.
— Погляди, что ты сделал моему носу! — крикнул Буян, схвативший Скрипача за руку и явно вознамерившийся разорвать ее надвое.
— Ты использовал в таверне дымок? — спросил Бутыл. — Какое расточительство.
— Вы все поплатитесь, — запыхтел Скрипач. — Вы даже не представляете…
— Наверное, он прав, — сказал Геслер. — Итак, Скрип, нам вечно тебя держать — или пойдешь по доброй воле? Если Адъюнкт чего желает, Адъюнкт это получает.
— Тебе легко, — зашипел Скрипач. — А глянь на Бутыла. Похож на счастливца?
Бутыл скривился: — Нет, я не счастлив. Но приказ есть приказ, сержант. Ты не можешь просто сбежать.
— Жаль, у меня не было пары долбашек, — сказал Скрипач. — Все бы решил раз и навсегда. Ну ладно, можете отпускать. Похоже, колену конец. Гес, у тебя гранитная челюсть, ты знал?
— Да, и профиль красивый.
— Мы ловили Скрипа!? — вдруг спросил Бальзам. — Боги подлые, это бунт или что?
Горлорез похлопал своего сержанта по плечу: — Всё путем, сержант. Адъюнкт желает, чтобы Скрипач читал, вот и всё.
Бутыл моргнул. «Вот и всё. Точно, ничего более. Но я дождаться не могу».
Они поставили Скрипача на ноги и, поддерживая за руки, увели к казармам.

* * *

Нечто серое, продолговатое, призрачное свисало с притолоки двери в мертвый Азат. Оно выглядело неживым, но на деле…
— Можно камнями бросать, — сказала Синн. — Они ночами ведь спят?
— Почти всегда, — отвечал Гриб.
— Может, они сейчас тихие.
— Может.
Синн заерзала. — Камни?
— Кинь, и они проснутся и вылезут черным роем.
— Всегда ненавидела ос. Насколько себя помню. Наверное, меня сильно укусили. Как думаешь?
— Кого не кусали? — пожал плечами Гриб.
— Я могу тут все поджечь.
— Никакой магии, Синн. Не здесь.
— Ты вроде сказал, дом мертв.
— Да… думаю. Но двор, может, и не мертв.
Она огляделась. — Люди здесь уже копались.
— Ты говоришь с кем-нибудь кроме меня?
— Нет. — Слово казалось абсолютным, неумолимым. Места для дальнейшей дискуссии не было.
Гриб поглядел на девушку. — Ты знаешь, что случится ночью.
— Мне плевать, даже близко не подойду.
— Не имеет значения.
— Может быть, если мы укроемся в доме, нас не коснется.
— Может быть, — допустил Гриб. — Но сомневаюсь, что Колода действует именно так.
— Откуда тебе знать?
— Я не знаю. Только Дядя Кенеб сказал, что Скрипач говорил обо мне в тот раз, и я спрыгнул за борт, хотя меня в каюте не было. Он знал, точно знал, что будет.
— А ты зачем спрыгивал?
— Я искал нахтов.
— Откуда ты знал, что они там? Бессмыслица, Гриб. Да они вообще ни к чему. Только вокруг Вифала трутся.
— Когда не охотятся за мелкими ящерицами, — улыбнулся Гриб.
Но Синн было так легко не отвлечь: — Я гляжу на тебя и думаю… садок Мокра.
Гриб не ответил. Вместо этого он прокрался по неровным плитам, внимательно глядя на осиное гнездо.
Синн пошла следом. — Ты знаешь, что будет, так?
Он фыркнул: — А ты нет?
Они встали на пороге. — Думаешь, заперто?
— Шш.
Гриб присел, подлезая под огромное гнездо. Оказавшись за ним, медленно распрямился и коснулся защелки. Она осталась в руке, окруженная облачком трухи. Гриб молча глянул на Синн. Потом снова повернулся к двери и легонько толкнул.
Дверь треснула, словно была сделана из вафель. Снова посыпалась труха.
Гриб надавил обеими руками.
Преграда развалилась грудой щепок, пыль взлетела столбом. За порогом лязгнул о камни металл; еще миг — и облако пыли втянулось внутрь, словно его кто-то вдохнул.
Гриб перешагнул груду обломков гнилого дерева и пропал в сумраке.
Чуть помедлив, Синн торопливо шагнула следом, низко присев.

* * *

В густой тени одного из мертвых деревьев Азата буркнул что-то себе под нос лейтенант Прыщ. Он подозревал, что следует их отозвать; но сделать так — значит выказать свое присутствие, а приказы капитана Добряка (высказанные с намеренной небрежностью и нечеткостью, похожие на хлипкий настил над полной гадюк ямой), кажется, требуют преследовать недоносков скрытно.
К тому же он кое-что открыл. Синн вовсе не немая. Просто упрямая телка. И она втюрилась в Гриба, да как сладко — она сладка как смола, затягивающая веточки и насекомых, взрослый мужчина готов от такой растаять и стечь в бездонное море сентиментальности — а вот дети просто играют. Вполне возможно, их игра закончится убийством.
Да, Прыщ отлично помнит об этой разнице. Он помнит детство во всех деталях; сумей он вернуться в прошлое, дал бы вертлявому свинтусу хорошую затрещину, и поглядел в ошеломленное, обиженное лицо, и сказал бы как-то так: «Привыкай, маленький Прыщ. Однажды ты встретишь человека по прозвищу Добряк…»
Ну, так или иначе, мышки заползли в Дом Азата. Может быть, что-то внутри о них позаботится, подарив ему достойное завершение бессмысленного задания. Гигантская десятитысячелетняя нога опускается, раз и два. Хрясть, шмяк, словно раздавили вонючие ягоды. Гриб стал пятном, а Синн — комком.
«Боги, нет, что за гадость!» Ругаясь под нос, он пошел за ними.
Впоследствии он понял, что должен был заметить проклятое гнездо ос. Хотя бы на пороге должно оно было привлечь его внимание! Вместо этого он вляпался в гнездо лбом.
Узнавание, понимание и затем — вполне обоснованная слепая паника.
Прыщ вихрем развернулся и побежал.
Тысяча или еще больше разгневанных ос составили ему эскорт.
Шесть жал могут повалить коня. Он завопил, когда огонь вспыхнул на загривке. И снова, когда второе жало впилось в правое ухо.
Он махал руками. Там, где-то впереди, должен быть канал — они же пересекали мост. Там, слева.
Еще один мучительный взрыв — около локтя.
«Забудь про канал! Тебе нужен целитель! Скорее!»
Он уже не мог слышать жужжания; все начало расплываться перед глазами, тьма сочилась из теней, мутные огни за окнами кололи его в глаза. Ноги отказывались двигаться.
«Туда, в Малазанские Казармы.
Мертвяк. Или Эброн».
Он шатался, он с трудом сфокусировал взгляд на воротах — он хотел позвать охраняющих вход солдат, но язык вспух и забил рот. Ему трудно дышать. «Беги…
Не осталось времени…»

* * *

— Что это было?
Гриб вышел из коридора, покачал головой: — Кто-то. Разбудил ос.
Они стояли в главной палате — у стены огромный камин, по сторонам старомодные кресла; сундуки и ящики расставлены у другой стены. У третьей стены, что напротив камина, виднелась резная кушетка под выцветшим гобеленом. Подробности с трудом можно было различить в зернистой полутьме.
— Нам нужен фонарь или лампа, — сказала Синн. — Потому что, — добавила она колко, — я не могу пользоваться магией…
— А может, и можешь, — подумал вслух Гриб. — Мы уже не во дворе. Тут нет никакого… присутствия. Дом по-настоящему мертв.
Торжественным жестом Синн пробудила угли очага. Пламя было до странности тусклым, его языки имели голубой или зеленоватый оттенок.
— Слишком легко для тебя, — сказал Гриб. — Я даже не заметил садка.
Синн промолчала. Она пошла изучать гобелен.
Гриб пошел за ней.
Как и следовало ожидать, там была изображена батальная сцена. Кажется, герои могут существовать лишь в окружении смерти. Едва различимые на потускневших нитях вооруженные рептилии сражались с Тисте Эдур и Анди. Затянутое дымом небо полнилось летающими крепостями — почти все пылали — и драконами. Некоторые из драконов выглядели огромными, в пять или шесть раз больше остальных, хотя находились они в отдалении. Сцену обрамляли языки пламени. Обломки крепостей падали на головы солдат враждующих отрядов. Всюду виднелись сцены резни и безжалостного истребления.
— Чудесно, — мурлыкнула Синн.
— Проверим башню, — предложил Гриб. Вся эта огненная картина напомнила ему И’Гатан, то, как он увидел выходящую из огня Синн. Она могла бы участвовать в той давней битве. Он боялся, что если вглядеться в гобелен пристальнее — заметишь ее среди сотен извивающихся фигурок: на круглом лице довольное выражение, темные глаза удовлетворенно сверкают.
Они пошли в квадратную башню.
Снова оказавшись в коридоре, Гриб помедлил, чтобы глаза привыкли к полутьме.
Через мгновение зеленое пламя выплеснулось из только что покинутой палаты, растягиваясь по полу, подбираясь все ближе.
Синн усмехалась, озаренная зловещим сиянием.
Пламя следовало за ними по перекошенным ступеням на верхний этаж. Там не было мебели. Под выбитым, затянутым паутиной окном валялся высохший труп. Гриб сразу заметил необычность строения костяка: лишние суставы около колен, лодыжек, локтей, плеч. Даже грудина имела горизонтальное сочленение, как и выступающие вперед ключицы.
Кожа существа была до странности белой, безволосой; Гриб знал, что если он склонился и коснется тела — оно рассыплется прахом.
— Форкрул Ассейл, — шепнул он.
Синн взвилась: — Откуда ты узнал? Как ты вообще все узнаешь?
— На гобелене внизу, — пробормотал он, — были ящеры. Я думаю, это К’чайн Че’малле. — Он поглядел ей в глаза, дернул плечом. — Этот Азат не умер. Просто… ушел.
— Ушел? Как?
— Думаю, он просто вышел вон. Вот как.
— Откуда тебе знать! Как ты можешь утверждать такое?
— Спорим, Быстрый Бен тоже знает?
— Знает что? — раздраженно зашипела она.
— Это. Всю истину.
— Гриб…
Он спокойно встретил яростный взор девушки. — Ты, я, Азат. Все меняется, Синн. Все меняется.
Ее изящные руки сжались в кулаки. Пламя выбилось из каменного пола, облизало косяки, затрещало, выбрасывая искры.
Гриб фыркнул: — У тебя даже огонь говорит…
— Он еще может кричать, Гриб.
Гриб кивнул: — Так громко, что сломает мир.
— Я могла бы, ты сам знаешь, — сказала она неожиданно громко, — просто чтобы поглядеть, что получится. На что я способна.
— И что мешает?
Она скорчила гримасу, отвернулась. — Ты можешь закричать в ответ.

* * *

Теол Неповторимый, Король Летерийский, вступил в комнату и, раскинув руки, закружился. Широко улыбнулся Баггу: — Что думаешь?
Лакей держал в коротких стертых пальцах бронзовый горшок. — Вы взяли урок танцев?
— Нет, смотри на одеяло! Любимая супруга начала его подшивать — видишь, вон шов над левым коленом?
Багг чуть склонился. — А, вижу. Очень мило.
— Очень мило?
— Ну, я не могу понять, зачем там шов.
— И я. — Теол замер. — Она не так уж хороша, да?
— Нет, она ужасна. Но ведь она академик…
— Точно, — согласился Теол.
— В конце концов, имей она опыт шитья и так далее…
— То никогда не пошла бы по ученой стезе?
— Считается, что люди, во всем ином бесполезные, становятся академиками.
— Ты высказал мои мысли в точности, Багг. Могу спросить, что не так?
— Не так?
— Мы знаем друг друга долгое время, — сказал Теол. — Мои чувства отточены до совершенства, они улавливают малейшие колебания твоих настроений. Талантов у меня мало, но, скажу без ложной скромности, мне дано снимать с тебя точную мерку.
— Да, — вздохнул Багг, — впечатляет. Как вы поняли, что я огорчен?
— Кроме того, что ты бранил мою супругу?
— Да, кроме того.
Теол кивнул, указывая на горшок в руках Багга. Тот опустил глаза — чтобы увидеть, что это уже не горшок, а уродливая кучка смятого металла. Он со вздохом позволил бывшему горшку упасть на пол. Звон огласил комнату.
— Тонкие детали, — говорил Теол, поправляя складки Королевского Одеяла. — Нечто, о чем можно сообщить моей жене… случайно, разумеется, на бегу. На быстром бегу, в полной готовности отступить — ведь у нее в руках будут острейшие иголки.
— Малазане. Или скорее один малазанин. С разновидностью Плиток в потных руках. Могучей разновидностью. Это не шарлатан, это адепт потрясающей силы.
— И он готов разбросить Плитки?
— Деревянные карты. Весь остальной мир отказался от Плиток, государь. Они называются Колодой Драконов.
— Каких это драконов?
— Не спрашивайте.
— Ну, неужели тебе некуда спрятаться, о жалкий и хилый Старший Бог?
Багг состроил кислую гримасу: — Вряд ли. Но это не единственная проблема. Есть еще Странник.
— Он еще здесь? Его не видели несколько месяцев…
— Колода представляет для него угрозу. Он может быть против ее раскрытия. Может сделать что-то опасное.
— Гмм. Малазане наши гости, и раз они оказались под угрозой, подобает их защитить или, если мы не в силах, хотя бы предостеречь. Если и этого не сможем, остается бежать.
— Да, государь, возможно, так будет мудрее.
— Бежать?
— Нет, предостеречь.
— Я пошлю Брюса.
— Бедный Брюс.
— Ну, разве я виноват? Бедный Брюс, это точно. Пора бы ему заслужить свой титул, каким бы он ни был, а я в данный момент не припоминаю. Что меня больше всего бесит — так это его бюрократическая натура. Таится в темноте конторы, безликий работник, прячется туда и сюда, едва ответственность постучится в дверь. Да, я не могу терпеть такого человека, брат он или нет…
— Государь, вы поставили Брюса над армией.
— Неужели? Разумеется, поставил. Поглядим, как он теперь спрячется.
— Он ожидает вас в тронном зале.
— Ну, он не дурак. Понимает, что загнан в угол.
— Ракет тоже там, — сообщил Багг, — с петицией от Гильдии Крысоловов.
— Петицией? Насчет чего — умножения крыс? Вставай, старый друг, пришло время встретиться с народом. А всё это королевское величие — штука весьма утомительная. Зрелища, парады, десятки тысяч обожающих меня подданных…
— Вы еще не устраивали зрелищ и парадов, государь.
— А они уже обожают.
Багг встал и пошел перед королем Теолом через комнату, в коридор и в тронный зал.
Там их поджидали только трое: Брюс, Ракет и королева Джанат. Теол приблизился к Баггу, когда всходил на престол. — Видишь Ракет! Обожает! Что я говорил?
Король воссел на трон и улыбнулся королеве, уже занявшей второй трон, слева. Откинулся на спинку, вытянул ноги…
— Не надо, брат, — сказал Брюс. — Вид отсюда…
Теол выпрямился. — Уф, самый что ни на есть королевский.
— Насчет этого, — начала Ракет.
— С облегчением вижу, что ты сбросила бесчисленные стоуны веса, Ракет. Весьма рад. Насчет чего?
— Обожания, о котором вы шептались с Баггом.
— А я думал, у тебя петиция.
— Я желаю спать с вами. Я желаю, чтобы вы обманывали жену, Теол. Со мной.
— Это и есть петиция?
— А что, плохая?
Королева Джанат сказала: — Меня не обманешь. Обманывать нужно было за спиной. Хитрость, уловки, измена. А я, между прочим, сижу здесь, Ракет.
— Точно так. Давайте без мрачных деталей. Свободная любовь для всех. — Она улыбнулась Теолу. — Особенно для вас и меня, сир. Ну, не совсем свободная, ведь я ожидаю, что вы оплатите ужин.
— Не могу, — сказал Теол. — Никто больше не хочет моих денег, хотя они у меня есть. Вот так всегда. К тому же… публичная измена Короля? Что за пример я подам?
— Вы носите одеяло, — указала Ракет. — Какой в этом пример?
— Ну… пример возвышенного апломба.
Брови ее взлетели: — Почти все взирают на ваш апломб с ужасом, государь. Но не я, — добавила она с обольстительной улыбкой.
— О боги, — вздохнула, потирая лоб, Джанат.
— Ну что это за петиция? — воскликнул Теол. — Ты же не Гильдию представляешь, а только себя?
— Не только. Я желаю упрочить наши связи. Как знают все, секс — это клей, удерживающий общество от рассыпания, и я подумала…
— Секс? Клей? — Теол подался вперед. — Теперь я заинтригован. Но давай отложим твое дело на миг. Не издать ли нам указ: Король будет иметь секс с каждой могущественной женщиной королевства? Только нужно будет доказать, что она именно женщина, изобрести некий способ проверки. Пусть потрудятся Королевские Инженеры.
— Зачем останавливаться на могущественных женщинах, — спросила супруга Джанат. — Не забывай о могучей скотине в домохозяйствах. И как насчет аналогичного указа насчет королевы?
Багг подал голос: — Было некогда племя, в котором король и королева имели право первой ночи на каждую невесту и жениха соответственно.
— Правда?
— Нет, Ваше Величество, — признался Багг. — Я только что придумал.
— Я могу записать это в историю, если хочешь, — сказала Джанат с плохо скрываемым нетерпением.
Теол скорчил гримасу: — Моя супруга ведет себя неподобающе.
— Я только кинула монетку в кучу дурацкого идиотизма, любимый супруг. Ракет, нам с тобой нужно посидеть вдвоем, потолковать.
— Никогда не общаюсь с женщинами. — Ракет выпрямилась, вздернула подбородок.
Теол хлопнул в ладоши. — Ну, еще одна аудиенция окончена! Чем займемся? Я намерен пойти в постель. — Он метнул взгляд на Джанат. — Разумеется, в компании дражайшей супруги.
— Мы еще не ужинали, супруг.
— Ужин в постель! Можем пригласить и… нет, нет, вычеркните это.
Брюс выступил вперед.
— Насчет армии…
— О, ты всегда насчет армии. Закажи больше сапог.
— Вот именно. Нужно больше денег.
— Багг, дай ему больше денег.
— Сколько, государь?
— Сколько нужно на сапоги и так далее.
— Не в сапогах дело, — сказал Брюс, — а в обучении.
— Солдаты обучаются без сапог? Необычайно.
— Я хочу использовать расквартированных в городе малазан. Этих «морских пехотинцев» и их тактику. Я намерен заново изобрести все военное дело Летера. Нанять малазанских сержантов.
— Адъюнкт сочтет это приемлемым?
— Сочтет. Солдаты скучают, а это всегда нехорошо.
— Воображаю. Мы знаем, куда они уходят?
Брюс нахмурился: — Меня спрашиваешь? Почему не спросить ее?
— Ага, вот и готова повестка следующей встречи.
— Мне предостеречь Адъюнкта? — спросил Багг.
Теол потер подбородок, кивнул: — Это было бы мудро, Багг. Да. Весьма мудро. Что же, дела закончены.
— Как насчет моей петиции? — требовательно спросила Ракет. — Я приоделась и всё такое.
— Буду иметь в виду.
— Отлично. А пока что — как насчет Королевского Поцелуя?
Теол заерзал на троне.
— Весь апломб сдулся, супруг? Ясно, что он лучше тебя знает границы моего терпения.
— Ну хотя бы, — сказала Ракет, — Королевские Объятия?
— Есть идея, — предложил Багг. — Поднять налоги на гильдии.
— Чудесно, — бросила Ракет. — Я ухожу. Очередной проситель отвергнут королем. Толпа станет еще более беспокойной.
— Какая толпа?
— Та, которую я соберу.
— Не соберешь.
Женщина скривилась: — Толпа опасна, Ваше Величество.
— Ох, поцелуй ее и обними, супруг. Я отвернусь.
Теол резко вскочил — и ту же сел снова. Моментик, — пропыхтел он.
— Вот и новая регалия — Королевское Достоинство, — прокомментировал Багг.
Но Ракет улыбнулась: — Будем считать это долговой распиской.
— А толпа?
— Чудесным образом рассосалась, исчезла как сонный вздох, о Канцлер или кто ты там.
— Я Королевские Инженеры. Да, сразу все. И еще Казначей.
— И Смотритель Плевательниц, — добавил Теол.
Все наморщили лбы.
Багг скривился: — Я был так приятно отвлечен — и вдруг такое. От вас!
— Что-то не так? — вмешался Брюс.
— Ах, брат, мы должны послать тебя к Адъюнкту с предостережением.
— О?
— Багг?
— Я иду с вами, Брюс.
Когда мужчины ушли, Теол поглядел на Джанат — и на Ракет — обнаружив, что обе все еще хмурятся. — Ну?
— Что-то, что мы должны знать? — спросила Джанат.
— Да, — сказал Ракет. — Ради Гильдии Крысоловов, разумеется.
— Не совсем, — ответил Теол. — Маловажный вопрос, уверяю вас. Кое-что насчет разгневанных богов и разрушительных гаданий. А теперь пора переходить к Поцелую и Объятиям… нет, погодите. Сначала вздохну поглубже. Моментик… еще один…
— Может, поговорим о моем вышивании?
— Да, это было бы идеально. Начинай. А ты, Ракет, сядь поближе.

* * *

Лейтенант Прыщ открыл глаза. Точнее, попытался, чтобы обнаружить, что они опухли. Сквозь мутные щелки он увидел нависшую сверху фигуру. Лицо натийца, задумчивое.
— Узнаете меня? — спросил натиец.
Прыщ попытался ответить, но кто-то сдавил ему челюсти. Он кивнул, узнав при этом, что шея раздулась в два раза толще обычного. Или так, подумалось ему, или голова сжалась.
— Мулван Бояка. Взводный целитель. Будете жить. — Натиец распрямил спину и сказал кому-то еще: — Будет жить, сэр. Но пользы от него не будет еще несколько дней.
Капитан Добряк появился в поле зрения. Костистое, угловатое лицо, как и всегда, было украшено выражением презрительного равнодушия. — За такое, лейтенант Прыщ, попадете в рапорт. Преступная глупость, недостойная офицера.
— Тут таких целая куча, — пробормотал уходящий целитель.
— Вы что-то сказали, солдат?
— Нет, сэр.
— Наверное, слух ухудшился.
— Так точно, сэр.
— Намекаете, что у меня плохой слух, солдат?
— Никак нет, сэр!
— А я уверен.
— Ваш слух идеален, капитан. Я уверен. Примите это как… гм… заключение целителя.
— Скажите, — продолжал Добряк, — есть ли средство от редеющих волос?
— Сэр? А, разумеется, есть.
— И какое?
— Побриться налысо, сэр.
— Кажется мне, что вам нечем заняться, целитель. Посему проследуйте в место расположения взводов вашей роты и займитесь жалобами солдат. Да, еще и вшей изгоните. И проверьте мужчин на наличие кровавых волдырей на мошонках — уверен, это симптом опасных заболеваний.
— Кровавых волдырей сэр? На мошонках?
— Похоже, плохой слух у вас, а не у меня.
— Гм… в них нет ничего особенно опасного, сэр. Только не протыкайте, или кровь потечет чертовской струей. Это от долгой езды в седле, сэр.
— И точно.
— Целитель, почему вы еще здесь?
— Простите, сэр! Бегу!
— Буду ожидать подробного отчета о состоянии вверенных вам солдат.
— Так точно, сэр! Иду проводить мошоночную инспекцию!
Добряк снова склонился над Прыщом: — Вы даже говорить не можете, так? Нежданная милость. Шесть ужалений черных ос. Вы должны были умереть. Почему не исполнили? Да ладно. Похоже, недоносков вы потеряли. Придется спустить с цепи овчарку, пусть ищет. Сегодня же ночью. Выздоравливайте поскорее, лейтенант, мне еще нужно шкуру с вас содрать.

* * *

Оказавшись вне помещения, Мулван Бояка чуть постоял, а затем торопливо направился к своим товарищам в одну из спален. Он вошел в комнату, оглядел скопище солдат, валявшихся на койках или бросавших кости, и наконец заметил сморщенное черное лицо Непа Борозды, с мрачной улыбкой на губах сидевшего скрестив ноги.
— Я знаю, что ты сделал, Неп!
— Э? Уйди-т от мня!
— Ты проклял Добряка, так? Кровавые волдыри на яйцах!
Неп кудахтнул: — Черны липки пятна тож, хе!
— Прекращай. Хватит этого, понял?
— Слишкм пздно! Они уж наросли!
— А вдруг он случайно узнает, кто виноват?..
— Не смей! Свин! Натий фрупаль! Ву бут бу вут!
Мулван непонимающе выпучил глаза на старика. Метнул взгляд и на Шелкового Ремня, развалившегося на соседней койке: — Что это он сказал?
Дальхонезец лежал, закинув руки за голову. — Худ знает. Думаю, какое-то шаманское наречие. Готов спорить, это порча.
Натиец сверкнул глазами на Непа: — Наведи порчу, и я вскипячу твои кости, кислая слива. Ну-ка, отстань от Добряка, или я расскажу Бадану.
— Бадна здесь нету, а?
— Он вернется.
— Паль!

* * *

Никто не стал бы клясться, что Преда Норло Трамб — самый восприимчивый из людей; шестеро летерийских стражников, что были сейчас под его командой, пытались спрятаться за спиной начальника, подозревая, что глупость Трамба будет стоить им жизни.
Норло раздраженно скалился на дюжину всадников. — Война есть война, — твердил он, — а мы были на войне. Люди умерли, не так ли? Такие деяния не должны оставаться безнаказанными.
Чернокожий сержант сделал едва заметный жест закованной в перчатку рукой, и на стражу нацелились арбалеты. Он сказал на грубом летерийском: — Еще один раз. Последний раз. Они живы?
— Разумеется, живы, — фыркнул Норло Трамб. — Мы тут свое дело знаем. Но, видишь ли, их приговорили к смертной казни. Мы только ждем чиновника Королевской Адвокатуры, чтобы он поставил печати на приказы.
— Никаких печатей, — сказал сержант. — Никакой казни. Отпустите их. Мы заберем.
— Даже если их преступления прощены, — упрямо ответил Преда, — мне нужна печать на соответствующем приказе.
— Отпустите их всех. Или мы вас перебьем.
Преда выпучил глаза, повернулся к подчиненным. — Оружие наголо, — рявкнул он.
— Ни шанса, — сказал страж ворот Фифид. — Господин, едва мы схватимся за мечи, как будем убиты.
Лицо Трамба потемнело даже в тусклом свете фонарей. — Ты только что заслужил суд трибунала, Фифид…
— Хотя бы еще подышу, — ответил тот.
— Остальные?
Стражники молчали. Оружие оставалось в ножнах.
— Выдавай их, — зарычал с коня сгорбившийся сержант. — Хватит нежностей.
— Послушайте этого тупого неразумного иноземца! — Норло Трамб повернулся к малазанину спиной. — Я намерен внести официальный протест в Королевский Суд. Вы ответите за угрозы…
— Ну.
Слева от сержанта с коня соскользнул юный, до странности женоподобный воин, положил ладони на рукояти двух огромных фальшионов. Темные, блестящие глаза смотрели томно, словно он еще не вполне проснулся.
Но тут червь сомнения защекотал наконец шею Трамба. Он облизал внезапно пересохшие губы: — Спенсерд, проведи этого малазанского… гм, воина к камерам.
— И? — спросил стражник.
— И освободи заключенных, разумеется!
— Слушаюсь, господин!
Сержант Бадан Грук позволил себе чуть слышно вздохнуть — так, чтобы никто не заметил — и с облегчением стал смотреть, как летериец ведет Смертоноса к тюремному блоку, что виднеется у стены казарм.
Остальные моряки неподвижно сидели на лошадях, но Бадан почти что носом чуял их напряжение. У самого пот течет под кольчугой. Нет, ему не нужны никакие сложности. Особенно кровавая баня. А проклятый Преда с мозгами землеройки чуть не дошел до края. Сердце тяжело стучало в груди. Он заставил себя взглянуть назад, на своих солдат. Круглое лицо Досады стало красным и потным, однако она подмигнула ему, прежде чем поднять арбалет, уперев приклад в пухлое бедро. Релико поместил свой самострел на сгиб локтя, а вторую руку протянул к Больше Некуда — тот только сейчас сообразил, что во дворе казарм что-то пошло не так, и теперь озирается в поисках врагов, которых нужно будет убивать (только задайте правильное направление!) Кони Накипи и Мёда стоят бок о бок, тяжелые штурмовые арбалеты саперов нацелены Преде точно в грудь — но дурак этого даже не замечает.
Прочие солдаты остались у входа; настроение у всех дурное, ведь их вытащили с веселой пирушки в Летерасе.
В тюремном блоке клацнула тяжелая дверь.
Все — и малазане и летерийцы — устремили взоры на четырех медленно вышедших людей. Смертонос почти нес подопечную, да и летериец Спенсерд сгибался под тяжестью. Вызволенные из камер пленницы оказались в плохом состоянии.
— Тише, Большик, — пробормотал Релико.
— Но это… эти… я ж их знаю!
Панцирник тяжко вздохнул: — Мы все знаем, Большик.
На пленницах не было следов пыток или побоев. На грань смерти их поставило простое небрежение. Самая эффективная пытка из возможных.
— Преда, — тихо произнес Бадан Грук.
Норло Трамб повернул лицо: — Теперь что?
— Их не кормили?
— Заключенные получают урезанный рацион. Боюсь, что…
— Как долго?
— Ну, я уже сказал, сержант, мы ждем прибытия Королевского Адвоката уже больше месяца…
Два арбалетных болта просвистели у головы Преды, начисто срезав оба уха. Он завопил от внезапной боли и тяжело шлепнулся на задницу.
Бадан ткнул пальцем в съежившуюся стражу: — Никому не шевелиться! — Затем он развернулся в седле, сверкнув глазами на Накипь и Мёда: — Даже не думайте перезаряжать! Тупоголовые саперы!
— Прости, — ответила Накипь. — Думаю, у нас обоих… пальцы затекли. — Она пожала плечами.
Мёд передал ей свой арбалет и слез с коня. — Пойду подберу болты. Кто-то видел, куда они отскочили?
— Оба упали между вон теми домами, — сказал Релико, показав направление подбородком.
Потрясение Преды перешло в ярость. Он с трудом встал на ноги; с остатков ушей текла кровь. — Попытка убийства! Я увижу вас под арестом! За такое поплаваете в канале!
— Ихняя не понимать, — сказал Бадан Грук. — Превалак, приведи запасных лошадей. Надо было взять Бояку, они же едва идти могут. Поддерживайте их на пути назад. Едем медленно.
Он смотрел на женщин, тяжело опиравшихся на освободителей. Сержант Смола и ее сестрица, Целуй-Сюда. Похожи на грязные подштанники самого Худа. Но живые. — Боги подлые, — шепнул он сам себе. — Они живы.

* * *

— Ай! Лапка отвалилась!
Банашар неподвижно сидел в кресле, следил, как скелет мелкой ящерицы кружится по полу, дергая единственной лапой.
— Телораст! На помощь!
Вторая рептилия восседала на подоконнике и смотрела вниз, покачивая головой, словно отыскивая совершенный угол зрения. — Бесполезно, Кодл, — сказала она наконец. — Так ты никуда не убежишь.
— А мне нужно убежать!
— От чего?
— От факта отпадения моей лапки!
Телораст поскакала по подоконнику, чтобы оказаться поближе к Банашару. — Жрец, промокший от вина, хшш! Погляди сюда, в окно! Это я, та, что поумнее. Та, что поглупее, на полу. Видишь? Ей нужна твоя помощь. Нет, умной ты ее не сделаешь, но не об этом речь. Дело касается лапы, видишь? Веревочка из кишок или чего-то другого перетерлась. Она изувечена, беспомощна, бесполезна. Она кружит кругами, а это нам очень обидно. Понимаешь? О Глист Богини Червей, о Беглец от убивающей поклонников безглазой земной твари! Банашар Пьяница, Банашар Мудрец, Банашар мудростью опьяненный! Прошу, смилуйся и почини лапу моей спутницы, моей милой сестрицы, той, что поглупее.
— Ты сама можешь догадаться, что я отвечу, — сказал Банашар. — Слушай, если жизнь — шутка, то какая шутка? Веселое ха-ха? Или что-то вроде «ой, я сейчас пукну»? Это умная шутка или тупая, та, которую повторяют и повторяют, пока не пропадает всякий след веселья? От этой шутки смеются или рыдают? Сколько раз мне задавать один и тот же вопрос?
— Уверена, добрый господин, ты изобретешь еще сто вопросов. Изгнанный, опозоренный, лишенный сущности жрец. Видишь те нитки? На оторванной лапе… ох, Кодл, ты прекратишь вертеться?
— Я привык смеяться, — бормотал Банашар. — Много. Разумеется, это было до того, как я решил стать священником. Увы, в таком решении нет ничего смешного, как и в жизни святоши. Годы и годы жалких размышлений, ритуалы, церемонии, упорные упражнения в магии. А Осенняя Змея, она же просто терпела нас. А потом выдала заслуженную награду… жаль, я опоздал к раздаче.
— Жалкий обломок бесполезной учености, не будешь ли так любезен — да, протяни руку, вниз и влево, еще чуть дальше. Ах! Ты взял ее! Сустав! Нитка! Кодл, слушай — смотри — прекрати вертеться сейчас же! Спасение уже близко!
— Не могу! Все перекосилось! Мир падает в Бездну!
— Забудь обо всем. Видишь? У него твоя лапа. Он смотрит на нитку! Мозги шевелятся!
— Там были канавки, — сказал Банашар. — Под алтарем. Чтобы собирать кровь в амфоры — видишь ли, мы ее продавали. Забавно, какую дрянь готовы покупать люди.
— Что он делает с моей лапкой!?
— Пока ничего. Слушай, я думаю. И думаю. Он всякий разум растерял, это ясно. У Апсалар, которая не Апсалар, в мочке левого уха было больше ума, чем в этом маринованном червяке. Но забудь! Кодл, используй локти и ползи к нему — хватить дергать лапой! Хватит!
— Не могу! — тоненько провизжала та.
Кодл дергалась, описывая круг за кругом.
— Старая кровь наружу, блестящие монеты внутрь. Мы смеялись, но это не был добрый смех. Скорее неверие, немалый цинизм, презрение к врожденной глупости народа. Так или иначе, мы скопили сундуки и сундуки богатств, больше, чем вы можете вообразить. Подвалы лопались. Клянусь, на такое можно было купить много смеха. А кровь? Что же, любой жрец вам скажет: кровь дешева.
— Прошу, ох прошу, яви милосердие, столь презираемое твоей бывшей Госпожой. Плюнь ей в глаза и помаши рукой на прощание! Тебя ждет щедрая награда, поверь! Щедрая!
— Богатства. Бесполезные.
— Награда иного рода, уверяю тебя. Существенная, значительная, ценная, пришедшая как раз вовремя.
Он оторвался от созерцания лапы, взглянул на Телораст.
Скелет качал головой. — Сила, друг мой. Больше силы, чем ты сможешь вообразить…
— Весьма сомневаюсь.
— Сила делать что захочешь, с кем захочешь и когда захочешь! Сила хлещущая, переливающаяся через край, оставляющая обширные мокрые пятна! Да, ценная награда!
— А если я тебя на слове поймаю?
— Слово мое крепко как лапа, которую ты так крепко держишь!
— Сделка заключена, — сказал Банашар.
— Кодл? Слышала?
— Слышала. Ты сошла с ума? Мы не будем делиться! Никогда не делились!
— Тише! Он слышит!
— Заключена, — повторил Банашар, распрямляя спину.
— Оййй! — завыла, кружась еще быстрее, Кодл. — Ты нас подставила, Телораст! Только что! Оййй, смотри, я не могу!
— Пустые обещания, Кодл. Обещаю!
— Заключена, — в третий раз сказал Банашар.
— Ай! Трижды! Мы обречены!
— Расслабься, ящерица, — сказал Банашар, склоняясь и хватая вертлявую тварь, — скоро снова танцевать будешь. И, — добавил он, поднимая Кодл повыше, — я тоже.
Держа в руках ящерицу и оторванную лапу, Банашар поглядел на молчаливого гостя. Тот сидел в тени, блестя единственным глазом. — Ладно, — сказал Банашар. — Теперь я выслушаю тебя.
— Польщен, — мурлыкнул Странник. — Времени у нас мало.

* * *

Лостара Ииль сидела на краю кровати; на ее коленях стояла бадейка с песком. Она погрузила клинок в тыкву со срезанной верхушкой, чтобы смазать железо маслянистой мякотью, а затем положила кинжал в песок, принявшись отчищать.
Она трудилась над клинком уже два звона. До этого были другие обработки. Больше, чем можно сосчитать.
Все твердили ей, что более чистого лезвия и найти невозможно… но сама она все еще видела пятна.
Пальцы ее стерлись, покрылись ссадинами. Кости ломило. В последние дни пальцы болели все сильнее, словно нечто проникло в плоть сквозь кожу и начало превращать ее в камень. Наступит время, когда она вообще перестанет их ощущать, и руки повиснут бесполезными палицами. Но нет, не бесполезными. Ими можно молотить мир. Если бы в этом была хоть какая польза…
О дверь ударилась рукоять меча; миг спустя вошла капитан Фаредан Сорт. Отыскала глазами Лостару. — Адъюнкт ожидает вас, — сказала женщина бесцветным тоном.
«Итак, время». Лостара Ииль схватила тряпицу и вытерла лезвие. Капитан стояла в дверном проеме и смотрела. Лицо ее было непроницаемым.
Лостара встала, вложив кинжал в ножны, и надела плащ. — Вы будете меня конвоировать? — спросила она, направляясь к двери.
— Один беглец у нас уже есть, — сказала Сорт, зашагав почти за спиной Лостары.
— Вы что, шутите?
— Не совсем. Но я буду сопровождать вас этой ночью.
— Зачем?
Фаредан Сорт не ответила. Они дошли до украшенных резьбой двойных красных дверей, отмечавших конец коридора. Капитан открыла двери.
Лостара Ииль вошла в комнату. Потолок жилища Адъюнкта — штаб-квартиры и личных покоев одновременно — был переплетением выступов, сводов и овальных балок. Он весь зарос пыльными паучьими сетями; мертвые мухи висели на паутинках, качаясь под дуновениями сквозняков. Под центральным, до странности неровным куполом поставили большой прямоугольный стол и дюжину высоких кресел. Напротив двери стену прорезали высокие окна; их пересекала платформа с балюстрадой. В-общем, на вкус Лостары это было самое непонятное помещение из ею виденных. Летерийцы называли его Великим Лекционным Медиксом, это был самый большой зал колледжа, ставшего жилищем малазанских офицеров и штабом армии.
Адъюнкт Тавора стояла на платформе и напряженно рассматривала что-то сквозь толстое стекло.
— Вызывали, Адъюнкт.
Тавора сказала, не поворачиваясь: — На столе лежит табличка, капитан. На ней вы найдете имена тех, что должны присутствовать на чтении. Поскольку некоторые могут оказать сопротивление, капитан Сорт сопроводит вас в казармы.
— Ясно. — Лостара подошла к столу и взяла табличку. Пробежала глазами ряд имен на золотистом воске. Брови ее взлетели: — Адъюнкт? Этот список…
— Отказов не принимать, капитан. Исполняйте.
Снова оказавшись в коридоре, женщины замерли, увидев приближающегося летерийца. Скромно одетый, с длинным мечом в простых ножнах, Брюс Беддикт не был наделен потрясающей красотой; но ни Лостара, ни Фаредан не могли оторвать от него глаз. Даже случайно брошенный взгляд обречен был вернуться, притягиваемый чем-то неодолимым и неотразимым.
Они расступились, пропуская его.
Брюс остановился, отвесив короткий, но вежливый поклон. — Простите меня, — сказал он Лостаре. — Мне нужно поговорить с Адъюнктом, если это возможно.
Разумеется, — отвечала она, протягивая руку к двойной двери. — Просто войдите и назовитесь.
— Благодарю. — Мелькнула улыбка; он вошел в комнату, закрыв двери.
Лостара вздохнула.
— Да, — согласилась Фаредан Сорт.
Через мгновение они ушли.

* * *

Едва Адъюнкт повернулась, Брюс Беддикт поклонился и сказал: — Адъюнкт Тавора, приветствия и пожелания всего доброго от Короля.
— Постарайтесь донести до него мои ответные теплые слова, сэр.
— Постараюсь. Мне приказано довести до вас предостережения, Адъюнкт, касательно предстоящего ночью гадания.
— Должна спросить: какое именно предостережение и от кого?
— Есть один Старший Бог, — отвечал Брюс, — традиционно превращающий королевский двор Летераса в свой храм, так сказать. Он делает это уже бесчисленное число лет. Он чаще всего действует в качестве консорта Королевы, и всем знакомо его имя — Турадал Бризед. Разумеется, почти всегда его подлинная сущность никому не известна… но нет сомнений, он Старший Бог, известный как Странник, Владыка Плиток. Как вы знаете, это летерийское подобие вашей Колоды Драконов.
— Ага, начинаю понимать.
— Все верно, Адъюнкт.
— Этот Странник готов увидеть в гадании на Колоде вызов, узурпацию.
— Адъюнкт, реакция Старшего Бога непредсказуема, в особенности реакция Странника, ведь он сложным и тесным образом связан с судьбой и случаем.
— Могу я побеседовать с Турадалом Бризедом?
— Старший Бог не являлся в этом облике со времени правления императора; его не видят во дворце. Но меня заверяли, что он близко — возможно, его пробудили ваши намерения.
— Интересно, кто же во дворце способен выяснить подобное?
Брюс неловко пошевелился. — Это, скорее всего, Багг.
— Канцлер?
— Если вы знаете его лишь в этой роли… да, Канцлер.
Во время разговора она стояла на помосте, но теперь спустилась на четыре ступени и подошла ближе. Бесцветные глаза впились в Брюса. — Багг. Один из моих Верховных Магов находит его… как он выразился? Восхитительным. Но ведь Быстрый Бен склонен к необычным, зачастую сардоническим заявлениям. Ваш канцлер еще и Цеда — ведь так здесь именуют Верховных Магов?
— Было бы разумным рассматривать его именно так, Адъюнкт.
Она о чем-то задумалась, затем сказала: — Я уверена в способности моих магов отразить почти любые угрозы… но со Старшим Богом они, похоже, не справятся. Как насчет вашего Цеды?
— Багга? Гм, ну… не думаю, что его очень пугает Странник. Увы, он намерен удалиться, если вы все же решитесь на гадание. Поэтому я и довожу до вас искреннее беспокойство Короля Теола относительно вашей безопасности.
Казалось, эти слова ее встревожили, ибо Тавора отвернулась и медленно обошла квадратный стол. Затем обернулась к Брюсу, встав по другую сторону стола. — Спасибо вам, Брюс Беддикт, — сказала она подчеркнуто официальным тоном. — К сожалению, я откладывала чтение Карт слишком долго. Нам необходимы указания и даже побуждения.
Брюс склонил голову набок. Что намерены делать эти малазане? Такой вопрос часто обсуждается при Дворе, а также, без сомнения, во всем городе. — Понимаю, Адъюнкт. Мы можем помочь еще чем-то?
Тавора нахмурилась: — Я уже не уверена, учитывая нежелание Цеды быть даже простым свидетелем.
— Он не желает, чтобы его присутствие повлияло на гадание. Я так подозреваю.
Адъюнкт открыла было рот, чтобы нечто сказать, но промолчала. Кажется, глаза ее чуть расширились… но она тут же отвернулась. — Тогда какие формы помощи вы можете предложить?
— Я готов предложить себя самого. Я Королевский Меч.
Она метнула на него удивленный взгляд: — Странник не пожелает вступить с вами в схватку, сэр?
Он пожал плечами: — По крайней мере, Адъюнкт, я смогу вступить с ним в переговоры, претендуя на некое знание, с уважением к его прошлому среди нашего народа и так далее.
— Вы готовы рисковать ради нас?
Брюс помедлил, ибо не любил лгать. — Риска нет, Адъюнкт, — выдавил он наконец.
И тотчас заметил в ее отвердевшем взоре неуклюжесть своей лжи. — Вежливость и честь требуют, чтобы я отклонила ваше великодушное предложение, сэр. Но, — тут же добавила она, — я должна опуститься до подлости и сказать, что ваше присутствие будет приветствоваться.
Он вновь поклонился.
— Если вам нужно довести всё до сведения Короля, время еще есть. Времени мало, но на короткую аудиенцию, надеюсь, хватит.
— Это не обязательно.
— Тогда прошу, налейте себе вина.
Он поморщился: — Благодарю, Адъюнкт, но с вином я покончил.
— Вон там, на столике, есть кувшин эля. Фаларского. Уверена, это чудесный напиток. Мне докладывали.
Он улыбнулся и заметил, что она вздрогнула — и ненадолго удивился, почему женщины так часто реагируют на его улыбку. — Да, я его попробую. Спасибо.

* * *

— Чего я не приемлю, — сказал он, — это самого факта твоего существования.
Мужчина напротив поднял голову. — Взаимно.
Таверна была переполнена, посетители явно относились к высшим, уставшим от привилегий классам общества. Груды монет, запыленные бутылки, сверкающие золотые кубки, головокружительная пестрота нарядов — почти все являют подобие Королевского Одеяла, хотя «костюм» включает еще и набедренную повязку. Некоторые молодые люди (чрезмерно надушенные) носят также шерстяные штаны, у которых одна штанина заканчивается над коленом.
В клетке около столика, за которым сидели двое малазан, две странные птицы обменивались гортанными комментариями, выдаваемыми неизменно равнодушным тоном. Птицы были размером со скворцов, с короткими клювами, перья желтые, а головы серые.
— Может и так, — сказал первый, пригубив душистое вино, — но мы все же разные.
— Тебе так кажется.
— Так и есть, вислоухий идиот. Во-первых, ты мертвый. Ты швырнул себе под зад треклятую долбашку. Одежда на тебе была вся рваная. Клочья одни. С пятнами сажи. Мне плевать, сколь хороши портняжки Худа, и сколько миллионов портняжек он уже проглотил — но никто не смог бы собрать ее, залатать. Да и швов нет. Значит, это прежняя твоя одежда. Как и ты.
— О чем ты, Быстрый? Я сложил себя воедино в подвалах Худа, так? Я помог самому Ганоэсу Парану, я ездил с экипажем трайгаллов. Мертвым ты тоже сможешь делать… разные штуки.
— Это зависит только от силы воли.
— Сжигатели возвысились, — подчеркнул Еж. — Стыди за это Скрипа, я ни при чем.
— Но ты же их посланник?
— Может быть. Не то чтобы я получал от кого-то приказ…
— Вискиджек?
Еж неловко заерзал, отводя взгляд. Дернул плечами: — Забавно всё это.
— Что это?
Сапер кивнул на клетку с птицами: — Это ведь джараки?
Быстрый Бен склонил голову, постучал по лбу костяшками пальцев. — Какая-то тайная подмога, может быть? Какое-то проклятие неуловимости? Или просто упрямая дурость, так хорошо нам знакомая?
— Ну вот. — Еж потянулся за элем. — Опять ты сам с собою.
— Ты ловко обходишь некоторые темы, Ежик. Есть тайны, которыми ты не делишься, и я нервничаю. И не только я…
— Скрип всегда нервничал от меня. Все вы. А дело всего лишь в потрясающем моем шарме и неземной прелести.
— Ловко, — повторил Быстрый Бен. — Я говорил об Адъюнкте.
— Ей-то чего нервничать? — удивился Еж. — Опять по кругу пойдем. Эту женщину понять невозможно — ты сам часто так говоришь, Быстрый. — Он склонился, прищуриваясь: — Услышал что-то новое? Насчет куда пойдем? Насчет что будем делать дальше, Худа ради?
Колдун выпучил глаза.
Еж хлопнул ладонью по столу, почесал ухо и удовлетворенно откинулся на спинку стула.
Миг спустя у стола остановились две женщины. Еж поднял взгляд, глаза его виновато забегали.
— Верховный Маг, сапер, — сказала Лостара Ииль. — Адъюнкт требует немедленного вашего присутствия. Извольте следовать за нами.
— Я? — спросил (точнее, почти взвизгнул) Еж.
— Первое имя в списке, — сурово улыбнулась Фаредан Сорт.
— Ну вот, допрыгался, — прошипел Бен.
Когда четверо иноземцев ушли, джарак сказал: — Чую смерть.
— Нет, не чуешь, — каркнул второй.
— Чую смерть, — настаивал первый.
— Нет. Это ты смертью пахнешь.
Через мгновение первый сунул голову под крыло, вытащил и сел ровно. — Прости.

* * *

Капитан Добряк и виканский пес Крюк, оскалив зубы, разглядывали друг дружку через виканский плетень.
— Слушай сюда, пес, — начал Добряк. — Я хочу найти Синн и Гриба. Любая попытка порезвиться, например вырвать мне горло, и я поколочу тебя. Морду в задницу засуну. Целиком. Потом отпилю голову и брошу в реку. Отрублю когти и продам злым ведьмам. Срежу шкуру полосками и наделаю гульфиков, какие прячут под койками келий некоторые жрецы — половые извращенцы. И все это я проделаю, пока ты еще жив. Я понят?
Губы на обезображенной, покрытой шрамами морде пса вздернулись ее выше, обнажая порезы от выщербленных клыков. Из щелей потекла розовая пена. Глаза Крюка пылали, словно два тоннеля в мир вождя демонов, в них кружилось буйное бешенство. Обрубок хвоста неистово дергался, словно пса пронизывали спазмы приятных мечтаний.
Добряк стоял, держа в руке плетеный ремень с петлей на конце. — Я хочу надеть это тебе на голову, пес. Только зарычи, и я вздерну тебя, и буду хохотать, видя как ты дергаешься. Скажу прямо: я изобрел сто новых способов убийства и ты испытаешь их на себе. Все сразу. — Он поднял поводок, показав псу.
Тусклый меховой шар, покрытый соринками и кусками грязи, тот, что лежал в углу загона — шар, который уже давно рычал — внезапно пришел в движение. Подпрыгнув несколько раз, он взметнулся в воздух, нацеливая в шею капитана крошечные, но острые зубки.
Добряк выбросил кулак, перехватив его в воздухе. Тихий хруст, щелканье ничего не поймавших челюстей — хенгезская комнатная собачка по кличке Мошка резко изменила направление полета, приземлилась подле Крюка, кувыркнулась и замерла, ошеломленно высунув розовый язык, тяжко вздыхая.
Взгляды капитана Добряка и Крюка так и не расплетались.
— Ох, забудем о поганом поводке, — сказал капитан, чуть помедлив. — Забудем Гриба и Синн. Пусть все будет как можно проще. Я сейчас вытащу меч и порублю тебя на куски, пес.
— Не надо! — сказал кто-то сзади.
Добряк обернулся и увидел Гриба, а также Синн за его спиной. Они стояли у входа в конюшни, изображая полнейшую невинность. — Как удобно. Адъюнкту вы нужны.
— Для чтения? — спросил Гриб. — Нет, мы не можем.
— Пойдете.
— Мы думали спрятаться в старом Азате, — сказал Гриб. — Но не получилось…
— Почему? — спросил Добряк.
Гриб потряс головой: — Мы не хотим идти. Будет… плохо.
Капитан показал им поводок с петлей: — Так или иначе, личинки.
— Синн сожжет вас в угольки!
Капитан фыркнул: — Она? По ее лицу кажется, скорее себя обмочит. Ну как, пойдем тихо-мирно или иначе? Вы ведь догадываетесь, какой способ мне больше по нутру?
— Этот Азат… — начал Гриб.
— Не наша проблема, — рявкнул Добряк. — Хотите похныкать — бегите к Адъюнкту.
Они пошли втроем.
— Знаете, вас все ненавидят, — сказал Гриб.
— И правильно, — ответствовал Добряк.

* * *

Она поднялась с кресла, поморщившись от боли пониже спины, и подошла к двери. Посетители выдавались редко — кроме назойливой повитухи, забегавшей то и дело, принося с собой облако дыма д’байанга, и старухи с ближней улочки, которая, завидев ее, предлагала выпечку. Для обоих было уже поздно, и громкий стук в дверь заставил ее встревожиться.
Серен Педак, некогда бывшая аквитором, открыла дверь.
— О, — сказала она. — Привет.
Старик поклонился: — Госпожа, здоровы ли вы?
— Ну, работы для каменщика пока нет…
— Аквитор…
— Я уже не аквитор.
— Звание сохранено в королевской Палате Сборов, — сказал он. — Вы продолжаете получать жалование.
— И я дважды посылала запрос, чтобы все это отменили. — Она помолчала, склоняя голову. — Простите, откуда вам знать?
— Простите, аквитор. Меня зовут Багг, и ныне я занимаю должность канцлера Королевства, а также занимаюсь многими иными… э… делами. Ваши запросы принимались, рассматривались и отклонялись мною. — Он поднял руку: — Тише, тише, вас не вытащат из дома, чтобы заставить заниматься работой. Отныне вы в отставке и будете получать полный пенсион до конца жизни. В любом случае, аквитор, я пришел сегодня по другому делу.
— О? Так чего вы хотите?
— Можно войти?
Она отступила с порога. Он закрыл дверь и пошел за ней по узкому коридору, в скромно обставленную гостиную. — Прошу садиться, Канцлер. Я никогда вас не видела, так что не могла подумать, что милый господин, помогавший мне перенести несколько камней… — Она помедлила. — Если слухи не врут, вы были слугой Короля?
— Все верно. — Он подождал, пока она не усядется в кресло, а затем сел на единственный стул. — Аквитор, вы на шестом месяце?
Она вздрогнула: — Да. Но как вы определили? Вычитали в досье?
— Извините, — сказал он. — Сегодня ночью я неловок. В вашей компании, гм, гм…
— Я уже давно не вводила никого в смущение, Канцлер.
— Ну, возможно, это… не совсем вы, аквитор.
— Мне следует ощутить облегчение, раз вы отозвали комплимент?
— Теперь вы играете со мной.
— Да. Канцлер, к чему всё это?
— Думаю, вам лучше думать обо мне в иных понятиях. Могу предложить звание Цеды.
Глаза ее медленно раскрывались. — О. Отлично. Похоже, у Теола Беддикта был слуга на все руки.
— Я здесь, — сказал Багг, бросив короткий взгляд на округлость ее живота, — ради обеспечения мер… безопасности.
Она ощутила, как внутри заворочался страх. — Меня или ребенка? Защиты от чего?
Он склонился, сложив руки на коленях: — Серен Педак, отцом ребенка был Тралл Сенгар. Тисте Эдур, брат императора Рулада. Но он был не только братом императора.
— Да, — сказала она, — он был моей любовью.
Он отвел глаза. Кивнул: — Есть версия Плиток, состоящая из Домов — формальная структура, наложенная на различные работающие во вселенной силы. Ее называют Колодой Драконов. В Колоде Дом Тени управляется не Эдур, основателями этого королевства, но иными существами. В Доме есть Король, пока без Королевы, а у Высокого Короля Тени есть различные служители. Это роли, которые сами выбирают для себя лица. Лица смертных.
Она смотрела на него. Во рту стало сухо, как на раскаленных солнцем камнях. Она смотрела, как он сжимает руки, как бегают его глаза. — Лица смертных.
— Да, аквитор.
— Тралл Сенгар.
— Рыцарь Тени.
— Похоже, его безжалостно вышвырнули.
— Это не случайность и не пренебрежение. Дома воюют, и война разгорается.
— Тралл не выбирал себе этот титул, не так ли?
— Нет. Выбор не имеет особого значения в такой игре. Скорее всего, даже Повелители и Повелительницы Домов не так всемогущи, как им нравится думать. То же самое можно сказать о богах и богинях. Контроль — иллюзия, успокаивающая примочка на жгучем волдыре.
— Тралл мертв, — сказала Серен.
— Но Рыцарь Тени продолжает жить, — ответил Багг.
Внутри рос ужас, ледяной прилив затопил все пространство души, просочился в мысли, топя их одну за другой. Холод страха объял ее целиком. — Наше дитя, — прошептала Серен.
Взгляд Багга стал суровым. — Странник устроил смерть Тралла, аквитор. Сегодня ночью в городе пробудится Колода Драконов. Такое пробуждение станет реальным вызовом Страннику, станет приглашением на бой. Готов ли он? Есть ли у него силы, достаточные для контратаки? Омоется ли ночь кровью смертных? Не могу сказать. Я решил предотвратить только одно: вдруг Странник решит ударить по врагу через носимое вами дитя?
— Нет, так не пойдет, — прошептала она.
Брови Багга поднялись. — Что, аквитор?
— Говорю, так не пойдет! Кто этот Высокий Король Дома Тени? Как смеет он требовать у меня дитя? Призовите его, Цеда! Сюда! Сейчас!
— Призвать? Аквитор, если бы я мог… это было бы… прошу, вы должны понять. Призвать бога — даже малую часть его духа — означает разжечь ярчайший маяк. Его увидит не только Странник, но и другие силы. Но сегодня ночью, аквитор, мы не должны делать ничего, привлекающего внимание.
— Это вам нужно понять. Если Странник решил повредить моему ребенку… вы можете быть Цедой, но Странник — бог. Он уже убил моего любимого — Рыцаря Тени. Вы можете не справиться. Мое дитя — новый Рыцарь Тени? Пусть тогда Король Тени придет сюда и защитит своего Рыцаря!
— Аквитор..
— Вызывайте!
— Серен. Меня достаточно. Против Странника. Против любого дурака, который посмеет приблизиться.
— Бессмыслица.
— Тем не менее.
Она смотрела на него, не в силах скрыть недоверие и ужас.
— Аквитор, в городе есть иные силы. Древние, благие, но тем не менее опасно могущественные. Если я призову их на подмогу, это облегчит ваше беспокойство? Если они защитят вашего сына?
«Сына. Красноглазая повитуха была права». — Они послушаются вас?
— Я надеюсь.
Миг спустя она кивнула. — Отлично. Но, Цеда, после этой ночи… я буду говорить с Королем Тени.
Он вздрогнул: — Боюсь, разговор получится неудовлетворительный, аквитор.
— Это мне решать.
Багг вздохнул: — Так и будет, Серен Педак.
— Когда вы призовете друзей, Цеда?
— Уже призвал.

* * *

Лостара Ииль сказала, что там соберутся одиннадцать человек, не считая самого Скрипача. «Безумие. Одиннадцать игроков для чтения». Бутыл поглядывал на Скрипача, пока они шли по улице в сопровождении двух женщин. Сапер выглядит больным, под глазами круги, рот скривился в гримасе. Черные корни волос делают серебристую шевелюру и бороду похожими на ауру, на знак хаоса.
Геслер и Буян шагают сзади. Они слишком подавлены, чтобы, как бывает обычно, ругать всё и вся вокруг. «Обычно они хуже супружеской пары. Похоже, чуют неладное».
Бутыл был уверен, что моряков отличает от всех прочих людей не только кожа с золотистым оттенком. Да уж, рок обнаружил изрядную небрежность, когда выбирал именно этих людей среди стада. У Геса с Буяном едва наберется один мозг на двоих.
Маг принялся гадать, кто еще будет участвовать. Адъюнкт и Лостара Ииль, разумеется, как и сам Скрипач, и Геслер с Буяном. Может, Кенеб — он же был на последнем? Трудно вспомнить — та ночь стала каким-то размытым пятном. Быстрый Бен? Может быть. Блистиг? Ну, кислый унылый ублюдок сможет их остепенить. Или сделает всё только хуже. Синн? Боги сохраните.
— Ошибка, — бормотал Скрипач. — Бутыл… что ты сейчас чуешь? Выкладывай.
— Хочешь услышать как есть? Правду?
— Бутыл.
— Ладно. Я слишком испуган, чтобы приближаться к краю. Это старый город, сержант. Здесь есть… кое-кто. Они по большей части дремали. То есть до тех пор, пока мы не появились.
— И теперь они проснулись.
— Да. Принюхиваются. Сержант, гадать сейчас так же глупо, как оскорблять Опоннов, оказавшись в лапах у Худа.
— Думаешь, я сам не знаю?
— А ты сможешь забить на них, серж? Просто сказать нет, или наврать, будто сила ушла?
— Вряд ли. Меня … захватит.
— И не будет возможности остановиться.
— Не будет.
— Серж?
— Что?
— Мы скоро вылезем прямо перед ними. Мы сами подставим горло — а эти типы милосердием вряд ли страдают. Так что… как нам защититься?
Скрипач метнул на него взгляд, подошел ближе. Впереди показался штаб. Они уже опаздывали. — Ничего не могу, Бутыл. Разве что голову себе снесу. Надеюсь, кое-кого из чудищ заберу с собой.
— Ты будешь сидеть на долбашке, что ли?
Скрипач поправил кожаный мешок на плече. Бутылу не потребовалось иных доказательств.
— Серж, когда мы войдем в комнату, позволь мне еще раз попытаться отговорить ее.
— Будем надеяться, что она соблюдет число.
— Ты о чем?
— Одиннадцать плохо, но двенадцать еще хуже. А тринадцать станет катастрофой. Тринадцать — несчастливое число для чтения Карт. Нам не нужно тринадцать. Что угодно кроме…
— Лостара сказала одиннадцать, сержант. Одиннадцать.
— Да. — Сержант вздохнул.

* * *

Когда раздался стук в дверь, Багг взмахнул рукой: — Позвольте представить их, аквитор.
Она кивнула. Он встал и пошел открывать новым гостям.
Серен услышала голоса, подняла глаза. Цеда вернулся в сопровождении двух голодранцев, мужчины и женщины. Едва они встали посреди гостиной, на Серен накатила волна запахов: пот, грязь, перегар. Ошеломленная этакими ароматами, она боролась с желанием убежать.
Мужчина осклабил зеленоватые зубы под огромной бульбой красного носа: — Приветик, Майхб. Выпить будет что? Да ладно! — Он поднял в темной руке глиняную фляжку. — Любимый мой сосуд. Чаши найдутся?
Багг поморщился. — Аквитор, это Урсто Хобот и Пиношель.
— Мне чаша не нужна, — сказала Серен обыскивавшей буфет женщине.
— Как скажешь, — брякнула Пиношель. — Но от тебя проку в нашей компашке не будет. Типичное дело. От брюхатых проку нет. Вечно носятся с пузом словно с божьим даром. Но красивая ты корова…
— Хватит этой чепухи. Багг, прогоните их. Сейчас же.
Урсто подошел к Пиношели и ударил в висок: — Веди себя, ты! — Затем он улыбнулся Серен: — Она завидует, понимашь? Мы пробвали и пробвали. Да только она старая мощинистая кошелка, да и я ж не лучше. У меня отвисает похлеще ее титьки, да и похоти давно нет. Все, что могу — капать и капать и капать. — Он подмигнул. — Конешно, если б мы с тобой, тогда другое дело…
Пиношель фыркнула: — Ну, от такого приглашения любая скинет, брюхатая или нет!
Серен сверкнула глазами на Багга: — Вы что, пошутили?
— Аквитор, это остатки древнего пантеона, которому поклонялись первоначальные жители здешних мест, селения которых погребены в иле под Летерасом. На самом деле Урсто и Пиношель — самые первые, Господин и Госпожа пива и вина. Они явились к бытию как результат появления сельского хозяйства. Пиво предшествовало хлебу, было первым продуктом земледелия. Оно чище воды и очень питательно. Первые виноделы пользовались дикой лозой. Эти существа — стихийные силы истории человечества. Были и другие: приручение животных, первые орудия из камня, кости и рога, рождение музыки, танца, сказительства. Живопись на каменных стенах или на коже. Критические, глубочайшие моменты развития.
— Тогда, — фыркнула она, — что с ними случилось?
— Благоразумное и благоговейное причастие к их дарам сменилось бездумными излишествами. Уважение к их дарам утеряно, аквитор. Чем хуже злоупотребляли дарами, тем ниже опускались дарующие.
Урсто рыгнул. — А мы не в обиде. Хуже ж было бы, если бы нас запретили. Мы стали бы злыми, а мы не хотим быть злыми, правда ведь, моя сладкая Овсянка?
— Мы всякое время под осадой, — сказала Пиношель. — Вот, я разлила по чашам. Старший?
— Половину меры, прошу.
— Извините, — сказала Серен Педак. — Цеда, вы только что описали этих пьяниц как древнейших богов на свете. Но Пиношель назвала вас старшим.
Урсто хихикнул: — Цеда? Мятныйпряник, ты слыхала? Цеда! — Он отступил к Серен. — О круглая, о благая Майхб, мы можем быть старыми, я и Пиношель, в сравнении с подобными тебе. Но против него мы все равно что дети! Старший, о да. Старший Бог!
— Пора веселиться! — заорала Пиношель.

* * *

Скрипач остановился прямо на пороге. И уставился на воина-летерийца, обнаружившегося около громадного стола. — Адъюнкт, он тоже приглашен?
— Простите, сержант?
Скрипач ткнул пальцем: — Королевский Меч, Адъюнкт. Он в вашем списке?
— Нет. Тем не менее он остается.
Скрипач уныло поглядел на Бутыла, но ничего не сказал.
Бутыл оглядел собравшуюся группу, быстро подсчитал головы. — Кого недостает? — спросил он.
— Банашара, — ответила Лостара Ииль.
— Он уже в пути, — пояснила Адъюнкт.
— Тринадцать, — пробормотал Скрипач. — Боги подлые, тринадцать!

* * *

Банашар помедлил в переулке, подняв взор к небу. Из окон зданий, от различных ламп и фонарей исходил свет, слишком слабый, чтобы скрыть россыпь звезд. Ему так хочется уйти из этого города! Найти холмик, мягкую траву, чтобы прилечь, держа в руках восковую табличку. Недавно взошедшая луна вселила в него тревогу. Но новое созвездие вызывает в нем еще больший трепет. Фигура, напоминающая лезвия мечей, слабо-зеленая, взошла с юга и словно перечеркнула привычные очертания Дороги Искателя. Он не может быть уверенным… но он думает, что вскоре мечи станут больше. Приблизятся.
Тринадцать — по крайней мере, так он подсчитал. Может, там больше мечей, еще слишком неярких, чтобы пробиться сквозь огни города. Он подозревает, что точное число очень важно. Судьбоносно.
Тогда, в Малазе, небесных мечей еще не было видно. И все же…
«Мечи в небесах, вы отыщете себе горла на земле?»
Он оглянулся на Странника. Если кто и знает ответ, это он. Самозваный Владыка Плиток. Бог неудачи, игрок судьбами. Презренная тварь. Однако, нет сомнений, могущественная. — Что-то не так? — спросил Банашар, видя, что лицо Странника стало бледным, покрылось липким потом.
Единственный глаз мельком скользнул по нему. — Твои союзники меня не заботят, — сказал бог. — Но пришел еще один, он поджидает нас.
— Кто?
Странник скривился: — Меняем планы. Ты войдешь прежде меня. Я буду ждать полного проявления сил вашей Колоды.
— Мы согласились, что ты просто помешаешь им начать. Вот и все.
— Не могу. Не сейчас.
— Ты уверил меня, что ночь не увидит насилия.
— Должно было быть именно так.
— Но сейчас кто-то встал на твоем пути. Тебя перехитрили, Странник.
В глазу бога сверкнул гнев. — Ненадолго.
— Я не приемлю пролития невинной крови. Крови моих товарищей. Забери своего врага, но не касайся других, понял?
Странник оскалился: — Тогда убери их с пути.
Вскоре Банашар двинулся ко входу в штаб. В десятке шагов снова встал, сделал несколько глотков вина и вошел.
«В том и проблема с Охотниками, не так ли.
Никто не сможет убрать их с пути».

* * *

Неподвижно стоя в тенях улочки — оставшись один, когда беглый жрец вошел внутрь — Странник выжидал.
В игру ночи вошел тринадцатый игрок.
Знай он заранее — сумей он проницать туман, сгустившийся вокруг опасной комнаты и точно подсчитать присутствующих — он повернулся бы кругом и отказался от всех планов. Нет, просто сбежал бы в холмы.
Но бог выжидал, лелея в сердце убийство.
А снабженные песочными часами или мерными фитилями колокольни города — бесчувственно равнодушные ко всему, кроме неумолимого течения времени — готовились звонить.
Возвещая о наступлении полуночи.

Глава 2

Старый друг, сюда не ходи
не носи погоды дурной
я был там, где текла река
а ее словно нет
вспомни, друг, пролеты моста
он упал, и серые камни
в пыль рассыпались
больше нечего пересекать
ты войдешь в стоячую воду
между отмелей будешь блуждать
и найдешь тот край, за которым
умирает погода
коль увижу тебя, то пойму
наступила пора воскресать
по колено в слезах
под темнеющим небом
ты пойдешь как слепец
ты руками замашешь
я повел бы тебя, но река
ждать не будет
понесет меня к мелкому морю
птицы белые в небо взлетят
старый друг, сюда не ходи
не носи погоды дурной.

«Мост Солнца», Рыбак Кел Тат

Он стоял среди гнилых обломков корабельных снастей, высокий и сутулый. Если бы не шевелящиеся на ветру рваные одежды и длинные волосы, он мог бы оказаться статуей, вещью из старого мрамора, упавшей с города мекросов на столь чудесно оказавшийся здесь бесцветный лесс. Сколь долго ни смотрел на него Удинаас, одинокий мужчина не шевельнулся.
Шелест гравия возвестил о приходе из деревни еще кого-то; через миг к ним подошел Онрек Т’эмлава. Воин заговорил не сразу, но его молчаливое присутствие ощущалось очень сильно.
Это не мир для поспешных действий, подумал Удинаас — хотя он и раньше не особенно старался бежать по жизни. В первое время в Убежище он чувствовал себя так, будто тянет цепи или бредет по грудь в воде. Неспешное течение времени здесь сопротивляется горячке поспешных решений, внушает чувство смирения — а смирение, как хорошо знал Удинаас, всегда является незваным, выбивая двери, разрушая стены. Оно объявляет о себе тычком в затылок, ударом колена под зад. Не буквально, разумеется. Но результат тот же. Ты падаешь на колени, задыхаешься, ты слаб как малое дитя. А мир стоит, нависая над дураком, и не спеша укоризненно поводит пальцем.
«Тут нужен не один тычок. Да, будь я богом богов, я доносил бы до всех один урок, так часто, как окажется необходимым.
Но ведь тогда придется трудиться без перерыва, не так ли?»
Солнце над головой прохладно, оно намекает на скорый приход зимы. Кудесницы сказали, что в ближайшие месяцы выпадет обильный снег. Сухие листья, упавшие в пожелтевшие травы на вершине холма, трепещут и шелестят, как бы дрожа от ужасного предчувствия. Никогда он не любил холода — малейший заморозок и руки становятся онемелыми.
— Чего он хочет? — спросил Онрек.
Удинаас пожал плечами.
— Не прогнать ли нам его?
— Нет, Онрек, сомневаюсь, что это необходимо. В настоящее время, кажется мне, в нем не осталось желания драться.
— Ты знаешь его лучше меня, Удинаас. Но разве он не убил ребенка? Разве он не пытался убить Тралла Сенгара?
— Он скрестил оружие с Траллом? — удивился Удинаас. — Мои воспоминания смутны. Все внимание занимал дух, пытавшийся меня придушить. Ну, тогда, друг, я понимаю, что ты чувствуешь. А насчет Чашки… там все было не так просто, как может показаться. Девочка была мертва, мертва задолго до того, как Азат уронил в нее семя. Все, что сделал Сильхас Руин — разбил кожуру, чтобы Дом смог пустить корни. В нужном месте, в нужное время, обеспечив выживание этого мирка.
Имасс внимательно смотрел на него. Спокойные серые глаза окружили полосы горестных морщин, ведь он так сильно переживает все происходящее. Яростный воитель, некогда бывший всего лишь сухой кожей на мертвых костях, стал ранимее ребенка. Кажется, это свойство всех Имассов. — Так ты знал все заранее, Удинаас? Знал участь Чашки?
— Знал? Нет, скорее догадывался.
Онрек хмыкнул. — Ты редко ошибаешься в догадках. Ну ладно, будь что будет. Поговори с ним.
Удинаас сухо усмехнулся: — Ты и сам сметлив, Онрек. Останешься?
— Да.
Он был этому рад, ведь несмотря на всю его убежденность, что Руин не замышляет насилия, Белый Ворон оставался непредсказуемым. Если Удинаас окончит жизнь под ударом одного из визгливых мечей, его гибель, по крайней мере, не пройдет незамеченной. Онрек не так глуп, чтобы бросаться в атаку, желая мести. В отличие от Рада Элалле.
Подойдя ближе к Анди — альбиносу, он заметил, что Сильхасу Руину пришлось нелегко после ухода из этого мира. Часть доспехов пропала, оставив голыми руки. Старая кровь запятнала плетеный воротник обгоревшей кожаной куртки. На нем были видны недавние, плохо исцеленные раны и порезы; пятна синяков проступали под кожей, словно мутная вода подо льдом.
Однако взор оставался суровым и упрямым — очи сверкали в глубоких глазницах, словно свежая кровь. — Тоскуешь о старом кургане Азата? — спросил Удинаас, встав в десяти шагах от исхудавшего воина.
Руин вздохнул. — Удинаас. Забыл, что ты наделен даром острословия.
— Не могу припомнить, чтобы кто-то назвал это даром, — ответил он, решив не обращать внимания на сарказм. Пребывание в Убежище как будто притушило его природную колючесть. — Скорее проклятием. Удивительно, что я еще дышу.
— Да, — ответил Тисте Анди. — Точно.
— Чего ты хочешь, Сильхас Руин?
— Мы долго странствовали вместе с тобой, Удинаас.
— Ходили кругами, да. И что?
Тисте Анди отвел взгляд. — Я был… введен в заблуждение. Тем, что видел. Судил слишком поспешно. Я вообразил, что весь мир подобен Летеру. А потом мир напал на меня.
— Да уж, летерийцы всегда судят в свою пользу. Они всегда были самым большим куском в навозной куче. Местная пословица.
Лицо Руина исказилось гримасой: — А теперь кусок навоза раздавили ногой. Да.
Удинаас дернул плечом. — Со всеми случается, рано или поздно…
— Да.
Повисло молчание. Руин не желал встречаться с ним взглядом. Удинаас отлично понимал его и понимал также, что радоваться смирению Белого Ворона было бы неразумно.
— Она будет Королевой, — вдруг бросил Руин.
— Кто?
Воин моргнул, как будто вопрос удивил его, и снова мрачно поглядел на Удинааса. — Твой сын в большой опасности.
— Сейчас?
— Я думал, что приду сюда, чтобы поговорить с ним. Предложить помощь и совет, хотя силы мои столь жалки. — Он обвел рукой окрестности. — Хотя бы это я еще могу сделать.
— И что тебе мешает?
Руин выглядел опечаленным. — Для Крови Элайнтов, Удинаас, любая мысль о дружбе нестерпима. Или о союзе. Если дух Летера воплотится во властителе, это будет Элайнт.
— А, понимаю. Вот почему Быстрому Бену удалось победить Сакуль Анкаду, Шелтату Лор и Менандору.
Сильхас Руин кивнул. — Каждая намеревалась предать остальных. Это порок в крови. Чаще всего оказывающийся фатальным. — Он помедлил. — Так было со мной и братом Аномандером. Едва драконья кровь обрела над нами власть, мы разошлись. Андарист встал между нами, протягивая руки, пытаясь воссоединить — но новообретенная нами дерзость посрамила его. Мы перестали быть братьями. Разве удивительно, что мы…
— Сильхас Руин, — прервал его речь Удинаас, — почему мой сын в опасности?
Глаза воителя блеснули: — Урок смирения чуть не стоил мне жизни. Но я выкарабкался. Когда придет черед Рада Элалле брать уроки, он может оказаться не таким везучим.
— У тебя были дети, Сильхас? Думаю, нет. Давать советы ребенку — что швырять песок в обсидиановую стену. Не прилипает. Жестокая правда в том, что каждому приходится учиться самому, и невозможно обойтись без уроков, прокрасться сторонкой. Тебе не удастся одарить ребенка своими шрамами. Они покажутся ему паутиной, липкой и удушающей; он будет сопротивляться, пока не порвет нити. Твои намерения весьма благородны, но шрамы, которым способны его научить, он должен заработать сам.
— Тогда я должен попросить тебя, его отца, об одолжении.
— Ты серьезно?
— Да, Удинаас.
Фир Сенгар пытался ударить этого Тисте Анди ножом в спину, пытался ступить в тень Скабандари Кровавого Глаза. У Фира был сложный характер, но Удинаасу — несмотря на все шутки и насмешки, несмотря на горькую память о рабстве — он чем-то нравился. Благородством восхищаешься даже издалека. К тому же он помнит, как горевал Тралл… — И чего же ты попросишь?
— Отдай его мне.
— Что?
Тисте Анди поднял руку: — Не отвечай сразу. Я объясню всю необходимость этого. Я расскажу тебе о будущем, Удинаас. Когда я это сделаю, ты наверняка всё поймешь.
Удинаас заметил, что его трясет. Сильхас Руин продолжал говорить, а бывший раб чувствовал, что прочная почва уходит из-под ног.
Кажущийся неспешным шаг этого мирка — на деле иллюзия, жалкое заблуждение.
Истина в том, что всё скользит, что сотни тысяч камней несутся по горному склону. Истина проста и ужасна.

* * *

Онрек издалека смотрел на них. Разговор продлился гораздо дольше, чем ожидал Имасс, и в нем нарастала тревога. Мало доброго выйдет из их беседы — тут можно не сомневаться…
Он услышал за спиной кашляющий рык и обернулся. Два подросших котенка эмлавы перебежали тропу в сотне шагов. Они повернули тяжелые клыкастые головы в его направлении, они смотрели на него робко, как бы испрашивая позволения; однако по прыгающей походке, по поджатым хвостам он определил, что котята пошли на охоту. И чувство вины, и буйная кровожадность кажутся инстинктивными. Они могут пропасть на день или на неделю: зима быстро приближается, нужно убивать помногу.
Онрек снова поглядел на Удинааса и Руина. Они шли к нему, бок о бок. Имасс сразу ощутил, что дух Удинааса впал в уныние, поглощен отчаянием.
«Нет, ничего доброго не выйдет…»
Он слышал шелест позади: эмлавы дошли до места, в котором извилистая тропа скроет их от глаз Онрека, и помчались, спеша избавиться от его воображаемого внимания. Но ему не хочется призывать их обратно. Он никогда так не делал. Звери просто слишком глупы, чтобы это замечать.
Вторгнувшиеся в этот мирок оседлали злой прилив, словно авангард легионов хаоса. Перемены запятнали мир, и новые оттенки напоминали о свежей крови. По сути всё, о чем мечтают Имассы — это мир, подтверждаемый ежедневными ритуалами, жизнью стабильной, безопасной и совершенно предсказуемой. Жар и дым очагов, запахи готовящихся клубней, мяса, сочного костного мозга. Носовые голоса женщин, напевающих за обыденными занятиями. Стоны и шепотки любящихся, песенки детей. Кто-то обрабатывает олений рог, расколотую кость или кремень. Другой опустился на колени в ручье, скребет кожу каменными осколками или полированным ножом; рядом видна груда песка, под которой вылеживаются готовые кожи. Когда кому-то нужно отлить, он встает над грудой, чтобы кожи лучше выдубились.
Старики расселись на булыжниках и следят за стоянкой, за работой сородичей, а сами погрузились в полусны о потаенных местах и тропах, о гуле высоких голосов, о бое барабанов, о картинах на освещенном факелами камне, о полноте глубокой ночи, когда духи показываются на глаза мириадами цветов, когда рисунки отрываются от поверхности и плывут, струятся в дымном воздухе.
Охота и пир, сбор урожая и обработка камня. Дни и ночи, роды и смерть, смех и горе, сказки, не раз пересказанные; разум открывается, принимая дар и даря себя каждому родичу, каждому теплому, знакомому лицу.
Это, понимал Онрек, и есть всё, что имеет значение. Все ухищрения ума нужны ради сохранения совершенного мира, чудесной общности. Духи предков собрались рядом, стоят на страже живущих. Воспоминания свиваются в канаты, связующие всех воедино, и чем охотнее делишься воспоминаниями, тем прочнее узы.
На стоянке за спиной возлюбленная его жена, Кайлава, лежит на груде мягких мехов; несколько дней отделяют ее от родов. Это будет второй их ребенок. Кудесницы подносят ей деревянные чаши, полные жирных, нежных личинок, поджаренных на плоских камнях очага. И медовые соты, и острые чаи с ягодами и целебной корой. Они питают ее без перерыва, будут питать, пока не начнется мука родов. Они поддерживают в ней силу и стойкость.
Он вспомнил ночь, когда они с Кайлавой посетили дом Серен Педак в странном, испорченном городе Летерасе. Весть о смерти Тралла Сенгара — это был один из худших моментов жизни Онрека. Но встать перед вдовой друга… это оказалось еще мучительнее. Устремляя на нее взор, он ощутил, как внутри все рушится; он зарыдал, не уповая на утешение, а потом удивился силе Серен, сверхъестественному ее спокойствию. Он говорил себе, что она уже прошла ступени горя — во дни и ночи, последовавшие за убийством любимого. Она смотрела, как он рыдает, и в ее глазах была печать — но не было слез. Потом она заварила чай, не спеша, тщательно, пока Онрек беспомощно висел на руках Кайлавы.
Не сразу он осознал всю бессмысленность, всю ужасающую нелепость гибели друга. А той ночью он пытался говорить о Тралле — о делах, объединивших их с того мига, когда Онрек решил избавить встреченного воина от уз Отсечения. Он снова и снова вспоминал яростные схватки, отчаянные обороны, деяния невообразимой смелости, каждое из которых способно даровать достойный конец, смерть, раздутую значительностью, сияющую жертвенностью. Но Тралл Сенгар пережил всё, превратив боль и потери в торжество.
Окажись Онрек там, посреди забрызганной кровью арены… спину Тралла было бы кому защитить. Убийца не преуспел бы, совершая акт подлого предательства. Тралл Сенгар жил бы, видел, как его дитя растет в чреве Серен, видел, восхищаясь и полнясь радостью, как лицо аквитора сияет, как она сосредотачивается на внутреннем. Ни одному мужчине не дано ощутить такой завершенности, ибо она стала сосудом продолжения, образом надежды и оптимизма, ликом будущего мира.
О, если бы Тралл смог ее увидеть… никто не заслужил этого больше, чем он. Все эти битвы, раны, испытания и аура одиночества, которой Онреку так и не удалось пробить — так много было измен, но он стоял не сгибаясь, он делился с другом последним. Нет, в такой смерти нет ничего подобающего.
Серен Педак была вежлива и мила. Она позволила Кайлаве совершить ритуал, гарантирующий безопасные роды. Но она также дала понять, что больше ничего не хочет, что этот путь пройдет в одиночку, что она достаточно сильна.
Да, женщины могут наводить трепет. Силой своей, способностью всё вынести.
Онрек мог, конечно, предложить Кайлаве подарки и вкусные кусочки, но всякая попытка была бы встречена насмешками повитух и гневным рычанием самой Кайлавы. Он научился держать дистанцию, особенно сейчас, перед близкими родами.
А еще он полюбил Удинааса. Конечно, этот человек более склонен к иронии и сарказму, чем Тралл, ценит острые комментарии. Единственное оружие, которым Удинаас владеет в совершенстве. Но Онрек проник в склад его живого ума и, более того, нашел, что человек проявляет неожиданные добродетели в новой для него роли отца. Черта, которую Онрек намеревается позаимствовать в нужное время.
В первый раз такую возможность он упустил: его первенец Ульшан Праль вырос под присмотром других — его растили неродные братья, дяди и тети. Даже сама Кайлава чаще отсутствовала. Поэтому, хотя Ульшан был их крови, душой он скорее принадлежал к вырастившему его племени.
Столь многое изменилось. Мир, кажется, несется мимо, эфемерный и уклончивый; дни и ночи пролетают сквозь пальцы. Снова и снова его парализует чувство потери, ошеломляет отвращение. Очередной миг исчез, очередное мгновение съеживается за спиной. Он старается оставаться бдительным, оттачивает чувства, чтобы ощутить благословенные явления, поглотить, насладиться вкусом мгновения — но тотчас же потоп заливает его, заставляя молотить руками, тонуть в ослепляющем, оглушающем приливе. Слишком много чувств; кажется, слезы стали ответом на слишком многое — на радость и на горе, на нежданные дары и мучительные потери. Похоже, он забыл жизнь смертных, уже не умеет реагировать иначе. Похоже, иные реакции унесло первыми, ведь время стало бессмысленным, жестоким проклятием, оставившим ему лишь слезы.
Удинаас и Сильхас Руин подошли ближе.
Онрек почувствовал, что снова плачет.

* * *

Побережье Д’расильани выглядело изгрызенным и подгнившим; мутные, полные ила буруны бушевали между рваными выступами известняка и полузатопленными песчаными наносами. Пена оттенка бледной плоти окружала мангровые заросли, покачиваясь на волнах. Насколько мог разглядеть в подзорную трубу Надежный Щит Танакалиан, у линии прибоя наносы песка и гравия чередовались с грудами мертвой рыбы, покрытыми чайками и тварями иного рода, длинными, на коротких ногах — вероятно, рептилиями. Они то и дело врезались в стаи чаек, заставляя тех с воплями разлетаться.
Он был рад, что не стоит на этом берегу, таким чуждым казался тот уроженцу Напасти, где воды глубоки, чисты и мертвенно-холодны, где всякий залив и фиорд скрывается в темноте утесов, в густой поросли пиний и елей. Он даже не мог раньше вообразить, что такое побережье может существовать. Мерзкое, вонючее, похожее на громадное свиное корыто.
К северо-востоку у подножия молодых гор, по всем приметам, в залив извергается мощная река, наполняя его илом. Постоянный приток пресной воды, густой и молочно-белой, отравил большую часть бухты, насколько мог судить Танакалиан. Это выглядело неправильным. Ему казалось: он присутствует на сцене обширного злодеяния, фундаментальной испорченности, распространяющейся подобно гангрене.
— Чего желаете, сир?
Надежный Щит опустил трубу и нахмурился, щурясь на отдалившееся побережье: — Идите к устью реки, капитан. Я полагаю, что главное русло лежит на той стороне, ближе к восточному берегу. Там, где утесы выше.
— Но даже отсюда, сир, — возразил капитан, — мы ясно видим отмели и рифы. — Он колебался. — Но меня сильней беспокоят те, что не видны. Надежный Щит, я не порадуюсь даже приливу.
— Не можем ли мы отойди дальше в море и вернуться уже к восточному побережью?
— Через течение реки? Возможно, хотя воды будут опасными. Надежный Щит, эти делегаты, которых мы ищем… они не из народа мореплавателей, да?
Танакалиан улыбнулся: — Гряда почти непроходимых гор отделяет королевство от берега. Даже внутренние склоны гор заняты племенами пастухов. Между ними и Болкандо установлен мир, но все же, сир, болкандийцев не отнесешь к мореходам.
— Значит, устье реки…
— Да, капитан. По любезному разрешению Д’расильани делегаты Болкандо остановятся на восточном берегу.
— Угроза вторжения делает союзниками даже злейших врагов, — заметил капитан.
— Кажется, так, — согласился Танакалиан. — Но странно, что союз сохраняется и сейчас, когда нет угрозы со стороны Летерийской Империи. Полагаю, некоторые преимущества мира очевидны всем.
— Выгоды, сир.
— Взаимные. Да, капитан.
— А теперь я должен отбыть на свой корабль, сир, если нам придется разведывать подходы к месту высадки.
Надежный Щит кивнул. Когда капитан удалился, Танакалиан вновь поднял подзорную трубу, оперся о поручень около носовой фигуры. Здесь, внутри безымянной бухты, море не особенно бурное, но вскоре подойдут «Престолы Войны», и он намеревается воспользоваться качкой, чтобы заглянуть чуть подальше за рваные утесы восточного побережья.
Смертный Меч Кругхева оставалась в каюте. Дестриант Ран’Турвиан после возвращения со встречи с Адъюнктом решил начать длительную медитацию и сейчас тоже сидит под палубой. Присутствие кого-то из них привнесло бы в ситуацию оттенок формальности, и Танакалиана это начало заранее беспокоить. О да, он понимает необходимость проформы, груза традиций, придающих смысл всем деяниям — всему Ордену — но он много времени провел на борту Адъюнкта, в компании малазан. Они демонстрировали такую дружескую близость в совместных лишениях, что Надежный Щит вначале был шокирован. Но потом он понял ценность такого поведения. Когда наступает время битвы, Охотники за Костями не проявляют недостатка дисциплины. Однако истинная сила, что удерживает их вместе, таится в товариществе во времена долгих периодов бездействия, которые приходится терпеть всем армиям. Танакалиан уже начал восторгаться их бравадой, отсутствием внешнего лоска, открытым непочтением и даже странной склонностью доводить всё до абсурда.
Может быть, это дурное влияние, как намекнул недовольно хмурящийся Ран’Турвиан, когда Танакалиан решился на иронический комментарий. Конечно, у Дестрианта уже возник длинный список разочарований, которые вызывает у него новый Щит Ордена. Слишком юный, ужасающе неопытный и до отвращения склонный к необдуманным суждениям — а такое свойство совершенно недопустимо у человека в ранге Надежного Щита.
— Ваш ум слишком активен, сир, — заметил как-то Дестриант. — Не дело Надежного Щита судить. Не вам решать, кто достоин ваших объятий. Нет, сир, вы не смеете обнаруживать пристрастие. Вот мой совет!
Если учитывать его характер, человек этот обошелся с ним еще мягко.
Корабль медленно пробирался к берегу, поскрипывая на волнах. Танакалиан изучал запретное побережье, изувеченные горы, многие из которых увенчаны конусами, извергающими пепел и зловонные газы. Если бы не идущие в море течения, риск оказаться выброшенными на камни был бы вполне реален. Против такого мрачного умозаключения не станет возражать даже Дестриант.
С легкой улыбкой Танакалиан опустил трубу, спрятал в кожаный футляр под левой рукой. Спустился с надстройки, двигаясь к люку в трюм. Магия Ран’Турвиана понадобится им для безопасного прохода в устье реки — вот и повод прервать медитацию Дестрианта, тянущуюся уже несколько дней. Ран’Турвиан может лелеять привилегию уединения и право на изоляцию… но некоторых обязанностей не избежит ни один член Ордена. Пора старику выйти на свежий воздух.
Флагман входил в бухту в одиночестве. Остальные двадцать четыре годных «Престола Войны» держались далеко в море; они способны выдержать любую здешнюю непогоду, кроме тайфуна, разумеется; но сезон тайфунов, как уверяют местные лоцманы, прошел.
Они передали «Пенного Волка» в распоряжение Адъюнкта, и флагманом стал «Листраль». Старейший среди кораблей — его киль был заложен почти четыре десятилетия назад — «Листраль» был последним из первой линии тримаранов, сохранившим старомодные украшения и приспособления. Он устрашал своим видом: каждая пядь бортов из железного дерева украшена головами рычащих волков, а средний корпус целиком сделан в форме волка, мчащегося в атаку. Корпус на две трети погружен в воду, так что пена вылетает прямо из оскаленной клыкастой пасти.
Танакалиан любил этот корабль, даже архаические двери кают, расположенных по сторонам первой палубы. «Листраль» может вместить едва ли половину пассажиров в сравнении с кораблями второй и третьей линии; однако каюты на нем сравнительно просторные и даже почти роскошные.
Убежище Дестрианта занимает две каюты по правому борту. В переборке проделана небольшая дверца. Каюта, что ближе к корме, служит личной резиденцией Ран’Турвиана, тогда как передняя освящена в качестве храма Волков.
Танакалиан, как и ожидал, нашел Дестрианта стоящим на коленях, склонившим голову перед двухголовым алтарем. Но что-то было неправильно — в воздухе пахло горелой плотью, жжеными волосами, а Ран’Турвиан не пошевелился, когда Надежный Щит постучал по двери.
— Дестриант?
— Ближе не подходите, — каркнул Ран’Турвиан почти неузнаваемым голосом; Танакалиан расслышал, как трудно, хрипло он дышит. — Времени почти нет, Надежный Щит. Я … решил было… что никто меня не потревожит, сколь долго я ни отсутствуй. — Горький смех, похожий на кашель. — Я забыл о вашей… нетерпеливости, сир.
Танакалиан сделал еще один шаг. — Что случилось, сир?
— Стойте, там, говорю! — задохнулся Дестриант. — Передайте мои слова Смертному Мечу.
Что-то блестело на полированном полу вокруг коленопреклоненного человека, словно он начал растекаться — но мочой не пахло, а густая как кровь жидкость отливала золотом в тусклом свете фонаря. Увидевшего это Танакалиана пробрал ужас; слова едва доносились сквозь грохот сердца. — Дестриант…
— Я странствовал далеко, — хрипел Ран’Турвиан. — Сомнения… растущая тревога… Слушайте! Она не такова, как мы думали. Грядет… измена. Скажите Кругхеве! Клятва… мы совершили ошибку!
Лужа растекалась, густая словно мед. Казалось, облаченная в рясу фигура Дестрианта тает, проваливается в себя.
«Он умирает. Во имя Волков, он умирает!» — Дестриант, — сказал Танакалиан, с трудом подавляя вызванный жутким зрелищем страх, проглатывая его. — Вы придете в мои объятия?
Булькающий смех, казалось, едва прорвался сквозь слой грязи. — Нет. Нет.
Пораженный Щит отшатнулся.
— Вы… ты… тебя недостаточно. Ты всегда был слаб… Кругхева ошиблась в очередной раз… Ты подвел меня, ты подведешь и ее. Волки покинут нас. Клятва предала их, понимаешь? Я узрел наши смерти — и эту, и грядущие. Твою, Танакалиан. И Смертного Меча, и всех братьев и сестер ордена Серых Шлемов. — Он закашлялся, и нечто вырвалось из содрогающейся груди, забрызгав алтарь бесформенными ошметками, поползшими по складкам каменного меха. На шеях Волков появились косые линии.
Фигура жреца осела, изогнувшись под невозможным углом. Когда Ран’Турвиан ударился лбом о пол, звук вышел похожим на треск скорлупы. Кости его черепа оказались не прочнее яйца, так что лицо расплющилось.
Танакалиан невольно шагнул вперед, вытянув голову. Из разбитого черепа текли струйки воды.
Этот человек попросту… растаял. Он видел, как кипит мозг, растекаясь струйками серого жира.
Ему хотелось кричать, выразив ужас… но тут же его охватил ужас еще больший. «Он не примет моих объятий. Я подвел его, сказал он. Я подведу всех. Измена?
Нет, не могу поверить.
Не поверю».
И, хотя Танакалиан и знал, что жрец мертв, он все же заговорил с ним: — Ошибка, Дестриант, была вашей. Вы странствовали далеко, вот как? Подозреваю, что… недостаточно далеко. — Он замолчал, стараясь подавить охватившую тело дрожь. — Дестриант. Сир. Я рад, что вы отвергли мои объятия. Ибо вижу, что вы их не заслуживаете.
Нет, он не просто Надежный Щит, он не таков, какими были все предшественники, жившие и умиравшие под бременем титула. Ему не нужно простое приятие. Он готов забрать себе боль смертных, да… но не всех.
«Нет, я не буду таким, как другие Щиты. Мир изменился — мы должны меняться вместе с ним. Должны меняться, чтобы встретить его на равных». Он смотрел вниз, на бесформенное месиво, недавно бывшее Дестриантом Ран’Турвианом.
Будет потрясение. Отчаяние. Лица исказятся в ужасе и отвращении.
Орден может впасть в раскол, и на долю Смертного Меча и Надежного Щита выпадет задача удержать руль, пока новый Дестриант не поднимется из рядов братьев и сестер.
Но пока что возникает забота более неотложная: во время пересечения речного русла они останутся без магической защиты. По его суждению — каким бы шатким оно не было в данный момент — это самая важная забота, просто горный пик.
Смертный Меч подождет.
Да и что он может ей сказать?
«Вы приняли брата нашего, Надежный Щит?
Разумеется, Смертный Меч. Его боль отныне во мне, как и его спасение».

* * *

Разум создает привычки, а привычки разума переделывают тело. Тот, кто всю жизнь ездил верхом, ходит с кривыми ногами; моряк широко расставляет ноги, хотя под ним твердая почва. Женщины, заплетающие косы на сторону, однажды начинают склонять голову набок. Люди, склонные к беспокойствам, скрипят зубами, и годы делают челюстные мышцы утолщенными, истирают короны зубов, становящиеся похожими на пеньки.
Йедан Дерриг, Дозорный, подошел к краю моря. Ночное небо, давно ставшее привычным для любителя бродить в темноте перед восходом солнца, вдруг показалось ему странным, потерявшим всякую предсказуемость. Мышц его челюстей работали, зубы непрерывно, ритмично скрипели.
Мутное отражение зеленоватых комет упало на гладь залива, подобно призрачным огням, что возникают иногда по следу кораблей. В небесах появились чужаки. Что ни ночь — они все ближе, словно их кто-то притягивает, призывает. Взошла тусклая луна, что стало некоторым облегчением; но Дерриг ясно видел, как изменились приливы. Привычное перестает быть привычным. Есть от чего впасть в беспокойство.
Страдание приходит на берег, и трясы не останутся в стороне. Он разделял это знание с Полутьмой; он видел растущий страх в покрасневших глазах ведьм и ведунов, подозревая, что они тоже ощущают приближение чего-то громадного и ужасающего. Увы, но общие страхи не родили желания действовать сообща — политическая борьба не только осталась, но даже усилилась.
«Глупцы!»
Йедан Дерриг не был красноречивым человеком. В голове его умещались сотни тысяч слов, готовых складываться в практически бесконечное число сочетаний… но это не означало, что он готов трудиться, придавая им голос. Какой в этом смысл? Люди прозябают в трясине чувств, грязью прилипающих к каждой мысли, замедляющих течение, делающих идеи бесформенными. Требуется внутренняя дисциплина, чтобы очиститься от таких зловредных тенденций, и это всегда слишком тяжело, слишком мучительно. Поэтому почти никто не предпринимает подобных попыток. Но есть и еще более горькое соображение: в мире гораздо больше людей глупых, нежели умных. Однако глупцы умеют очень умно скрывать свою глупость. Редко кто готов искренне наморщить лоб или недоуменно воздеть брови. Нет, люди изображают подозрение, неверие или снисходительное допущение, а иногда, напротив, «глубокомысленно» молчат, хотя никакой глубины в них нет.
У Йедана Деррига нет времени на такие игры. Он умеет вынюхать идиотов за пятьдесят шагов. Он видит их ловкие увертки, слушает хвастливые речи и снова и снова удивляется: неужели они так никогда не уразумеют, что усилия, бросаемые на сокрытие глупости, было бы лучше пустить на развитие тех крох ума, которыми их одарили? Но ведь это такие крохи, что улучшение невозможно…
В обществе слишком много механизмов, созданных для сокрытия и ублажения глупцов, ведь глупцам почти всегда принадлежит большинство. Кроме таких механизмов вы можете наткнуться на различные ловушки, капканы и засады, призванные изолировать и затем устранять умников. Никакой аргумент — даже самый блестящий — не отклонит ножа, нацеленного вам в брюхо. Или палаческого топора. Кровожадность толпы всегда заглушает одинокий глас разума.
Но истинная опасность, считает Дерриг, скрыта в тайных обманщиках — тех, что ломают из себя дураков, хотя и наделены сообразительностью. Они нацелены лишь на удовлетворение своих эгоистических потребностей, но весьма умело эксплуатируют и глупцов и гениев. Такие люди жаждут власти и чаще всего получают ее. Ни один гений не примет (добровольно) власть, ведь он ясно видит все ее гибельные искушения. А глупец не сможет удержать власть надолго; он удовлетворится иллюзорной силой, ролью носовой фигуры корабля, которым правит кто-то иной, скрытый.
Соберите небольшую группу таких тайных обманщиков — людей с посредственным разумом, ловких, злых, завистливых, амбициозных — и серьезные неприятности не заставят себя ждать. Отличный тому пример — ковен ведунов и ведьм, до последнего времени правивших трясами (насколько вообще можно править народом угнетенным, исчезающим и подавленным).
Скрипя зубами, Йедан Дерриг присел на корточки. Мелкие волны набегали на носки сапог, затекали в отпечатки на мягком песке. Руки его тряслись, каждая мышца жаловалась на утомление. Но даже соленая вода с ароматом моря не сможет промыть его ноздри, спасти от вони.
Сзади, среди жалкого скопища хижин, закричали. Он слышал, как кто-то выходит на берег, шатаясь, приближаясь словно бы неровными прыжками.
Йедан Дерриг опустил ладони в холодную воду, и ясно видимое дно вдруг заслонили темные цветы. Он смотрел, как нежные волны уносят пятна, и мысленно молился:

«Этот дар морю
этот берега дар
отдаю я свободно
и пусть очистятся воды».

Она встала за спиной. — Во имя Пустого Трона! Что ты наделал, Йедан?
— Ну как же, — сказал он устрашенной сестре. — Я перебил всех, кроме двух, Королева.
Она вошла в море, расплескивая воду, и встала перед ним. Положила руку на лоб и толкнула, чтобы он поднял голову, чтобы она смогла поглядеть ему в глаза. — Но… почему?! Ты думал, что я не возьму их в руки? Что мы вдвоем не сладим с ними?
Он пожал плечами: — Им нужен был король. Тот, что контролировал бы тебя. Тот, кого они сами контролировали бы.
— И поэтому ты их убил? Йедан, тот общий дом стал бойней! Ты думал, что просто вымоешь руки — и всё? Ты только что зарезал двадцать восемь человек. Трясов. Моих людей! Стариков и старух! Ты зарезал их!
Он нахмурился, глядя вверх: — Моя Королева, я Дозорный.
Она смотрела на него сверху вниз, и он хорошо понимал ее мысли. Она думает, что сводный брат стал безумцем. Она готова отпрянуть в ужасе.
— Когда Стяжка и Сквиш вернутся, — сказал он, — убью и их.
— Нет, не убьешь!
Он понимал, что вести осмысленный спор с сестрой невозможно — не в этот миг, когда в деревне все сильнее нарастают крики потрясения и горя. — Моя Королева…
— Йедан, — прохрипела она. — Ты не видишь, что ты сделал со мной? Не понимаешь, какую рану нанес… что сотворил от моего имени… — Казалось, она забыла окончание мысли. В глазах блестели слезы. А потом взор стал холодным, очень холодным. Она произнесла: — У тебя два пути. Останься и будешь отдан морю — или избери судьбу изгнанника.
— Я Дозорный…
— Тогда мы останемся слепыми к морю.
— Этого нельзя допустить.
— Ты дурак… ты не оставил мне выбора!
Он не спеша встал. — Тогда я приму море…
Она отвернулась, глядя на темные воды. Плечи задрожали, голова опустилась. — Нет, — проскрипела она. — Уходи прочь, Йедан. На север, в старые земли Эдур. Я не приемлю новых смертей во имя мое. Ни одной. Даже если смерть заслужена. Ты мой брат. Уходи.
Она не из обманщиков — он это знал. И не из глупцов. Бесконечное противодействие ковена лишило ее части королевской власти. И, возможно, при всем своем уме Яни Товис была рада подобным ограничениям. Будь ведуны и ведьмы мудрыми и трезвыми, осознавай они смертельную опасность амбиций — он мог бы оставить все как есть. Но баланс сил их не интересовал. Они хотели вернуть всё, что потеряли. Они не проявили мудрости, а ситуация сейчас требует мудрости. Поэтому он устранил их, дав сестре абсолютную силу. Понятно, почему она так встревожена. Вскоре, твердил он себе, она поймет, что его действия были необходимы. Что необходимо будет вернуть его в Дозорные, сделав противовесом неограниченной власти.
Ему придется потерпеть.
— Я сделаю так, как ты скажешь, — заявил он.
Она не захотела смотреть на него. Дерриг с поклоном ушел, направившись на север вдоль краю берега. Скакуна и запасного коня он оставил на привязи шагах в двухстах, около линии самого высокого прилива. Мера ума — способность точно предвидеть последствия. Власть эмоций легко может утопить вас, а он не желает добавлять ей лишних проблем.
Скоро поднимется солнце — хотя надвигается дождь и красный глаз вскоре станет невидимым. И это тоже хорошо. Пусть слезы туч смоют кровь. Вскоре отсутствие пары дюжин наглых, нетерпеливых тиранов будет осознано трясами, пронесется подобно порыву свежего ветра.
Чужаки летят по ночному небу, и если трясы надеются выжить в грядущих ужасах, политика предательств должна уйти в прошлое. Навсегда. Ведь в этом суть ответственности. Может быть, сестра забыла древние клятвы Дозора. Он — не забыл. И сделал то, что необходимо.
Он не получал удовольствия от убийств. Удовлетворение — да, как всякий мудрый, разумный человек, сумевший отогнать множество тупоголовых акул, очистить море. Но никакого удовольствия.
Он шагал по берегу, и справа земля озарялась солнцем. А море слева оставалось темным.
Иногда грань между стихиями становится поистине узкой.

* * *

Переступая с ноги на ногу, Стяжка смотрела в яму. В ней кишели сотни змей, пока еще вялых — но день разгорается и они уже извиваются словно черви в гниющей ране. Она почесала нос (он имел обыкновение зудеть, когда она возвращалась к старой привычке жевать губы), но зуд не утих. Значит, она снова жевала сморщенные тряпки, прикрывающие то, что осталось от зубов.
Старость — это мерзко. Сначала кожа покрывается морщинами. Потом боль начинает терзать все части тела — даже те, о существовании которых она не подозревала. Ломота, уколы, жжение и спазмы — а кожа все усыхает, морщины становятся глубже, складки складываются. Красота пропадает. Уже нет аппетитно выпирающих ягодиц, невинности плоских, но больших грудей. Лица, презирающего капризы погоды, губ, сладких и ярких. Подушечек жира. Все ушло. Остался лишь разум, воображающий себя молодым, мечтающий о вечности в ловушке, в мешке вялого мяса и хрупких костей. Как нечестно.
Она снова потянула за нос, пытаясь вспомнить, каким он был. Да, еще и это. Растут ненужные части. Уши и нос, бородавки и желваки. Волосы лезут отовсюду. Тело забыло свои законы, плоть стала старческой. Ум внутри может вопить от ужаса — но ничего не изменится, разве что станет еще хуже.
Она раскорячилась и послала струю мочи на каменистую землю. Даже самые простые дела становятся сложными. Ох, какая жалкая штука старость.
Голова Сквиш вынырнула среди кишащих змей. Блеснули глаза.
— Да, — сказала Стяжка. — Я еще здесь.
— И давно?
— День и ночь. Уж утро. Нашла чо искала? У меня все болит. Дурные оспоминания мучают.
Сквиш начала выкарабкиваться из кучи змей. Они не реагировали на нее, даже не замечали, занятые вечным, бессмысленным размножением.
— Мож быть.
Сквиш протянула руку; Стяжка со стоном помогла подруге вылезти из ямы. — Да, богато воняешь, бабка. Змеиная ссака, белая слизь. У тебя яйцы в ухах заведутся.
— Я шла к холодным духам, Стяжка. Никогда такового больше не сделаю, так что ежли воняю, это сама малая прыблема. Эх, счас бы в море мокнуться.
Они направились к деревне, до которой было полдня пути.
— И далько ты зашла, Сквиш? Чо повидала?
— Плохо и еще плохее, Стяжка. На встоке холодная кровь, ее солнце не согреет. Видала черные тучи, они катятся, железный дождь хлещет, под землею гром. Видала звезды, они ушли, а зеленое сиянье осталось. Холодное, да, холодное как всток. Много цветов, да ветка одна. Понимаешь, одна ветка.
— Значит, мы верно угадали, и скоро Полутьма лодки запечатает и поведет трясов прочь от берега. Тогда ты встанешь и всё сорвешь. А потом мы проголсуем и ее прогоним. Ее и Дозора.
Сквиш кивнула, пытаясь одновременно вычесать из волос комки змеиной спермы (безрезультатно). — Чо заслужили, то получат. У трясов всегда глаза ясны были. Неча кидаться и думать, чо мир не кинется в ответ. Еще как кинется. Пока берег не обвалится, а он обвалится, и тогда мы все утонем. Я видела пыль, Стяжка, но не над щедрой землицею. Это были ошметки костей и кожи и снов, как мотыльки пугнутые. Ха! Нас сметут, сестрица, и все чо остается — хохотать и прыгать в море.
— А я ж не против, — пробурчала Стяжка. — У меня так много болит, чо я стала опредлением самой боли.
Две трясские ведьмы — последние, как им вскоре придется узнать — шли к деревне.

* * *

Возьмите сверкающую, сияющую длань солнечного огня, дайте ей форму, особую жизнь — и после некоторого периода охлаждения может появиться человек вроде Рада Элалле — невинно помаргивающий ресницами, не ведающий, что всё, чего он коснется, может вспыхнуть разрушительным пламенем, войди он в соответствующее настроение. Его можно учить, вести к взрослению, но главная задача все та же: не дать ему повода для пробуждения гнева.
Иногда, начал понимать Удинаас, лучше не тревожить потенциальную мощь, ведь потенциал в сыне таится весьма опасный.
Нет сомнений, любой отец осознает ослепляющую, обжигающую истину — в тот миг, когда чувствует неизбежность доминирования сына, физического или чуть менее откровенного в своей жестокости. А может быть, такое чувство — редкость. В конце концов, не у каждого отца сын может перетечь в форму дракона. Не у каждого сына в очах плещется золотистое сияние зари.
Мягкая невинность Рада Элалле — плащ, скрывающий натуру чудовища. Это неоспоримый факт, это горящие письмена в крови сына. Сильхас Руин говорит на этом же языке, и на лице его написано понимание, выражается болезненная истина. Элайнты, всегда готовые пожинать, жестокие и плодовитые, ищущие лишь собственного ублажения — они видели мир (любой мир) как пиршественный стол. Обещание блаженства кричит в каждом глотке силы. Редко кому из одаренных злой кровью удается победить врожденную мегаломанию. «Ах, Удинаас, — сказал как-то Сильхас. — Мой брат, наверное, Аномандер. Оссерк? Может, да, может, нет. Был когда-то Гадающий по костям… и Джагут — Солтейкен. Горстка других… тех, в ком кровь Элайнтов была разжижена. Вот почему я надеюсь на Рада Элалле. Он третье поколение — разве он не стал противоречить воле матери?»
Ну, ему об этом рассказывали.
Удинаас потер лицо. Снова поглядел на окруженную бивнями хижину, гадая, не следует ли вбежать внутрь и прекратить переговоры. Ведь себя Сильхас Руин в числе способных бороться с драконидской кровью не упомянул. Осколок искренности Белого Ворона, чувства, вызванного, скорее всего, раной смирения. Только это и удерживало Удинааса.
Присевший около него, окруженный облаком дыма от очага Онрек глубоко вздохнул, отчего в носу засвистело. Сломайте нос много раз, и каждый вдох станет сопровождаться уродливой музыкой. По крайней мере, с ним случилось так. — Думаю, он его заберет.
Удинаас кивнул, не решаясь подать голос.
— Я… в смущении, друг мой. Как ты решился позволить им встретиться? Как ты убедил себя, почему не стал противодействовать вторжению Тисте Анди? Хижина, Удинаас, может заполниться ложью. Что помешает Белому Ворону предложить твоему сыну сладкий глоток жуткой силы?
В тоне Онрека слышалась искренняя забота; он заслуживал большего, нежели смущенное молчание. Удинаас снова потер лоб, не понимая, что бесчувственней: руки или кожа лица, гадая, почему хочет ответить как можно точнее. — Я шел по Королевству Старвальд Демелайн, Онрек. Среди костей бесчисленного множества драконов. Подле самих врат тела были навалены, словно груды мух около узкого застекленного окошка.
— Поистине в природе Элайнтов заложена страсть к саморазрушению. Но тогда, — предложил Онрек, — не лучше ли держать Рада подальше от этого порока?
— Вряд ли это возможно. Можно ли отказаться от своей природы, Онрек? Каждый сезон лосось возвращается из моря и заваливает умирающими телами горный поток, отыскивает место рождения. Древние тенаги оставляют стадо и умирают среди костей предков. Бхедрины каждое лето мигрируют на равнины, а каждую зиму уходят на окраины леса…
— Безмозглые твари…
— Я знавал рабов в селе Хирота, тех, что прежде были солдатами. Они сохли от печали, потому что понимали: никогда им снова не увидеть мест давних битв, мест, на которых они впервые пролили кровь. Им хотелось вернуться, побродить по мертвым полям, постоять перед курганами, в которых лежат кости павших товарищей, друзей. Вспомнить и поплакать. — Удинаас покачал головой. — Мы не так уж отличаемся от зверей, с которыми делим мир. Единственный талант, нас отличающий — способность отрицать истину, и в этом мы чертовски преуспели. Лосось не спрашивает, что его влечет. Тенаг и бхедрин не сомневаются в зове.
— Итак, ты предоставишь сына его судьбе?
Удинаас оскалился: — Не мне решать.
— А Сильхасу Руину?
— Может показаться, Онрек, что здесь мы в безопасности, но это заблуждение. Убежище отвергло так много истин, что я поражен до глубины души. Ульшан Праль, ты, весь ваш народ — вы силой воли вернулись к жизни, создали для себя мир. Азат у прохода поддерживает ваши убеждения. Но это место, чудесное место, остается тюрьмой. — Он фыркнул. — Мог бы я приковать его здесь? Стал бы? Осмелился бы? Ты забыл, я сам был рабом.
— Друг, — отвечал Онрек, — я свободно перехожу в иные миры. Я сделался плотью. Я исцелился. Разве это не истина?
— Если это место будет уничтожено, ты снова станешь Т’лан Имассом. Ведь это так называется? Тлен, бессмертие костей и сухой плоти? А твое племя рассыплется прахом.
Онрек смотрел распахнутыми от ужаса глазами. — Откуда ты узнал?
— Я не думаю, что Сильхас Руин солгал. Спроси Кайлаву — я вижу в ее глазах нечто, особенно когда приходит Ульшан Праль или когда она сидит с вами у костра. Она знает. Она не может защитить этот мир. Даже Азату не победить того, что придет.
— Значит, это мы обречены.
— Нет. Есть Рад Элалле. Есть мой сын.
— Вот почему, — после долгой паузы сказал Онрек, — ты отсылаешь его. Чтобы он выжил.
«Нет, друг. Я отсылаю его… чтобы спасти вас всех». Однако он не мог сказать это вслух, открыть тайну. Он хорошо узнал Онрека, узнал Ульшана Праля и весь здешний народ. Они могут не принять такой жертвы, даже потенциальной. Они не захотят, чтобы Рад пожертвовал жизнью ради них. Нет, они без лишних колебаний предпочтут гибель. Да, Удинаас хорошо узнал Имассов. Их главная черта — не гордость, а сочувствие. Трагический род сочувствия, приносящий себя в жертву, видящий в жертве единственный выбор, делающий выбор без колебаний.
Лучше взять надежду, взять страх — и утаить в душе. Что он может дать Онреку сейчас, в этот миг? Он не знает.
Снова повисло молчание. Наконец Онрек сказал: — Ну да ладно. Я понимаю, принимаю. Нет причин, по которым он должен гибнуть с нами. Нет причин, чтобы он видел нашу гибель. Ты готов уберечь его от горестей, насколько это вообще возможно. Но, Удинаас, будет неприемлемым, если ты сам разделишь нашу судьбу. Ты тоже должен покинуть этот мир.
— Нет, друг. Я так не поступлю.
— Твой сын будет нуждаться в тебе.
«О, Рад любит вас всех, Онрек. Кажется, почти так же сильно, как меня. Но я остаюсь, чтобы напоминать ему, за что он сражается». — Туда, куда он уйдет с Сильхасом, я пройти не смогу, — сказал он и хмыкнул, послав Онреку уклончивую улыбку. — К тому же здесь и сейчас, в твоей компании — в компании Имассов — я почти доволен жизнью. И добровольно от такого не окажусь.
Так много истин может скрыть гладкая ложь! Когда разум обманывает, чувства готовы бунтовать. Так не проще ли мыслить подобно тенагу и бхедрину? Они — истина от кожи до сердца, прочная и чистая. Да, было бы намного лучше…
Рад Элалле показался из хижины. Через миг вышел и Сильхас Руин.
Удинаас догадался, поглядев в лицо сына, что формальное прощание окажется слишком мучительным. Лучше расстаться как можно проще. Он встал, и Онрек за ним.
Остальные стояли неподалеку, внимательно наблюдая — инстинкт подсказал им, что происходит нечто тяжелое и судьбоносное. Уважение и почтение заставили их держаться в стороне.
— Нужно вести себя… легко, — шепнул Удинаас.
Онрек кивнул: — Постараюсь, друг.
«Он плохой обманщик, увы мне. Он менее человек, чем выглядит. Они все такие. Проклятие». — Ты слишком много переживаешь, — сказал Удинаас как можно мягче, ибо не желал уязвить друга.
Но Онрек уже утирал щеки. Он молча кивнул.
«Не похоже на легкость». — Ох, да идем со мной, друг. Даже Рад не выдержит твоего напора.
Она вместе подошли к Раду Элалле.
Сильхас Руин отошел от нового подопечного и следил за эмоциональным прощанием глазами, похожими на два кровавых сгустка.

* * *

Смертный Меч Кругхева напоминала Танакалиану о детстве. Она могла бы выйти из любой истории или легенды, которые он жадно слушал, свернувшись калачиком в груде мехов и шкур. О, эти захватывающие приключения великих героев, чистых сердцем, смелых и верных, всегда знающих, кто именно заслуживает касания острой кромки меча — способных ошибиться лишь раз, в самом волнующем месте истории — но и тогда правда о предательстве будет раскрыта, виновные понесут должную кару. Дедушка всегда знал, когда следует заговорить густым, торжественным голосом, когда замолчать, усиливая напряжение, а когда и прошептать ужасные откровения. Всё ради восторга в широко раскрытых глазенках внука. Пусть ночь длится и длится…
Ее волосы имеют оттенок стали. Ее глаза сияют как чистые небеса зимы, ее лицо словно высечено из камня высоких утесов родной Напасти. Ее физическая сила равняется силе воли; кажется, ей не страшна никакая угроза смертного мира. Утверждают, что, хотя ей пошел уже пятый десяток, ни один брат или сестра Ордена не превзойдет ее в поединке на любом из двадцати видов оружия, от охотничьих ножей до палиц.
Когда Дестриант Ран’Турвиан приходил к ней, рассказывая о страшных снах и яростных видениях, он словно подбрасывал сухих поленьев в негасимое горнило убежденности Кругхевы в высоком предназначении, в неминуемом достижении ею статуса героини.
Мало какие верования детства выживают под напором унылого опыта взрослой жизни; и, хотя Танакалиан еще считал себя человеком молодым, не достигшим истинной мудрости, он успел повидать достаточно, чтобы понять: под сияющей внешностью Смертного Меча Серых Шлемов Напасти таится истинный ужас. Он даже подозревал, что ни один герой, любого времени и любых обстоятельств, в жизни вовсе не походил на свой сказочный образ. Или, скажем иначе, многие так называемые добродетели, хотя и достойны всяческого подражания, имеют темную сторону. Чистота сердца означает также упертую непримиримость. Негасимая смелость всегда готова принести себя в жертву — и не только себя, но и тысячи солдат. Честь, испытавшая предательство, может превратиться в безумную жажду отмщения. Благородные клятвы способны залить государство кровью, сокрушить империю в пыль. Нет, истинная природа героизма — штука запутанная, мутная, у нее тысячи сторон. Некоторые из этих сторон мерзки, и почти все — ужасны.
Итак, Дестриант на последнем своем вздохе сделал мрачное открытие. Серые Шлемы преданы. Или скоро будут преданы. Слова предостережения пробудят в Смертном Мече обжигающие огни ярости и негодования. И Ран’Турвиан ожидал, что Надежный Щит тотчас же побежит в каюту Кругхевы, чтобы повторить зловещее послание, чтобы узреть пламя в синих глазах?
«Братья и сестры! Оружие наголо! Пусть потекут багряные реки, смывая пятно с нашей чести! В бой! Враг окружает со всех сторон!»
Н-да.
Танакалиан не только не захотел принимать в себя умирающего Дестрианта и его боль; ему также не хочется вызывать в Серых Шлемах опустошительную ярость. Объяснения, доводы — старик практически ничего не предоставил. Нет нужной информации. Герой без цели — словно слепой кот в яме с собаками. Кто может предугадать, в какую сторону обрушится гнев Кругхевы?
Нет, нужны зрелые размышления. Уединенного, медитативного рода.

* * *

Смертный Меч приняла печальную новость о мучительной смерти Дестрианта именно так, как он и ожидал. Суровое лицо еще более отвердело, глаза блестели льдом; поток вопросов всё нарастал, но Танакалиан не хотел на них отвечать, да и не мог. Вопросы, неведомое — вот главнейший враг для таких, как Кругхева, стремящихся к уверенности — и пусть уверенность не будет иметь никакого отношения к реальности! Он видел, как она словно зашаталась, потеряв почву под ногами; как дергается левая рука, желая ухватиться за меч, за успокоительную надежность тяжелого железного лезвия; как она непроизвольно выпрямляется, как бы уже принимая вес кольчуги. Да, это явно та новость, которую следует встречать во всеоружии. А он застал ее неготовой, уязвимой, словно сам совершал предательство… ясно, что ему нужно быть осторожным, нужно изобразить неуверенность, беспомощность, которую она и сама ощущает, нужно выразить во взгляде и якобы случайных жестах всю меру нужды в утешении, уверении. Короче говоря, прильнуть, словно ребенок, к ее величественной надежности.
Если это делает его презренным обманщиком, тварью, созданной для интриг и хитрых манипуляций… что же, поистине жестокие обвинения. Он обдумает их как можно беспристрастнее, и вынесет суждение, пусть самое суровое и обвинительное.
Прежние Щиты, разумеется, не стали бы трудиться. Но нежелание судить других вытекает лишь из нежелания судить себя, бросать вызов своим убеждениям и допущениям. Нет, в такую игру предубежденности он играть не будет.
К тому же Смертный Меч должна услышать именно то, в чем она больше всего нуждается: ему следует как бы невзначай, инстинктивно напомнить о ее благородных обязанностях. Никому не будет лучше от того, что Кругхева выкажет крайнюю растерянность или, Волки сохраните, явную панику. Они плывут на войну, они потеряли Дестрианта. И так дела обстоят плохо.
Она должна закалить себя перед глазами Надежного Щита, наедине — чтобы потом, после первого успеха, повторить суровый ритуал перед братьями и сестрами Ордена.
Но и это подождет, ведь пришла пора приветствовать послов Болкандо. Танакалиану было приятно слышать, как твердо хрустят ее сапоги, ступая по коралловому пляжу высадки. Он идет на шаг позади Смертного Меча; конечно, удивление и любопытство по поводу неподобающего отсутствия Дестрианта уже распространяются среди команды, капитанов и всех, собравшихся на бросившем якоря у округлого выступа речного устья «Листрале», Кругхева и Надежный Щит не обнаруживают никакого волнения, уверенно шагая к многоцветным шатрам болкандийцев. Твердая вера в командиров скоро успокоит рассудки Серых Шлемов. Такие холодные размышления… Он стал циником? Вряд ли. В подобные моменты весьма важно внешнее спокойствие. Не имеет смысла тревожить членов Ордена — это подождет до тщательно определенного времени после окончания переговоров.
Воздух был знойным; жара лилась по ослепительно-белому пляжу. Разбитые панцири крабов запеклись на солнце, неровной линией украсив полосу прибоя. Даже лениво усевшиеся на мангровые деревья чайки выглядели полумертвыми.
Двое из Напасти поднялись на обрыв и зашагали по заливным лугам, широким веером простершимся от левого берега реки. Тут и там над илистой почвой выступали кочки ярко-зеленой травы. Вдоль берега, шагах в двадцати от завала коротких, облепленных илом бревен, стояла длинная шеренга дозорных Болкандо. Как ни странно, дозорные — высокие, темнокожие и выглядящие истыми варварами в пятнистых кожаных плащах — стояли лицами к реке и не обращали внимания на гостей из Напасти.
Еще миг — и Танакалиан вздрогнул: одно из «бревен» пришло в быстрое движение. Он выхватил из футляра подзорную трубу, чтобы изучить берег сквозь увеличительные линзы.
«Ящерицы. Огромные ящерицы! Неудивительно, что воины Болкандо встали к нам спиной!»
Если Кругхева и заметила сцену на речном берегу, то вида не подала.
Павильон Болкандо был таким просторным, что мог вмещать десятки комнат. Завеса над главным входом была откинута и прикреплена золочеными крючками к резным столбикам. Солнце, отфильтрованное тканым занавесом, превращало пространство внутри в прохладный, приятный мир, раскрашенный в оттенки сливок и золота. Танакалиан и Кругхева встали на пороге, удивляясь резкому перепаду температуры. Движимый опахалами воздух донес ароматы редких, неведомых специй.
Их ожидал некий чиновник, одетый в костюм из кожи оленя и серебряную кольчугу — столь тонкую, что не остановила бы и детский кинжальчик. Мужчина (лицо его было закрыто вуалью) поклонился им в пояс и жестом пригласил гостей из Напасти в отделанный шелками коридор. В дальнем конце — шагах в пятнадцати — стояло двое стражей, также облаченные в невесомые кольчужные доспехи. У каждого на поясе висело по четыре метательных ножа; кожаные, отделанные кусочками кости ножны намекали на наличие более серьезного оружия — возможно, тесаков — но были подчеркнуто пустыми. Солдаты носили шишаки без защиты лица. Подойдя ближе Танакалтан вздрогнул, увидев на угрюмых лицах сложный рисунок шрамов, помеченных к тому же багровой краской.
Оба воина стояли навытяжку и как бы не замечали прибытия гостей. Танакалиан следовал на шаг за спиной Кругхевы, миновавшей стражей.
Комната за входом оказалась просторной. Вся видимая мебель — весьма многочисленная — была на шарнирах, как будто готовая к складыванию или разбору; тем не менее выглядела она изящно и красиво. Все детали были украшены кремовым лаком, отчего дерево напомнило Танакалиану полированную слоновую кость.
Их ожидало двое высокопоставленных лиц, сидевших около прямоугольного, заставленного серебряными кубками стола. За креслами хозяев стояли слуги; еще двое слуг обнаружились за креслами, предназначенными для гостей из Напасти. Стены справа и слева были сделаны из гобеленов, свободно повешенных на деревянных рамах. Танакалиан удивился, когда рисунок — изящный пустой сад — вдруг пришел в движение. Он понял, что гобелены сделаны из тончайшего шелка и по замыслу творцов как бы оживают от малейшего сквозняка. Пока они шли к креслам, вода словно струилась в каменных желобах, головки цветов покачивались под порывами незримого ветерка, колыхались листья… Наполнивший комнату пряный аромат сделал иллюзию прогулки по саду еще более правдоподобной. Даже проникавший сквозь занавесы свет был искусственно пятнистым.
Разумеется, личность вроде Кругхевы останется вполне равнодушной к подобным тонким нюансам; он непроизвольно представил себе ломящегося сквозь кустарник кабана.
Официальные представители радушно встали, весьма точно подгадав момент приветствия лязгающих доспехами гостей.
Кругхева заговорила первой, пользуясь торговым наречием: — Я Кругхева, Смертный Меч Серых Шлемов. — Сказав это, она стянула тугие перчатки. — Со мной пришел Надежный Щит Танакалиан.
Слуги принялись разливать по бокалам темную жидкость. Когда болкандийцы подняли свои, Кругхева и Танакалиан сделали так же.
Человек, что был слева — в возрасте не менее семидесяти лет, темное лицо покрыто украшенными жемчугом шрамами — отвечал на том же наречии: — Привет вам, Смертный Меч и Надежный Щит. Я Канцлер Рева из королевства Болкандо, на этих переговорах я говорю за Короля Таркальфа. — Он указал на более молодого человека справа: — А это Покоритель Авальт, командующий Армией Короля.
Воинское ремесло Авальта было очевидно во всем. Кроме того же кольчужного доспеха, как у стражей в коридоре, он носил чешуйчатые наручи и поножи. На поясе висели ножи (рукояти отполированы от долгого употребления), короткий меч под правой рукой и палаш под левой. Полоски изящно выкованного железа защищали кисти от запястий до костяшек, продолжаясь вдоль пальцев; большой палец скрывала полоса более широкая. Шлем Покорителя остался на столе; пластинки, защищавшие нос и щеки, придавали ему подобие широкой змеиной головы. Лицо воина украшало множество шрамов — ритуальный рисунок был испорчен старым рубцом от меча, проходивших от правой щеки до уголка узкого рта. Удар явно был жестоким: до сих пор можно было заметить следы переломов костей.
Едва закончив краткое знакомство, делегаты Болкандо подняли кубки. Все четверо выпили.
Вкус был мерзким — Танакалиан чуть не подавился.
Видя выражения их лиц, канцлер улыбнулся: — Да, отвратительно, не правда ли? Кровь четырнадцатой дочери Короля, смешанная с соком Королевской Хавы — того самого дерева, шип которого отворил ей яремную вену. — Он помедлил. — В обычае Болкандо ради успеха переговоров приносить в жертву дитя свое, тем самым доказывая желание достичь согласия.
Кругхева опустила кубок с гораздо большей силой, чем требовалось, но промолчала. Откашлявшись, Танакалиан сказал: — Хотя мы польщены такой жертвой, Канцлер, наш обычай требует, чтобы мы скорбели о гибели четырнадцатой дочери Короля. Мы в Напасти не льем кровь до переговоров, но, уверяю вас, наше слово столь же нерушимо. Если вы ищете в доказательство этого неких жестов, то мы вынуждены будем огорчить вас.
— Ничего не нужно, друзья, — улыбнулся Рева. — Разве кровь девы не течет в нас?
Когда слуги наполнили каждый второй кубок из трех, стоявших перед каждым, Танакалиан заметил смятение Кругхевы. Но на этот раз жидкость оказалась прозрачной, от нее донесся деликатный аромат цветов.
Канцлер, не оставшийся слепым к овладевшей гостями из Напасти неловкости, заулыбался еще сильнее: — Нектар цветов шерады из Королевского Сада. Вы найдете его весьма вкусным и очищающим.
Они выпили — и действительно, глотки сладкого, острого ликера избавили гостей от неприятного привкуса.
— Шерада, — продолжал канцлер, — удобряется исключительно мертворожденными плодами жен Короля, поколение за поколением. Эта практика не прерывалась уже семь столетий.
Танакалиан издал тихий предупредительный звук, почувствовав, что Кругхева — ее самообладание уже порвалось в клочья — готова швырнуть серебряный кубок в лицо канцлеру. Он опустил свой сосуд, быстро выхватил кубок из рук спутницы и поставил на стол.
Слуги наполнили последние кубки. На взгляд Танакалиана, это была обычная вода… но это уже вряд ли могло его утешить. «Последнее очищение, да, вода из Королевского Колодца, куда бросили пепел сотни сожженных королей! Восхитительно!»
— Ключевая вода, — промолвил канцлер несколько натянутым тоном, — дабы множество сказанных слов не вызвало жажды. Прошу, садитесь. После окончания речей мы отужинаем самыми изысканными блюдами, которые может предложить королевство.
«Яички шестого сына! Левая грудь третьей дочери!»
Танакалиан почти слышал душевные стенания Кругхевы.

* * *

Солнце уже опустилось, когда были произнесены последние слова прощания и два варвара вернулись к лодке. Канцлер Рева и Покоритель Авальт сопроводили Напасть до половины пути, где встали и пронаблюдали за движениями неуклюжей посудины, качавшейся на волнах, пока гребцы не нашли правильный ритм. Затем переговорщики повернулись и не спеша направились к лагерю.
— Забавно, не правда ли? — пробормотал Рева. — Безумная жажда идти на восток.
— Несмотря на все предупреждения, — покачал головой Авальт.
— Что вы подскажете старине Таркальфу? — спросил канцлер.
Покоритель пожал плечами: — Дать дуракам все, что им нужно, разумеется, и не особо торговаться. Я также посоветую нанять спасательный флот в Диле — пусть идут в отдалении. По крайней мере до Пеласиарского моря.
Рева хмыкнул. — Великолепные советы, Авальт.
Они вошли в павильон, вернулись в главную комнату, вновь ставшую безопасной — даже у слуг тут пронзены барабанные перепонки и вырезаны языки. Хотя, конечно, всегда остается опасность проникновения шпиона, умеющего читать по губам. Значит, четверым несчастным созданиям придется умереть на закате.
— Эти их сухопутные силы, готовые пересечь королевство, — сказал, садясь, Рева. — Вы предвидите проблемы?
Авальт взял второй кубок и нацедил еще вина: — Нет. Напасть привержена чувству чести. Они будут верны слову, по крайней мере пока не уйдут отсюда. Те же, что явятся из Пустошей — конечно, если вообще дойдут — смогут лишь подчиниться нашей воле. Мы отнимем у выживших все ценное и продадим в Д’рас как оскопленных рабов.
Рева скорчил гримасу. — Лишь бы Таркальф не узнал. Мы ничего не ведали, не ждали, и вдруг союзники Напасти обрушились на наши позиции.
Авальт кивнул, вспоминая внезапную встречу на долгом пути к границам Летерийской империи. Если напасть — варвары, то хундрилы Горячих Слез — почти не люди. Но Таркальфу — проклятие его бугристой крокодиловой коже — они чем-то понравились, и это стало началом кошмара. Нет ничего хуже, на взгляд Авальта, чем король, пожелавший лично возглавлять армию. Каждую ночь десятки шпионов и ассасинов вели жестокую, хотя почти незаметную войну в лагерях. Каждое утро ближайшие болота полнились трупами, над которыми кружились стервятники. А Таркальф стоял, глубоко вдыхая свежий ночной воздух и улыбаясь чистому небу. Бешеный, благословенно тупоголовый дурак.
Ну, слава девятиглавой богине: король вернулся во дворец высасывать лягушачьи кости, а Горячие Слезы встали лагерем на старом речном русле около восточных болот, умирая от походной лихорадки или еще чего-то.
Покоритель кивнул: — Мертворожденные плоды… кровь четырнадцатой дочери… у вас всегда было богатое, хотя порядком мрачное воображение, Канцлер.
— У соуса бельт необычный вкус, иноземцам он редко нравится. Признаю, что почти поражен: ни один из них не подавился, услышав всю эту жуткую чепуху.
— Погодите, им еще придется немало вытерпеть!
— Да, кстати… где их Дестриант? Я, разумеется, ожидал увидеть на встрече Верховного Жреца.
Авальт пожал плечами: — В настоящее время мы не можем проникнуть в их ряды, так что ответа не будет. Но когда они сойдут на берег, у нас будет достаточно носильщиков и прочей военной прислуги, чтобы услышать все, что требуется. — Тут Авальт откинулся в кресле, метнув канцлеру лукавый взгляд: — Четырнадцатая? Это Фелаш? Почему она, Рева?
— Сучка отвергла мои авансы.
— Почему же вы ее не похитили?
Морщинистое лицо Ревы исказилось: — Я пытался. Попомните мой совет, Покоритель: никогда не пытайтесь пройти мимо служанок Королевской Крови — это самые жестокие ассасины в мире. Вести до меня дошли, как же… мои агенты умерли после трех дней и ночей особо страшных пыток. Сучки были так любезны, что прислали мне их глаза в маринаде. Вот наглость!
— Вы отомстили? — воскликнул Авальт, скрывая ужас за поднесенным к губам кубком.
— Конечно нет. Я зарвался, домогаясь ее. Урок оказался вовремя. Услышьте же и вы, юный воин. Не каждая пощечина вызывает кровавую междоусобицу.
— Я услышал все, что следует, друг мой.
Они выпили, погрузившись каждый в свои думы.
Что было к лучшему.
Слуга, стоявший справа от канцлера, молился личному богу, одновременно перемигиваясь особыми знаками со слугой напротив. Он отлично знал, что вскоре ему перережут горло. Но пока два змея таскались провожать людей из Напасти к лодке, он передал приносившей посуду служанке точный отчет обо всем, сказанном в комнате; сейчас она готовится к опасному ночному пути в столицу. Может быть, зарвавшийся канцлер и доволен мрачным уроком смирения, поглядев на то, что осталось от его незадачливых агентов после знакомства с палачами Госпожи Фелаш…. но Госпожа, увы, еще не довольна.
Говорят, что член Ревы не привлекательнее потрошеной гадюки. Одна мысль о том, как такой червяк ползет по ее бедрам, вызвала у четырнадцатой дочери Короля приступ кипящей ярости. Нет, она только начала учить старого козла — канцлера.
В крошечном королевстве Болкандо жизнь полна приключений.

* * *

Яни Товис хотелось довершить ужасную бойню, учиненную братом… но еще вопрос, сумеет ли она? Взбесившиеся Стяжка и Сквиш плевались, изрыгали проклятия и выводили «шаги убийцы», брызгая мочой во все стороны, пока кожаные стены палатки не стали темными и мокрыми. Сапоги Полутьмы постигла та же участь, хотя они были гораздо больше приспособлены выдерживать всякую грязь. А вот терпение ее оказалось на пределе.
— Ну, хватит!
Искаженные злобными гримасами рожи обернулись к ней. — Мы должны его заловить! — зарычала Стяжка.
— Кровавые проклятья! Крысий яд, рыбья чешуя! Девять ночей боли! И еще девять!
— Он изгнан, — сказала Яни. — Вопрос закрыт.
Сквиш набрала полный рот мокроты и замотала головой, обрызгав стену слева от Полутьмы. Зарычав, Яни потянулась за мечом.
— Случайно! — крикнула Стяжка, прыгая и сталкиваясь с сестрой. Она оттащила побледневшую вдруг ведьму подальше.
Яни Товис с трудом поборола желания вытащить оружие. Она ненавидела гнев, потерю контроля, ведь когда страсть пробуждалась в ней, ее было почти невозможно удержать. Она оказалась на самой грани. Еще одно оскорбление — ради Странника, еще один косой взгляд! — и она убьет обеих.
У Стяжки оказалось достаточно мозгов, чтобы распознать угрозу, это было очевидно — она продолжала отталкивать Сквиш, пока обе не оказались у дальней стены. Затем она обернулась и принялась кланяться: — Жаления, Королева. Ужасные жаления. Горесть, эт точно, горесть, Вашство, оно и напустило яду в ее старые вены. Звинения от меня и Сквиш. Ужасное дело, ужасное дело!
Яни Товис сумела отпустить рукоять длинного меча. Сказала блеклым тоном: — У нас нет времени на пустяки. Трясы потеряли ковен, остались только вы. А я потеряла Дозорного. Нас только трое. Королева и две ведьмы. Пора обсудить, что следует сделать.
— Разве не говорят, — усердно закивала Стяжка, — разве не говорят, что море слепо к берегу и берег слеп к трясам и морю. А море вздымается. Вздымается, Королева. Шестое пророчство…
— Шестое пророчство! — прошипела Сквиш, просунув голову за плечо сестры и сверкая глазами на Яни. — А как насчет пятнадцатого? Ночь Королевской Крови! «О она вздымется и берег потонет и ночь заплачет в воду и мир станет красным! Род на род, резня отметит трясов и трясы потонут! В воздухе, который не вдохнуть!» Чо можно не вдохнуть, как не море? Твой брат убил нас всех, убил всех!
— Изгнанный, — ровным тоном сказала Полутьма. — У меня нет брата.
— Нам нужен король! — крикнула Сквиш, вырвав клочок волос.
— Не нужен!
Ведьмы застыли, потрясенные ее яростью, пораженные словами.
Яни Товис перевела дыхание. Она не могла скрыть дрожание рук, всю степень своей ярости. — Я не слепа к морю, — сказала она. — Нет… послушайте меня. Молчите, просто слушайте! Вода действительно поднимается. Неотразимый факт. Берег тонет, как говорит часть пророчества. Я не так глупа, чтобы отвергать мудрость древних провидцев. Трясы в беде. На меня и на вас выпало отыскать путь сквозь беды. Для нашего народа. Вражду следует прекратить — и если вы не можете позабыть о произошедшем, прямо сейчас, мне придется изгнать и вас.
Едва вымолвив слово «изгнать», она с немалым удовлетворением увидела, что обе ведьмы выглядят как-то иначе. Менее дикими и решительными.
Сквиш облизала сухие губы и осела на кожаную стену. — Нужно бежать с берега, Государыня.
— Сама знаю.
— Мы должны уйти. Бросить зов по Островам, собрать всех трясов. Мы должны снова начать странствие.
— Как пророчствовано, — шепнула Стяжка. — Последнее путь-шествие.
— Да. Сейчас жители хоронят тела. Они хотят, чтобы вы произнесли последние молитвы. Потом я сяду на корабль. Мы плывем на остров Третья Дева, чтобы организовать эвакуацию.
— То есть трясов.
— Нет, Стяжка. Остров скоро скроется под волнами. Мы заберем всех.
— Мерзавцы тюремники!
— Убийцы, лодыри, свиногрязы, говноеды!
Яни Товис снова засверкала глазами на старух: — Тем не менее!
Ни одна не сумела выдержать взгляда королевы; еще миг — и Сквиш пошла к двери. — Мольбы и мольбы, да, за мертвый ковен и всех трясов и за берег.
Едва Сквиш выбежала в ночь, Стяжка отвесила неуклюжий поклон и устремилась за сестрой.
Яни Товис снова упала на сиденье, служившее троном. Ей так хотелось заплакать. От разочарования, от гнева и отчаяния. Нет, ей хотелось плакать по себе. По потерянному брату, снова потерянному.
«Ох. Проклятие тебе, Йедан».
Хуже всего оттого, что она понимает его мотивы. За одну кровавую ночь Дозорный уничтожил дюжину опасных заговоров, каждый из которых был направлен на ее свержение. Разве можно ненавидеть его за такое?
«Но я смогу. Ибо ты уже не стоишь за моим плечом, брат. Сейчас, когда Берег тонет. Сейчас, когда ты очень нужен».
Ну, похоже, никто не будет раз увидеть рыдающую королеву. Истинная полутьма — не время для жалости. Сожаления — возможно; но не жалость.
Что если все древние пророчества говорят истину?
Тогда трясам, разделенным, обезглавленным, потерянным, суждено изменить мир.
«И я должна их вести. В окружении двух подлых ведьм. Я должна увести свой народ от берега».

* * *

В наступившей темноте два дракона взмыли в воздух — один белый словно кость, другой как бы озаренный внутренним пожаром под прочной чешуей. Они сделали круг над мерцающими очагами, означившими стоянку Имассов, и направились к востоку.
Человек стоял на холме и смотрел им вслед, пока драконы не исчезли. Потом к нему присоединилась другая фигура.
Если они рыдали, темнота скрыла это в сердце своем.
Где-то за холмом торжествующе закашляла эмлава, возвестив миру об убийстве. Горячая кровь оросила землю, глаза незряче уставились в небеса; то, что жило, больше не живет.

Глава 3

День последний настал и услышал правду тиран
Сын давно позабытый из темного мира пришел
Дерзким знаменем встал пред отцовского замка стеной
Словно праздные зрители, облепили окна огни
Горсти пепла посыпались из торжествующих туч
Не зря говорят, что не ведает верности кровь
День последний настал, и увидел правду тиран
Сын во тьме был рожден, под матери жалобный стон
Он по замку ходил, слыша крики из жутких темниц
И однажды безлунною ночью бежал, клобук натянув
От хозяйских тугих кулаков и безумных гримас
Он продолжил отца, словно слишком длинная тень
Но вернулась тень зла к тому, кто отбросил ее
Зла того же желая.
А правда проста и слепа
Хоть тиран, хоть святой — одинаково канут во прах
И дыханье из уст улетит, словно легкая тень
И отправит их правда в сон вечный, разложит постель
Из камней.

«Шествие Солнца», Фер Рестло Феран

— От твоих поцелуев губы немеют.
— Это гвоздика, — ответила Шерк Элалле, садясь на край постели. — А зубы не болят?
— Я бы не сказал.
Она оглядела разбросанную по полу одежду, потянулась, чтобы подобрать брюки. — Скоро выходите?
— Мы? Я думаю, да. Но Адъюнкт нам своих планов не открывает.
— Привилегия командиров. — Она встала и заплясала, натягивая узкие брюки. Нахмурилась. «Толстею? Разве такое возможно?»
— Вот это сладкий танец. Мне так и захотелось наклониться и…
— Не советую, милый.
— Почему?
«Все лицо онемеет». — Ах, нам, женщинам, дороги секреты. «Объяснение не хуже других».
— Я решил остаться здесь, — продолжал малазанин.
Низко склонившаяся к сапогам Шерк скривила губы: — Еще и полуночи нет, капитан. Я не планировала тихого отдыха.
— Ты ненасытна. Ну, если бы я хотя бы наполовину был таким, каким хочется…
Она улыбнулась. На этого типа трудно сердиться. Она даже привыкла к большим навощенным усам под бесформенным носом. Но он прав, хотя сам не знает почему. Поистине ненасытна.
Она натянула безрукавку из оленьей кожи и затянула подвязочки, поднимающие грудь.
— Осторожнее, ты дыхание собьешь, Шерк. Видит Худ, местные фасоны рассчитаны на выхолощение женщин. Правильное слово? Выхолощение? Каждая мелочь, похоже, сделана, чтобы вас порабощать, словно свободный дух — это угроза.
— Мы сами того желали, сладкий мой, — сказала она, надевая ремень с ножнами, подхватывая и встряхивая плащ. — Возьми десять женщин, лучших подруг. Подожди, пока одна не женится — и вот она уже королева горы, презрительно глядящая с высоты брачного трона. А все ее подружки уже охотятся за муженьком. — Она застегнула плащ на плече. — Королева Совершенная Шлюха сидит и довольно кивает.
— Было дело? Ой, ой. Но так долго не продолжается.
— О?
— Точно. Это все цветочки, а вот когда супруг сбежит с одной из лучших подруг…
Она усмехнулась, затем выругалась: — Проклятие! Говорила же: не смеши меня.
— Ничто не лишит твое лицо совершенства, Шерк Элалле.
— Знаешь, что говорят, Рутан Гудд: годы не красят.
— Тебя преследует образ дряхлой карги? Пока ни намека.
Она отошла от кровати. — Ты мил, Рутан, хотя и полон едкости. Я о том, что почти все женщины не любят друг дружку. Не то чтобы всегда и всех… Но если одну заковать в цепи, она раскрасит их золотом, не переставая мечтать, как увидит цепи на всех женщинах. Это врожденный порок. Запри дверь, когда уйдешь.
— Я же сказал: остаюсь на всю ночь.
Нечто в его тоне заставило ее обернуться. Первой реакцией было — без церемоний выпихнуть его за дверь, напомнив, что он гость, а не Странником клятый член семейства. Но в словах мужчины слышался лязг железа. — Проблемы в малазанском квартале, капитан?
— Среди морпехов есть адепт…
— Адепт чего? Не познакомишь?
Он отвел взгляд, не спеша сел, прислонившись спиной с изголовью кровати. — Наша разновидность бросающего Плитки. Так или иначе, Адъюнкт приказала… разбросить. Сегодня ночью. Уже начинается.
— И что?
Мужчина пожал плечами: — Может, я суеверен, но ее идея мне все нервы натянула.
— Неудивительно, что ты был так энергичен. Хочешь оказаться как можно дальше?
— Да.
— Хорошо, Рутан. Надеюсь вернуться до зари. Позавтракаем вместе.
— Спасибо, Шерк. Эй, повеселись, но не истощай себя.
«Вряд ли получится, любимый». — А ты отдохни, — сказала она, закрывая дверь. Утром тебе силы понадобятся.
«Всегда давай им что-то, уходя. Что-то, питающее ожидания, ведь ожидания делают мужчин слепыми к явному несоответствию в… э… аппетитах».
Она спустилась по ступеням. «Гвоздика. Смехотворно. Требуется снова посетить Селаш». Поддерживать благополучный внешний вид становится все сложнее, уж не говоря о растущих расходах.
Выйдя на улицу, она вздрогнула: из теней ближайшей ниши вывалилась огромная фигура.
— Аблала! Тени Пустого Трона, ты меня напугал. Что ты здесь делаешь?
— Кто он? — заревел великан. — Я его убью, только скажи!
— Нет, не скажу. Ты снова за мной следил? Слушай, я уже все объясняла, не так ли?
Аблала Сани уставился под ноги, мыча что-то невразумительное.
— Что?
— Я сказал «да», капитан. Ох, я хочу сбежать!
— Я думала, Теол ввел тебя в Дворцовую Гвардию, — сказала она, надеясь отвлечь простачка.
— Не люблю чистить сапоги.
— Аблала, их чистят раз в несколько дней, а еще лучше кого-нибудь нанять…
— Не свои сапоги. Чужие.
— Других стражников?
Он уныло кивнул.
— Аблала, пойдем со мной. Выпивку поставлю. Или сразу три.
Они двинулись в сторону канала.
— Слушай, эти стражники просто пользуются твоей добротой. Ты не должен им чистить сапоги.
— Не должен!?
— Нет. Ты гвардеец. Если бы Теол знал… что же, неплохо тебе как бы невзначай упомянуть о лучшем друге, Короле.
— А он мне и правда лучший друг. Цыплят подарил.
Они пересекли канал, отмахиваясь от полчищ мошкары, и пошли по проспекту вдоль ночного рынка. Повсюду слонялись малазанские солдаты — явно больше обычного. — Точно. Цыплята. Человек вроде Теола не отдаст цыплят кому попало, верно?
— Не знаю. Наверное.
— Нет, нет, Аблала. Ты поверь. У нас друзья в высших сферах. Король, Канцлер, Цеда, Королева, Королевский Меч. Все они рады будут поделиться с тобой цыплятами, а вот с нехорошими стражниками поделятся чем-то совсем другим.
— Значит, не чистить?
— Только свои, да и то найми кого-нибудь.
— А как насчет починки их мундиров? Точки ножей и мечей? А стирка подштанников…
— Стой! Ничего такого. Теперь я настаиваю, чтобы ты поговорил с друзьями. С любым. Теолом. Баггом. Брюсом. Джанат. Ты так сделаешь — ради меня? Расскажешь, что вытворяют другие стражники?
— Ладно.
— И отлично. У твоих ублюдочных товарищей по Гвардии скоро начнутся неприятности. А вот подходящий бар — там не стулья, а скамьи.
— Хорошо. Я голоден. Ты хорошая подруга, Шерк. Давай займемся сексом.
— Как мило. Но ты должен понимать: я занимаюсь сексом со многими, и тебя это не должно заботить.
— Ладно.
— Аблала…
— Да ладно, обещаю.

* * *

Целуй-Сюда горбилась в седле, пока отряд медленно ехал к городу Летерасу. Она старалась не глядеть на сестру, Смолу, чтобы чувство вины не накатывало неодолимой волной, терзая душу, увлекая в забвение.
Она всегда знала, что Смола пойдет за ней куда угодно. Когда поезд вербовщиков въехал в их деревушку, что в джунглях Даль Хона… что же, это стало еще одним доказательством давней истины. Что хуже всего, вступление в ряды морской пехоты было всего лишь прихотью. Деревенская скука оказалась дурным пастырем. Ее носило от одного мужика к другому; в каждом побуждении таилось нечто темное. Она уже догадывалась: наступит время, и ее изгонят из селения, объявят отщепенкой до конца дней. Такое изгнание уже не является смертным приговором: обширный мир за окраиной джунглей предоставляет много путей спасения. Малазанская Империя огромна, миллионы ее подданных обитают на трех материках. Да, она знала, что сможет скрыться и стать благословенно неизвестной. Да и компания будет: Смола, такая умелая, такая ловкая, станет наилучшей спутницей в любых авантюрах. К тому же… видит Белый Шакал, сестричка у нее красавица — в мужском внимании недостатка не будет у обеих.
Вербовщики предлагали легкий и быстрый выход и к тому же обещали оплатить все путевые расходы. И она схватила гиену за хвост.
Разумеется, Смола побежала за ней.
Все должно было кончиться быстро. Но в течение их жизни ворвался Бадан Грук. Дуралей втюрился в Смолу.
Если бы Целуй-Сюда имела обыкновение обдумывать последствия своих решений, она быстро сообразила бы, в какую беду затягивает всех троих. Малазанская морская пехота требовала отслужить десять лет; Целуй-Сюда просто улыбнулась, передернула плечиками и подписалась на столь долгий срок, сказав себе, что, устав от службы, дезертирует и еще раз насладится неизвестностью.
Но Смола оказалась сделана из более прочной пряжи. Она все принимала близко к сердцу: однажды данную клятву следует соблюдать до последнего вздоха!
Целуй-Сюда скоро ощутила, какую ошибку сделала. Она не смогла просто сбежать от сестры, которая, выказав многие таланты, уже была произведена в сержанты. Хотя Целуй-Сюда не испытывала особого беспокойства за судьбу Бадана (этот жалкий тип оказался не созданным для доли солдата, тем более сержанта), ей стало ясно, что Смола связала невидимым узлом всех троих. Как Смола всюду следовала за Целуй-Сюда, так Бадан Грук всюду следовал за Смолой. Но их соединили не тяжкие узы ответственности; там было что-то другое. Неужто сестричка взаправду влюбилась в дурака? Может быть.
Жизнь в деревне настолько проще, несмотря на все обманы и торопливые обжимания в кустах… По крайней мере, Целуй-Сюда была в привычной среде, к тому же, что бы ни случилось с ней, сестра осталась бы невредимой.
Если бы можно было всё вернуть назад…
Странствия с морской пехотой должны были убить их обеих. Служба давно перестала казаться забавой. Ужасная качка в вонючих транспортах, марши по Семиградью. Долгая погоня. И’Гатан. Новые морские путешествия. Город Малаз. Вторжение на этот континент — ночь у реки — цепи, темнота, гнилая камера, еды нет…
Нет, Целуй-Сюда лучше не оглядываться на Смолу, не в таком плохом настроении. Еще хуже — повстречаться взглядом с измученным Баданом, увидеть в его глазах необузданное горе и гнев.
Лучше было умереть в камере.
Лучше было принять предложение Адъюнкта, когда та разрешила объявленным вне закона солдатам уйти.
Но Смола не согласилась бы. Это точно.
Они ехали в темноте, но Целуй-Сюда ощутила, что сестра вдруг натянула поводья. Солдаты, что скакали следом, рассыпались, чтобы лошади не столкнулись. Охи, ругань. Бадан Грук взволнованно крикнул: — Смола? Что случилось?
Смола чуть не выпала из седла. — Неп с нами? Неп Борозда?
— Нет.
Целуй-Сюда ощутила, что сестру охватывает настоящий ужас; сердце тяжело застучало у нее в груди. У Смолы есть особое чувство…
— В городе! Нужно спешить!..
— Стойте, — захрипела Целуй-Сюда. — Смола, прошу тебя… если там беда, пусть ее другие расхлебывают…
— Нет. Нам нужно скакать. — Она резко вогнала пятки в бока лошади и вырвалась вперед. Все другие поскакали следом. Целуй-Сюда с ними. Голова кружится… ей показалось, что она упадет с коня — она слишком слаба, слишком истощена.
Но ее сестра… Смола. Проклятая ее сестрица нынче морпех. Она служит Адъюнкту. Сучка сама не понимает, но именно такие тихие и до безумия преданные солдаты, как она, стали стальным хребтом Охотников за Костями. Целуй-Сюда задохнулась от обиды, словно флагом взвившейся в ночной воздух. «Бадан это знает. Я знаю. Тавора — ты украла мою сестру. Этого, холодная сука, я не прощу!
Хочу вернуть ее назад, чтоб тебя разорвало!»

* * *

— Так где же этот дурак?
Кулак Кенеб пожал плечами: — Арбин предпочитает компанию панцирников. Солдат, у которых грязь в носу и пылевая буря в черепе. Кулак с ними играет в кости, с ними пьет, а может и спит. С некоторыми.
Блистиг застонал и сел. — Так ли следует завоевывать уважение?!
— По-разному бывает, подозреваю я, — сказал Кенеб. — Если Арбин выигрывает в кости, пьет, когда все остальные уже под стол свалились, и затрахивает любого смельчака — тогда это работает. Наверное.
— Не будь дураком, Кенеб. Кулак должен держать дистанцию. Он важнее жизни, он страшнее смерти. — Блистиг налил еще кружку местного пенистого пива. — Рад, что ты тут сидишь. Я не имел права быть на последнем чтении. Меня хотели позвать вместо Гриба, вот и все… Но теперь мальцу придется хлебнуть горя!
Блистиг склонился над столом. Они нашли себе дорогую, даже слишком дорогую таверну, чтобы ни один малазанский солдат чином ниже капитана и войти туда не подумал. В последнюю неделю здесь собирались одни кулаки — по большей части чтобы напиться и пожаловаться на жизнь. — На что похожи эти гадания? Я слышал разные слушки. Люди раскалываются надвое, выплевывают тритонов или у них змеи из ушей ползут, и горе детям, что родятся в такую ночь в округе, у них будет три глаза и раздвоенный язык. — Он потряс головой, сделал три торопливых глотка, утер губы. — Говорят, то, что стряслось на последнем чтении, переменило разум Адъюнкта, и вон оно что вышло. Вся та ночь в Малазе. Карты всему виной. Даже убийство Калама…
— Мы не знаем, убит ли он, — отрезал Кенеб.
— Ты был там, в той каюте. Что там стряслось?
Кенеб начал озираться. Ему вдруг захотелось чего-то покрепче пива. Он ощутил, что покрылся липким потом и дрожит словно в лихорадке. — Сейчас начнется, — пробормотал он. — Кого один раз коснулось… Все, у кого есть волосы на загривке, сбежали из казарм. Не заметил? Вся треклятая армия рассеялась по городу.
— Ты меня пугаешь, Кенеб.
— Расслабься, — услышал он себя словно со стороны. — Я всего-то одного тритончика выплюнул, припоминаю. А вот и они.

* * *

Мертвяк снял на ночь комнату — пятый этаж с балконом, с возможностью вылезти на крышу. Черт дери, ушло месячное жалование! Но он может видеть временный штаб (по крайней мере приземистый купол). А если перепрыгнуть на крышу соседнего строения и спуститься в переулок, то останется всего три улицы до реки. Лучшее, что он сумел организовать.
Мазан Гилани принесла бочонок эля и каравай… хотя, насколько мог предвидеть Мертвяк, хлеб ему потребуется разве что впитывать блевотину. Видят боги, он не голоден. Потом ввалились Эброн, Шип, Корд, Хром и Хрясь, неся в руках запыленные бутылки вина. Маг был смертельно бледен и вроде бы дрожал. Корд, Шип и Хром выглядели испуганными, а вот Хрясь улыбался как человек, на которого упал огромный сук. Скривившись, Мертвяк поднял с пола вещевой мешок и со стуком бросил на стол. Голова Эброна дернулась.
— Худ тебя забери, некромант, с твоей вонючей магией. Если бы я знал…
— Тебя даже не звали, — прорычал Мертвяк. — Можешь проваливать когда захочешь. А что тут делает беглый Волонтер с куском дерева?
— Я хочу чего-то вырезать! — белозубо ухмыльнулся Хрясь, напомнив Мертвяку коня, получившего яблоко. — Может, большую рыбу! Или отряд кавалерии! Или гигантского саламандра… но это может быть опасно, ох, слишком опасно, ежели я не сделаю ему хвост на пружинке, чтобы можно было отрывать, и челюсть на шарнире, чтобы он мог смеяться. Ежели я…
— Рот деревом заткни, это будет лучше всего, — оборвал его Мертвяк. — А еще лучше — дай я сам заткну.
Улыбка увяла. — Не нужно быть таким злым и вообще. Мы сюда не зря пришли. Сержант Корд и капрал Шип напились, они сами говорят, и молятся Королеве Снов. Хром сейчас уснет а Эброн сделает защитную магию и еще чего-то. — Лошадиные глаза уставились на Мазан Гилани, которая простерлась в кресле, вытянув ноги, опустив веки и сложив пальцы на животе. Челюсть Хряся медленно отвисала. — А она будет прекрасна как всегда, — прошептал он.
Мертвяк со вздохом развязал кожаный ремешок, начав доставать разных мертвых зверей. Желтый дятел, черная мохнатая крыса, игуана и еще странного вида синяя глазастая тварь, то ли летучая мышь, то ли черепаха без панциря — ее он нашел висящей в какой-то лавочке. Старуха закашляла смехом, когда он ее покупал — весьма зловещий знак, насколько может судить Мертвяк. И все же он расплатился честно…
Он поднял взор и увидел вытаращенные глаза. — Чего?
Хрясь нахмурился так, что безмятежное обычно лицо стало выражать… тревогу. — Ты, — сказал он, — ты случаем, ну чисто случайно, не некромант? Ась?
— Тебя не звали, Хрясь!
Эброн потел. — Слушай, сапер — ты, Хрясь Бревно или как тебя там. Ты больше не Волонтер Мотта, помни. Ты солдат. Охотник за Костями. Выполняешь приказы сержанта Корда. Не забыл?
Корд сказал, откашлявшись: — Все путем, Хрясь. И это… это… я приказываю тебе вырезать из дерева.
Хрясь заморгал, облизал губы и кивнул своему сержанту: — Вырезать, да. Что прикажете вырезать, сержант? Давайте, прямо сейчас! Только не некроманта, ладно?
— Ни за что. Как насчет всех, кто в этой комнате, крове Мертвяка? Всех других. И еще… гм, скачущих коней, галопирующих коней. Прыгающих через пламя.
Хрясь утер губы ладонью и бросил быстрый взгляд на Мазан. — Ее тоже, сержант?
— Давай, — протяжно сказала Мазан Гилани. — Не терпится увидеть. И себя не забудь, Хрясь. На самом большом коне.
— Да, с огромным мечом в руке и долбашкой в другой.
— Идеально.
Мертвяк вернулся к кучке мертвых животных, разложил их кругом — голова к хвосту.
— Боги, как воняет, — сказал Хром. — Нельзя ли облить их душистым маслом или еще чем?
— Нет, нельзя. А теперь заткнулись. Дело ведь в том, чтобы спасти наши шкуры? Даже твою, Эброн, как будто Рашан нам хоть чем-то будет сегодня полезен. Моя работа — держать Худа подальше от этого дома. Так что не мешайте, если не хотите убить меня…
Голова Хряся дернулась: — Звучит хорошо…
— …и всех остальных, включая тебя, Хрясь…
— Звучит нехорошо.
— Вырезай, — крикнул Корд.
Сапер склонился над деревяшкой, помогая делу языком, что походил на червяка, вылезшего глотнуть свежего воздуха.
Мертвяк сосредоточил внимание на трупиках. Летучая черепаха, казалось, глядит на него большим голубиным глазом. Он вздрогнул — а потом и отпрянул, ведь игуана лениво ему подмигнула. — Боги подлые, — застонал некромант. — Проявился Высокий Дом Смерти.
Головы задергались.

* * *

— За нами идут.
— Хто? Ну Урб, это ж твоя тень и всё. Это мы сами преследу’м, точняк? Я иду за двуголов’м капралом — а вот и поверну сюды, налева.
— Направо, Хеллиан. Вы повернули направо.
— Это потому что мы идем бокобок, а знач’т, ты все видишь иначе. Для меня лева для тебя права, вот в чем проблемма. Глянь, это ж бродель? Он завернул в бродель? Што у меня за капрал такой? Чем ему млазанки не подходят, а? Заходим внутр, ты ему яйцы отрезашь, пон’л? Кладешь на стол, штоб все знали.
Когда они подошли к узкой лестнице между двух старинного стиля столбов, Хеллиан протянула руки, чтобы ухватиться за поручни. Но поручней не было, так что она шлепнулась на ступень, громко хрястнув подбородком. — Ой! Тр’кляты ручни лопнули прям у меня в руках! — Она застонала и подула на кулаки: — В пыль обр’тились, видал?
Урб подошел ближе, чтобы убедиться: промокшие мозги сержанта еще не вытекли наружу — хотя была бы какая разница? — и с облегчением увидел, что на подбородке остались лишь мелкие царапины. Она старалась встать, одновременно дергая себя за блеклые волосы; капрал еще раз оглядел улицу. — Это Смертонос там прячется, Хеллиан…
Женщина пошатнулась, моргая как сова. — Смердонос? Он? Снова? — Она опять безрезультатно попробовала пригладить волосы. — Ох, разв’ж он не милаш? Пытатся мои пантелоны помер’ть…
— Хеллиан, — застонал Урб. — Он выразил свои желания вполне ясно — он хочет жениться на вас…
Она сверкнула глазами: — Нет, неет. Он хоч’т того самого. Насч’т всего иного ему пл’вать. Раньш’ он то самое делал с парн’ми, понимашь? Хоч’т штоб я под ним прогнул’сь или он под мной, а так и так дырка не та что нуно, и мы борбу устроим а не что пов’селее. Но нам надо ж капрала ловить, пока он не упал в р’зврат, а?
Морщась от неловкости, Урб следовал за сержантом. — Солдаты всегда пользуются шлюхами, Хеллиан…
— Невинность ихня, вот чем долж’н заботиться настоящ’й сержант.
— Они взрослые мужики, Хеллиан. Они не невинны…
— Хто? Я ж говорю о моем капрале, о Нервном Ув’льне. Он всегды так сам с собою толкует, никаких женщ’н рядом. Знашь, сум’шедших женщ’ны не любят. То ись в мужья не берут. — Она несколько раз попыталась ухватить задвижку, наконец сумев — и начала дергать ее взад и вперед, взад и вперед. — Б’ги полые! Хто из’брел таку штуковину?
Урб протянул руку, открыл дверь.
Хеллиан ступила внутрь, не отрывая руки от задвижки. — Не беспокойсь, Урб. Все как нады. Пр’сто см’три и учись.
Он прошел в коридор и остановился у необычайных обоев, составленных из золоченых листьев, красного как маки бархата и клочков шкурки пестрого кролика, образовавших безумный узор. Почему-то ему вдруг захотелось оставить в заведении содержимое кошелька. Черный паркет был отполирован и навощен так тщательно, что казался жидким; они словно шли по стеклу, под которым таится мучительный вихрь забвения. Он гадал, не наведены ли на дом чары.
— Што мы делам?
— Вы открыли дверь, — сказал Урб. — И попросили вести вас.
— Я? Я? Вести в бродель?
— Точно.
— Ладняк. Готовь оружье, Урб, иначе на нас напрыгнут.
Урб колебался. — Я давно уже не…
— Я ж вижу, — сказала женщина за спиной.
Он сконфуженно замер. — Что вы имели в виду?
— Имею виду, тебе нужны уроки р’зврата. Я знаю. — Она стояла прямо, но это не было особым достижением, ведь она держалась за стенку. — Иль ты хоч’шь Плосконоса? Да, мои пантелоны не твого размера. Эй, это што — дитячья кожа?
— Кроличья. Я не интересуюсь Смертоносом. Ваши панталоны тоже не хочу надевать.
— Эй, вы двое, — сказал кто-то из-за двери. — Кончайте бормотать по иноземному и найдите себе нумер!
Потемнев лицом, Хеллиан схватилась за меч, но ножны оказались пустыми. — Хто украл… ты, Урб, дай мне меч, штоб тебя! Или пр’сто выб’й дверь. Да, ету самую. Выб’й посредине. Головой. Лупи, давай!
Однако Урб не предпринял ничего столь решительного, а просто взял Хеллиан за руку и потянул в конец коридора. — Они не там, — сказал он. — Этот человек говорил по-летерийски.
— По-летрицски? Иноземное борм’тание? Не удивлена. Город полон идьотов, бормоч’щих вот так.
Урб подошел к другой двери, прижался ухом. И хмыкнул: — Голоса. Торгуются. Должно быть, они.
— Выбей ее, вышиби, найди нам таран или д’лбашку или злого напана…
Урб повернул ручку, толкнул дверь и шагнул в нумер.
Двое капралов, почти без одежды, и две женщины — одна тонкая как лучина, вторая необъятно жирная — уставились на него широко раскрытыми глазами. Урб ткнул пальцем сначала в Увальня, потом в Нерва: — А ну, вы двое. Одевайтесь. Ваш сержант в коридоре…
— Нет, я не там! — Хеллиан ввалилась в комнатенку, сверкая глазами. — Он купил зараз двух! Р’зврат! Бегите, шлюхи, или я себе ногу отрублю!
Тощая что-то крикнула и резким движением выхватила нож, угрожающе двинувшись на Хеллиан. Толстая проститутка подняла стул и пошла за первой.
Урб одной ладонью ударил по руке тощей, выбивая нож, а второй толкнул жирную в лицо. Уродина с визгом шлепнулась на объемистую задницу. Содрогнулись стены. Прижав к груди поврежденную руку, тощая метнулась к двери, закричав. Капралы искали одежду, изображая на лицах крайнее старание.
— А в’зврат? — заревела Хеллиан. — Эти две должны были вам п’лтить, не наоб’рот! Эй, хто звал армью?
Армией были шестеро вооруженных дубинками охранников заведения. Но самым опасным врагом оказалась толстуха, вскочившая с пола со стулом в руках.

* * *

Стоявший около длинного стола Брюс Беддикт осторожно глотнул иноземный эль. Он дивился, созерцая разномастную группу участников гадания. Последний участник только что прибыл, пошатываясь от выпитого и пряча глаза. Похоже, какой-то отставной жрец.
Эти малазане — народ серьезный, особенный. У них талант небрежно и легковесно докладывать об опаснейших вещах; у них отсутствие показной дисциплины совмещается с рьяным профессионализмом. Он ощущал себя очарованным.
Но сама Адъюнкт держится еще более вызывающе. Тавора Паран кажется лишенной светского лоска, хотя происходит из знатного рода, а значит, должна была приобрести изящные манеры. Только высокий воинский ранг сглаживает все острые углы ее характера. Адъюнкт командует неуклюже, любезничает неловко, ей словно бы что-то постоянно мешает.
Брюс считал, что причины кроются в неуправляемости легионов. Однако офицеры не выказывают даже искры непокорности: никто не закатывает глаз, оказавшись у нее за спиной, никто не сверкает злобными взорами. Это верность, да… однако наделенная странным привкусом, которому Брюс не умеет дать определения.
Что бы ни отвлекало Адъюнкта, она не находит никакой передышки; Брюс подозревал, что скоро Тавора сломается под грузом ответственности.
Большинство присутствующих были ему незнакомы — ну разве что несколько раз попадались раньше на глаза. Он знал Верховного Мага, Бена Адэфона Делата, которого прочие мазалане зовут Быстрым Беном (Брюсу такое прозвище казалось нелепым, неуважительным по отношению к заслуженному Цеде). Он знал также Ежа и Скрипача, первыми ворвавшихся во дворец.
Но другие его поражали. Двое детей, девчонка и мальчишка, женщина — Анди, зрелая годами и явно держащаяся в стороне от прочих участников. Золотокожие светловолосые моряки — уже немолодые — по имени Геслер и Буян. Ничем не примечательный юноша Бутыл, едва ли старше двадцати лет; помощница Таворы, необычайно красивая (несмотря на татуировки) Лостара Ииль, двигающаяся с грацией танцовщицы — жаль, что ее экзотическое лицо искажено гримасой вечной печали.
Жизнь солдата трудна, Брюс хорошо это знал. Друзья погибают — внезапно, страшно. Шрамы нарастают с течением лет, мечты вянут, грезы кажутся нелепыми. Мир лишается перспектив, угрозы нападают из каждой тени. Солдат должен верить в командира и в того, кому подчиняется командир. Но случай Охотников за Костями иной: Брюс знал, что Тавору и всю Армию предала правительница империи. Они оторвались от причала, и только Тавора удерживает армию от распада; то, что они решились на вторжение в Летер, само по себе необычайно. Батальоны и бригады — говорит история его страны — бунтовали в ответ на приказы гораздо менее экстремальные. Уже это вызывало в Брюсе великое уважение к Адъюнкту; он был убежден, что в ней имеется некое скрытое качество, тайная добродетель, и солдаты это видят, уважают. Брюс гадал, не придется ли ему самому увидеть ее скрытую сторону — возможно, уже сегодня ночью.
Хотя он стоял расслабившись, с любопытством глядя по сторонам и попивая эль, но отлично ощущал сгустившееся напряжение. Никто здесь не чувствует себя счастливым, а меньше всего сержант, который пробудит карты — бедняга похож на собаку, только что переплывшую всю ширину реки Летер: глаза красные, тусклые, лицо осунулось, словно он пил и кутил всю ночь.
Молодой солдат по имени Бутыл навис над Скрипачом и, пользуясь торговым наречием — возможно, ради удобства Брюса — заговорил тихим тоном: — Время для Ржавой Рукавицы?
— Что? Для чего?
— Коктейль, который ты изобрел на прошлом чтении…
— Нет. Никакого алкоголя. Ни в этот раз. Оставьте меня одного. Пока не буду готов.
— Откуда мы узнаем, что ты готов? — спросила Лостара Ииль.
— Сидите на своих местах, капитан. Узнаете. — Он метнул Адъюнкту просящий взгляд: — Здесь слишком много силы. Слишком много Путей. Не могу и вообразить, что мы вызовем. Ошибка!
Выражение сухого лица Таворы стало еще более натянутым. — Иногда, сержант, необходимо совершать ошибки.
Еж резко кашлянул, поднял руку: — Извините, Адъюнкт, но вы говорите с сапером. Одна ошибка — и мы превращаемся в розовую пыль. Может, вы ободряли остальных? Я надеюсь…
Адъюнкт повернула лицо к здоровяку, приятелю Геслера: — Адъютант Буян, как поступить, нарвавшись на засаду?
— Я уже не адъютант, — прогудел бородач.
— Отвечайте на вопрос.
Здоровяк блеснул глазами, но не заметил никакой ответной реакции. Тогда он вздохнул. — Вы бросаетесь на них, быстро и напористо. Прыгаете, рвете ублюдкам глотки.
— Но сначала они набрасываются на вас.
— Да, если вы вперед их не вынюхаете. — Маленькие его глаза отвердели. — Сегодня мы будем вынюхивать или набрасываться, Адъюнкт?
Тавора не ответила. Она поглядела на Тисте Анди. — Сендалат Друкорлат, прошу сесть. Я понимаю ваше нежелание…
— А я не понимаю, почему здесь оказалась, — бросила женщина.
— История, — пробормотал жрец.
Надолго повисло молчание; потом девочка Синн захихикала, и все подпрыгнули на месте. Брюс наморщил лоб: — Прошу прощения, но разве это место для детей?
Быстрый Бен фыркнул. — Эта девочка — Верховная Колдунья, Брюс. А мальчик… ну, он совсем иной.
— Иной?
— Тронутый, — сказал Банашар. — И не к добру, это точно. Прошу, Адъюнкт, отмените всё. Пошлите Скрипача назад в казармы. Людей слишком много. Безопасное гадание требует присутствия немногих, а не такой толпы. У бедного чтеца кровь из ушей потечет уже на полпути.
Адъюнкт обратилась к Скрипачу: — Сержант, вы лучше любого здесь знаете мои желания, как и мои причины. Скажите честно: вы сумеете?
Все взоры сосредоточились на сапере; Брюс чувствовал, что все — кроме, разве что, Синн — молчаливо умоляют Скрипача закрыть крышку страшной коробочки. Он же скорчил рожу, поглядел в пол и сказал: — Я смогу, Адъюнкт. Не в том проблема. Но будут… нежданные гости.
Брюс заметил, как бывший жрец задрожал; внезапно Королевский Меч был пронизан горячим потоком тревоги. Он сделал шаг…
…но Колода была уже в руках Скрипача, а он встал у стола — хотя никто еще не успел занять мест — и три карты упали на полированную поверхность.
Чтение началось.

* * *

Стоявший в тени около здания Странник зашатался, словно ударенный невидимыми кулаками. Он ощутил во рту вкус крови и яростно зашипел.
В комнатушке маленького дома Серен Педак широко раскрыла глаза, испуганно закричав: Пиношель и Урсто Хобота охватило пламя! Она чуть не упала, но Багг успел подставить руку. Руку, покрытую потом.
— Не шевелитесь, — прошептал старик. — Огонь пожирает только их…
— Только их? Что это значит?
Было очевидно, что древние боги перестали воспринимать окружающий мир — она видела, что они по-прежнему сидят, устремив взоры в никуда, а синее пламя пляшет на телах.
— Их сущность, — тихо произнес Багг. — Их пожирает… сила — пробудившаяся сила. — Он дрожал, он казался готовым потерять сознание; пот тек по лицу, густой словно масло.
Серен Педак отступила, положив руки на вздувшийся живот. Во рту у нее пересохло, сердце тяжело стучало. — Кто напал на них?
— Они встали между вашим сыном и той силой — как и я, аквитор. Мы… мы можем сопротивляться. Мы обязаны…
— Кто это делает?
— Он не злобен, просто велик. Гнилая Бездна, это не простой гадатель по Плиткам!
Она села, объятая ужасом — страх за нерожденного сына опалял душу сильнее жгучего пламени — и глядела, как Пиношель и Урсто Хобот горят и горят, тая словно воск.

* * *

В забитой людьми комнате на верхнем этаже гостиницы разбушевались мертвые недавно твари, рыча и щелкая челюстями. Черная мохнатая крыса с вспоротым животом вдруг взлетела и приклеилась к потолку, царапая штукатурку; кишки свисали вниз, словно крошечные сосиски в коптильне. Синяя мышь-черепаха откусила хвост игуане; рептилия суматошно сбежала, разбрызгивая сукровицу, и теперь отчаянно билась в ставни, ища выход. Дятел, разбрасывая глянцевые перья, хлопал крыльями, бешено нарезая круги над головами — но присутствующие его не замечали, ибо все бутылки упали со стола, разбрызгивая вино, словно струйки жидкой крови; вырезанные Хрясем кони извивались и били копытами, а резчик смотрел, раскрыв рот и выпучив глаза словно жук. Вскоре одна из неуклюжих лошадей вырвалась из деревянной основы, спрыгнула с коленей сапера — копытца застучали по полу — и ударилась о дверь, став грудой щепок.
Крики, вопли, паника… Эброна рвало фонтаном, Хром, всячески пытаясь избегать брызг, поскользнулся в луже вина и снова разбил левое колено. Он громко выл.
Мертвяк пополз в угол. Он увидел, что Мазан Гилани успела нырнуть под резную кровать, а миг спустя дятел ударился головой об изголовье, превратившись в облако мокрых перьев.
«Умная баба. Ну, если там еще есть местечко — я туда».
В другой части города свидетели готовы были поклясться именем Странника, самим Пустым Троном и могилами любимых, что два дракона вылетели из развалин таверны, разбрасывая обломки — гибельный дождь кирпича, щепок, пыли и кусков порванных на части тел — по всем улицам в пятидесяти шагах. Даже на следующее утро никакого иного объяснения нельзя было дать разрушению большого здания, из руин которого не удалось извлечь выживших.

* * *

Комната дрожала. Хеллиан удалось заехать локтем в бородатое лицо, услышав приятный хруст, но тут стена треснула, словно тонкое стекло, и упала в комнату, погребая беспомощно барахтающихся на полу людей. Женщины кричали… ну, точнее, кричала только толстуха, но так громко и часто, что хватало на всех — на всех, что старательно выползали из-под обломков.
Хеллиан отступила на шаг; пол вдруг перекосился, она поняла, что бежит непонятно куда именно, и сочла мудрым найти дверь, где бы та ни была.
Найдя искомую, она наморщила лоб, потому что дверь валялась на полу. Хеллиан встала и принялась смотреть на дверь.
Пока на нее не наткнулся Урб. — Что-то пронеслось по улице! — пропыхтел он, сплевывая кровь. — Надо уходить…
— Где мой капрал?
— Уже внизу — идем!
«Ну нет, сейчас самое время выпить».
— Хеллиан! Быстрее!
— Иди пр’чь! Ежли не счас, когда!

* * *

— Ткач Смерти, Рыцарь Тени, Мастер Фатида. — Голос Cкрипача стал холодным, почти нечеловеческим рычанием. — Стол удержит их, но не остальные. — Он начал кидать карты, и каждая, им брошенная, летела словно железная пластина к магниту, ударяя в грудь того или иного участника, заставляя отшатываться. С каждым ударом — Брюс мог лишь смотреть в ужасе — жертва поднималась над полом, роняя стул, и отлетала к стене, где и повисала, пришпиленная.
Сотрясение ломало кости. Затылки тяжело ударялись о камни, источая кровь.
Все происходило очень быстро. Лишь Скрипач стоял в сердце мальстрима, подобный хорошо укоренившемуся дереву.
Первый удар выпал на долю девушки Синн. — Дева Смерти. — Карта врезалась ей в грудь, заставив дергать ногами и руками, и вознесла к стене почти под потолок. Раздался тошнотворный хруст; девушка повисла, походя на сломанную тряпичную куклу.
— Скипетр.
Гриб завопил, пытаясь уклониться, но карта ловко поднырнула, прилепившись к груди и протащив по полу. Затем мальчик был поднят на стену слева от входа.
Когда третья карта коснулась грудины Быстрого Бена, на его лице все еще было выражение полного непонимания. — Маг Тьмы. — Его швырнуло с такой силой, что спина продавила штукатурку. Тело повисло недвижимо, словно труп на копье.
— Каменщик Смерти. — Еж заблеял и по глупости решил отвернуться. Карта ударила его в спину, так что пришлось врезаться в стену лицом. Карта тащила его кверху; за потерявшим сознание сапером тянулся красный след.
Та же участь постигла остальных — быстро, словно в них выстрелили горстью камней из пращи. Всякий раз одно и то же: жестокий удар, сотрясение стены… Сендалат Друкорлат — Королева Тьмы. Лостара Ииль — Поборник Жизни.
Обелиск — Бутылу.
Геслеру — Держава.
Буяну — Трон.
Наконец Скрипач поглядел на Брюса: — Король Жизни.
Карта вылетела из руки, сверкая словно кинжал; Брюс затаил дыхание и закрыл глаза — ощутил удар, но совсем не такой безжалостный, какой достался прочим. Открыл глаза: карта повисла, подрагивая, перед лицом.
Он поглядел в тусклые глаза Скрипача.
Сапер кивнул: — Вы нужны.
«Что?»
Еще двое остались нетронутыми. Скрипач поглядел на того, что был ближе. — Банашар, — сказал он. — У тебя дурная компания. Дурак в Цепях. — Он вытащил карту и выпустил из руки. Бывший жрец застонал, когда его подбросило над стулом и потащило к куполу. Пыль скрыла все подробности столкновения.
Скрипач глядел на Адъюнкта. — Вы знали, не так ли?
Она молчала, бледная как снег.
— Для вас, Тавора Паран… ничего.
Женщина вздрогнула.
Дверь внезапно открылась. Петли нестерпимо скрипели в леденящей тишине.
Турадал Бризед ступил в комнату. Остановился. «Турадал… нет, конечно же. Странник. Тот, что незримо стоит за Пустым Троном. Я гадал, когда же ты покажешься». Брюс понял, что успел выхватить меч; понял также, что Странник пришел убить его — бессмысленное деяние, безумное желание, непонятное ни для кого, кроме самого Странника.
«Он убьет меня.
Потом Скрипача — за дерзость».
Скрипач неспешно повернулся и поглядел на Странника. Улыбка малазанина вызывала леденящий ужас. — Если бы карта была твоей, — сказал он, — она покинула бы стол в миг твоего появления. Знаю, ты думаешь, что она принадлежит тебе. Думаешь, что она твоя. Ошибаешься.
Единственный глаз Странника светился изнутри. — Я Владыка Плиток…
— А мне плевать. Иди к ним. Играйся со своими плитками, Старший. Тебе не устоять против Владыки Колоды Драконов. Твое время, Странник, ушло.
— Но я вернулся!
Когда Странник, источавший необузданную силу, сделал второй шаг в комнату, слова Скрипача упали на его пути: — Я бы не стал.
Старший Бог ощерился: — Думаешь, Брюс Беддикт меня остановит? Остановит то, что я намерен сделать?
Брови Скрипача поднялись. — Без понятия. Но если ты сделаешь еще шаг, Странник, Владыка Фатида тоже шагнет. Сюда, сейчас. Ты встанешь с ним лицом к лицу? Ты готов?
И Брюс поглядел на карту, лежавшую на столе. Безжизненно, неподвижно. Она казалась раскрытой пастью самой Бездны. Он вдруг задрожал.
Спокойные, но дерзкие слова Скрипача остановили Странника. Брюс видел, как на красивом, хотя и малость износившемся лице Турадала Бризеда пробуждается сомнение.
— Ради всего благого, — подал он голос, — ты не пройдешь мимо меня, Странник.
— Смехотворно.
— Я жил в камне, Старший. Во мне записаны бесчисленные Имена. Человек, погибший в тронном зале, и человек вернувшийся — не одно и то же.
— Ты искушаешь меня. Раздавлю одной рукой! — оскалился Странник.
Скрипач изогнулся, бросая взгляд на карту. — Он пробудился, — сказал он, снова поглядев на Старшего Бога. — Возможно, уже стало… поздно.
На глазах Брюса Странник внезапно сделал шаг назад, и еще. Третий шаг вынес его за дверь. Еще миг — и он скрылся из вида.
Тела медленно скользили к полу. Насколько мог определить Брюс, никто так и не пришел в сознание. Нечто покидало комнату — словно удалось сделать давно задерживаемый выдох.
— Адъюнкт.
Тавора перевела взгляд с пустого порога на сапера.
— Это было не чтение, — произнес Скрипач. — Никто не был найден. Не был призван. Адъюнкт, они были отмечены. Понимаете?
— Да, — шепнула она.
— Думаю, — сказал Скрипач, и лицо его исказилось горем, — я уже предвижу конец.
Она кивнула.
— Тавора, — хрипло продолжал Скрипач. — Я… мне так жаль…
Брюсу подумалось, что, хотя он почти ничего не понимает, но понятого достаточно. Если бы это имело хоть какой-то смысл, он повторил бы слова Скрипача ей, Адъюнкту, Таворе Паран, несчастной одинокой женщине.
В этот миг скорченное тело Банашара упало на столешницу — словно труп сорвался с крюка. Жрец застонал.
Скрипач подошел и забрал карту так называемого Владыки Фатида. Чуть поглядел на нее, спрятал обратно в колоду. Подмигнул Брюсу.
— Чудная игра, сержант.
— Она так безжизненна. До сих пор. Я даже тревожусь.
Брюс кивнул: — И все же роль не кажется… вакантной.
— Верно. Благодарю.
— Вы знаете этого Владыку?
— Да.
— Сержант, если бы Странник понял ваш блеф…
Скрипач ухмыльнулся: — Тогда вы порезвились бы на славу. Выглядите достаточно надежным.
— Не одни малазане умеют блефовать.
Они по-приятельски улыбнулись. Адъюнкт переводила удивленный взгляд с одного на другого.

* * *

Багг стоял у окошка и смотрел на скромный сад Серен Педак, омываемый ныне серебристыми отражениями затянувших небо облаков. Этой ночью городу причинен ущерб — гораздо больший, нежели один-два обвалившихся дома. В комнате за спиной царила тишина с того самого мгновения, как окончилось гадание. Он все еще чувствовал себя… хрупким, почти сломанным.
Женщина зашевелилась, чуть слышно закряхтела, вставая. Подошла к нему. — Они умерли, Багг?
Он оглянулся на соединившиеся бесцветные лужицы под стульями. — Не знаю, — признался бог. — Думаю, да.
— Это было не… неожиданно… Скажите, Цеда, ведь не такую роль должны были они сыграть?
— Да, аквитор.
— Тогда… что…
Он потер заросший подбородок, вздохнул, покачал головой. — Она выбирает узкий путь… боги, что за смелость! Я должен поговорить с Королем. И с Брюсом. Нужно решить…
— Цеда! Кто убил Пиношель и Урсто?
Он повернул голову, заморгал: — Смерть просто прошла мимо. Даже Странник оказался… не у дел. — Он фыркнул: — Да, не у дел. В Колоде Драконов так много силы. В подходящих руках она может выпить нас досуха. Каждого бога, старого и нового. Каждого властителя, получившего роль. Каждого смертного, обреченного стать лицом на карте. — Он отвернулся к окну. — Он бросил карту на стол. Вашего сына. Стол удержит их, сказал он. Значит, он не желает использовать вашего сына. Оставляет. Отпускает. — Багг дрожал. — Пиношель и Урсто — они просто сели слишком близко к огню.
— Что — что?
— Гадающий держался в стороне. Никто не нападал на Урсто и Пиношель. Даже карта Рыцаря не искала вашего первенца. Гадающий положил ее, словно плотник, вбивающий гвоздь в дерево. Возьми меня Бездна, дерзкая сила, готовность так сделать чуть не лишила меня чувств. Аквитор, Урсто и Пиношель пришли защищать вас от Странника. О да, мы ощутили его. Ощутили его злодейское желание. Но затем он был отброшен, сила его рассеялась. Пришедшее на его место казалось ликом солнца, растущим, столь огромным, что заполнило весь мир… они были пришпилены к стульям, пойманы, неспособные пошевелиться… — Он одернул себя. — Все мы были. Аквитор, я действительно не знаю, умерли ли они. Повелитель Смерти не подкормился этой ночью — разве что несколькими душами в разрушенной гостинице. Они могли попросту… уменьшиться… а потом они восстановят себя, вернут форму — плоть и кость — еще раз. Не знаю, но могу надеяться.
Он видел, как внимательно она изучает его лицо, и гадал, удалось ли скрыть охватившее его горе, охватившую его тревогу. Похоже, удалось плохо.
— Поговорите с этим гадателем, — сказала она. — Попросите его… сдерживаться. Никогда больше в этом городе. Прошу.
— Он сам не хотел, аквитор. Он сделал все, что смог. Защитил… всех. «Кроме, думаю, себя самого». Больше чтений не будет.
Она выглянула в окно. — Что его ждет? Моего… сына? — спросила она шепотом.
Багг понял вопрос. — У него есть вы, Серен Педак. Матери наделены силой великой и странной…
— Странной?
Багг улыбнулся: — Странной для нас. Неизмеримой. К тому же отца вашего сына любили многие. Его друзья не станут колебаться…
— Онрек Т’эмлава.
Багг кивнул: — Имасс.
— Что бы это ни значило.
— Аквитор, Имассы имеют много свойств, и одна их добродетель стоит над всеми. Неколебимая преданность. Они переживают дружбу с силой глубокой и…
— Странной?
Багг помолчал, чуть было не обидевшись на намек, который вроде бы содержался в единственном ее слове. Но потом улыбнулся: — Пусть так.
— Извините, Цеда. Вы правы. Онрек был… замечательным, он очень утешил меня. Но я не думаю, что он придет снова.
— Придет, когда родится ваш сын.
— Откуда он узнает?
— Его жена — гадающая по костям, Кайлава, благословила вас и ваше дитя. Поэтому она будет узнавать о вашем состоянии.
— О. Что же она ощутила сегодня? Угрозу? Опасность?
— Возможно, — отвечал Багг. — Она должна была… обеспокоиться. Если вам будет угрожать прямая опасность, подозреваю, что… да, она вмешается.
— Как может она надеяться защитить меня, — удивилась Серен, — если вы, трое древних богов, не сумели?
Багг вздохнул: — Немало времени понадобилось мне чтобы понять ваши заблуждения. Люди не понимают, что такое сила. Видят в ней состязание, битву: кто сильнее? Кто победил, кто проиграл? Но сила важна скорее не для открытого конфликта — она видит, что конфликт повлечет взаимный урон, и даже победитель окажется уязвимым — а для демонстрации. Присутствие — вот, аквитор, лучшее выражение силы. А присутствие по сути своей — занятие пространства. Заявление о себе, если вам угодно. Вы — то, к чему приходится прислушиваться всем иным силам, большим или меньшим, неважно.
— Не уверена, что поняла.
— Кайлава объявит о своем присутствии, аквитор. О защите. Если вы желаете более простых образов, то она станет как бы камнем в потоке. Вода может мечтать о победе, может жаждать победы, но не лучше ли просто потерпеть, верно? Поглядите на дно высохшего ручья, аквитор, и подумайте, кто же оказался победителем в войне терпения.
Женщина вздохнула. Багг понял, что она утомлена.
И поклонился: — Я должен идти — есть неотложные дела. Угроза для вас и вашего сына миновала.
Женщина оглянулась на лужи: — А это… просто подтереть?
— Оставьте до утра. Возможно, там будет лишь малое пятно.
— Я смогу показывать его гостям, говоря: «А вот здесь расплавились боги!»
Да, ей нужно защититься от событий этой ночи. Сейчас в ее разуме не осталось места ничему, кроме мыслей о ребенке. Несмотря на слова, она не осталась равнодушной к гибели Урсто и Пиношели. Все ради самоконтроля — Багг понимал, что в женщине проснулась неодолимая сила, как бывает с матерями. — Они были упрямыми, эти двое. Я не стал бы сбрасывать их со счетов.
— Надеюсь, вы правы. Спасибо, Цеда. Даже если угроза прошла стороной, я ценю вашу готовность защитить нас. Прошу не обижаться, но я не хотела бы повторения такой вот ночки.
— Не на что обижаться. До свидания, аквитор.

* * *

Едва угас жар противостояния, едва холодок пронизал тело, Странник принялся размышлять — хотя мысли текли вяло. Он не знал в точности, действительно ли пробудился Владыка Колоды — как утверждал малазанин — но риск преждевременного столкновения был реальным. Что до наглой похвальбы Брюса Беддикта… ну, это совсем иное дело.
Странник стоял на улочке неподалеку от малазанского квартала. Его трясло от гнева и еще от некоего чувства, на редкость приятного. Это было предвкушение мести. Нет, Брюсу Беддикту не дойти до дворца. Не имеет значения, сколь искусен он с мечом. Против необузданного потока магии Странника не защитит никакое мерцающее лезвие.
Верно, это не будет ловким, незаметным толчком. Но старые привычки следует использовать, а не поклоняться им. А иногда и избавляться от них. Иногда тонкость только мешает. Он вздрогнул от наслаждения, припоминая, как держал под водой голову Пернатой Ведьмы, пока та не прекратила жалкое сопротивление. Да, есть величие в насилии, в прямом наложении воли на окружающих.
Оно стало соблазнительным; оно так и зовет к повторению…
Но его одолевало слишком много забот. Столь много нужно сделать! Гадатель оказался… устрашающим. Жалкие твари, уповающие на собственные силы, всегда беспокоили Странника. Он не мог измерить глубины их душ, понять их уклончивость, понять правила, которые они добровольно налагают на свое поведение. А это крайне важно: нельзя понять врага, не зная его мотивов, его жажды. Но этот гадатель… все, чего он желает — остаться в одиночестве.
Возможно, это следует использовать. Но ведь ясно, что в ответ на давление гадатель готов нанести удар. Без страха и сомнений. Не моргнув и глазом, с улыбочкой, до ужаса крепко веря в себя. «Оставь же его… пока. Подумай об остальных. Кто опасен?»
У ребенка аквитора нашлись защитники. Те убогие пьяницы. Маэл. И другие сущности. Нечто древнее, черная шкура, горящие глаза — он уже слышал угрожающее рычание, подобное отдаленного грому — одного этого оказалось достаточно, чтобы смутить Странника.
Что же, и ребенок подождет.
О, это поистине опасная война. Но у него есть союзники. Банашар. Слабак, которого всегда можно использовать. И Фенер, трусливый бог войны — да, он сможет подкормиться силой дурака. Возьмет все, что захочет, в обмен на предоставленное убежище. Наконец, есть силы на далеком востоке, и они дорого оценят его союзничество.
Очень многое нужно сделать. Но сейчас, этой ночью, он отомстит этой жалкой груде доспехов, Брюсу.
Он ждал, пока дурак покинет штаб малазан. В этот раз никаких толчков. Нет, руки на шее ублюдка — вот что утолит злобу Странника. Верно, верно — вернувшийся человек не таков, каким был раньше. Брюс Беддикт — не просто сплетение имен на камне души. Есть еще что-то. Он словно бы отбрасывает не одну тень. Если Брюс предназначен для чего-то большего, если он станет сильнее, чем сейчас… Страннику следует подавить угрозу немедленно.
Удалить из игры. Убедиться, что он мертв и еще раз не вернется.

* * *

Нет ничего хуже, чем войти в комнату средней руки гостиницы, приблизиться к постели, сдернуть шерстяное одеяло — и обнаружить дракона. Или двух сразу. Превратившихся против воли своей. В одно жалкое мгновение сброшены все иллюзии защищенности. Бурная трансформация и глядите! крошечная комната не вмещает двух драконов.
Гостиничная прислуга по всему миру свято убеждена, что повидала в жизни всё. Да, горничная той злосчастной гостиницы может теперь утверждать это по праву. Увы, но торжествовать ей пришлось недолго.
Телораст и Кодл, снова перетекшие в форму мелких, хрупких скелетиков (давно ставших привычными, драгоценными, любимыми — кто смог бы пережить расставание с милыми ящерицами?) очутились на холме в нескольких лигах к северу от города. Едва пережив приступ негодования по поводу нежданных происшествий, панически улетев из Летераса, они провели звон или более, завывая от смеха.
Выражение лица горничной было поистине незабываемым; когда голова Кодл — драконицы проломила стену и высунулась в коридор… ну как же, все постояльцы сами высунули головы из номеров, чтобы понять причину ужасного шума и о кошмар, какое их ждало открытие! Кодл вывернулась бы кишками наружу от веселья, будь у нее кишки.
Крошечные клыки Телораст еще блестели от крови, хотя, когда она воспользовалась ими, они были гораздо, гораздо больше. Инстинктивное движение — кто станет ее ругать, ну? — подняло с мостовой жирного купца. Миг спустя она приземлилась, разбрасывая кирпичи и куски штукатурки. Разве для хищников не естественно при случае поддаваться алчности? Должно быть — так писал некий ученый, где-то, когда-то. В любом случае купец был очень вкусным!
Можно ли судить акулу, откусившую ногу пловцу? Свернувшуюся кольцами змею, проглотившую сосунка? Волков, загоняющих старуху? Нет, конечно. Вы можете осуждать их деяния, можете оплакивать погибших — но выслеживать и убивать хищника, словно это какой-то сознательный злодей — это же смешно! Да, да, это чепуха высшего сорта.
— Таков путь мира, Кодл. Всегда есть охотники и есть жертвы. Жить в мире — значит принимать эту истину. Зверь ест другого зверя, и у драгоценных людей то же самое. Разве не потому они так ценят охоту? Еще как ценят! Подумай, если хочешь — а ты же хочешь! Вот кривоногий мужлан ставит ловушку на зайца. Неужели все зайцы должны собраться и учинить кровавое отмщение над мужланом?! Неужели это будет правильно и достойно?
— Смею думать, что зайцы мыслят именно так! — крикнула Кодл, ударяя хвостиком по траве.
— Точно, точно. Но подумай, какое негодование поднимется среди родичей и друзей мужлана! Как же, это будет война, кровная рознь! Призовут солдат и хитроглазых шпионов, мастера — охотники наденут широкополые шляпы, король поднимет налоги. Тысячи шлюх поплетутся в обозе! Поэты сочинят напыщенные баллады, возбуждая чувство поруганной справедливости! Целый эпос возникнет ради оправдания жестоких сражений!
— Они просто распухли от гордыни, Телораст. Вот и все. Крошечные их умы видят себя императорами и императрицами. Видят владения, в которых можно творить что захочется. Как смеет тупой зверь огрызаться?
— Ну, Кодл, мы положим этому конец.
— Мы и зайцы!
— Верно! Правите владением, друзья? Нет, владение правит вами!
Тут Телораст замолчала, ибо в ее разум прокралась мрачная мысль. — Кодл, — сказала она неуверенно, поднимая головку, — нам придется действовать быстро.
— Знаю. Ужас!
— Кто-то в городе устроил проблемы. А мы ведь проблем не любим? Я как-то не замечала, чтобы любили.
— Только если мы сами вызываем проблемы, Телораст. Вот это бывает весело. Очень.
— Пока все не спутывается, как в прошлый раз. И не ты ли была виновата? Я все помню, Кодл. Твоя вина. На этот раз будь настороже. Делай что я скажу. В точности.
— Так мы порвем его в клочки?
— Кого его?
— Того, что любит прятаться за пустым троном. Меняет и меняет сидельцев. Всем неуютно! Хаос и смута, гражданская война, измены и кровь повсюду! Что за гадость!
— Думаешь, надо его порвать?
— Думаю, мне положено идти за тобой, Телораст. Что же, веди! Так мы рвем его на мелкие клочочки или не рвем?
— Зависит… — Телораст встала на когтистые лапы и принялась расхаживать, дергая передними лапками. — Он нам враг?
— Он кто? Сладкая моя, разве вокруг не одни враги?
— Ай, ты права! Что на меня нашло?
— Он думал, что нас можно игнорировать. А мы этого не любим. Те, что нас игнорировали, все умерли. Извечное наше правило. Шлепни нас, и мы зажуем тебя. Станешь уродливой кучей волос и кожи! Осколками костей, с которых что-то капает и сочится!
— Так мы идем и убиваем его?
— Может быть.
— Ой, да скажи, что делать!
— Я не могу тебе сказать, что делать, пока ты первая меня не научишь.
— Да, это суть партнерства. Дай подумать. — Телораст постояла, подняла голову. — Га! Что там за зеленые шарики в небе?

* * *

— Не подходи.
Вифал поглядел на жену, вспомнил, что такое уже бывало, и остался в стороне. — Почему она вообще позвала тебя? Вот чего понять не могу!
Сендалат села, вздыхая, постанывая и морщась от усилий. — Физического нападения я не ожидала. Это точно.
Вифал снова чуть не бросился к ней, но сумел подавить инстинктивное движение. — Она избила тебя? Боги подлые, я знал, что Адъюнкт — женщина крутая, но до такого?!
— Да тише ты. Разумеется, она меня не била. Просто карты оказались наделенными какой-то… гм, силой. Как будто это может нас убедить. Все это волшебство, окружающее Колоду Драконов, бросает вызов любому разумному существу. Вроде меня.
«Разумному? Ну, ну…» — Значит, гадатель нашел для тебя карту. Какую?
Он видел, что она тщательно обдумывает ответ. — Она швырнула меня на стену.
— Кто?
— Карта, идиот! Королева Тьмы! Как будто такое возможно. Глупая колода, что она знает о Высоком Доме Тьмы? Прошлое мертво, троны брошены. Там нет Короля и, разумеется, нет Королевы! Что за чепуха — как Быстрый Бен может быть Магом Тьмы? Он вообще не Тисте Анди. Ба, сплошная нелепость. Боги, у меня вроде ребра треснули. Сделай чаю, любимый, будь так добр.
— Я уже приготовился, — пробормотал Вифал, проходя к котелку. — Какой предпочтешь?
— Какой угодно с капелькой масла д’байанга. В следующий раз надену доспехи. Почему так холодно? Разожги очаг, не хочу простыть. Брось те меха. А тот кальян — просто украшение? Дурханг есть? Боги, говорить тяжело.
«Вот это новость, дорогая!»

* * *

Последним подвигом мертвой игуаны было — укусить Хрома за левое ухо. Солдат жалобно плакал; Мертвяк склонился над ним, пытаясь избавить от намертво вцепившейся ящерицы. Текла кровь и казалось, что Хром лишится половины уха. Эброн сидел на кровати, закрыв голову руками. — Все путем, Хром. Мы придумаем, как вправить колено. А может, и ухо назад пришьем…
— Нет, не пришьем, — сказал Мертвяк. — Тут явно есть зараза. Как бы дальше не пошла. Слюна игуаны, а особенно мертвой игуаны, очень вредна. Придется провести ритуал, изгоняя токсины, что уже вошли в рану. — Он помолчал. — Мазан, можешь вылезать из-под кровати.
— Как скажешь, — сказала женщина и закашлялась. — Худом клятые волосяные шары… никогда не отчищусь…
Хром закричал, когда Мертвяк просунул в челюсти игуаны нож и принялся кромсать мышцы и сухожилия. Еще миг — и тварь упала на пол, заставив всех вздрогнуть, ибо из горла ее вырвалось шипение.
— Я думал, ты сказал, она мертвая! — крикнул Корд, раздавив голову игуаны ударом сапога. Брызги полетели во все стороны.
— Теперь точно мертвая, — согласился Мертвяк. — Лежи, Хром. Давай начнем исцеление…
— Не позволяйте некромантам исцелять людей, — жалобно сказал Хрясь, сверкавший глазами из угла. Результаты его резчицкой работы — кони и всадники различных степеней неготовности — выломали дверь (кажется, они не только бились в нее, но и грызли зубами) и пропали в коридоре.
Мертвяк скривился, глядя на сапера: — Ты так не сказал бы, если бы умирал от ран и единственным спасителем…
— Нет, сказал бы.
Некромант послал ему мрачную улыбку. — Что же, однажды увидим, не так ли?
— Нет. Я убью тебя раньше, чем ранюсь.
— Тогда нам обоим конец.
— Точно, точно! Я всегда говорил: ничего доброго от некроманта не дождешься, ну никогда!
Дятел превратился в неопрятную кучку перьев. Мышь-черепаха скрылась через пролом в двери и, возможно, преследовала сейчас деревянное войско. Черная крыса все еще висела верх лапами на потолке.
Шип встал около Эброна: — Мертвяк прав, колдун? Повелитель Смерти показался здесь?
— Нет. Ничего такого. Почему бы тебе не спросить у него самого…
— Он занят исцелением. Хочу тебя услышать, Эброн.
— Скорее проснулись сразу все садки. Капрал. Не знаю, во что играет Адъюнкт, но весело не будет. Скоро нам в поход. Думаю, эта ночь все решила. Роли розданы, но сомневаюсь, что кто-то — даже Тавора — знает всех игроков. Доведется нам носы расквасить.
Мертвяк, разумеется, слышал их разговор. Работа над развалинами Хромова колена стала для каждого целителя в роте привычной до автоматизма, хотя каждый всячески старался помочь невезучему придурку. — Эброн прав. Не завидую вашему взводу, если вас опять определят в сопровождение Синн. Она в самой середине всего.
Эброн ощерился: — В середине или на краю — разницы нет. Мы все в беде.
Странный булькающий звук привлек всеобщее внимание. Солдаты уставились на раздавленную голову игуаны, которая снова задышала.
Из-под кровати фыркнули: — Я не вылезу, пока солнце не встанет.

* * *

Все вышли, хотя это скорее походило на бегство, нежели на чинное окончание встречи с командиром. Остались только Адъюнкт, Лостара Ииль и Брюс. Штукатурная пыль висела в воздухе, сделав свет фонарей тусклым; пол скрипел и шуршал под ногами.
Брюс следил, как Адъюнкт медленно опускается в кресло, что стояло во главе стола. Было трудно сказать, какая из женщин более утомлена и огорчена. Таинственное горе, одолевающее Лостару Ииль, готово было показаться на поверхности; она не произнесла ни слова с момента ухода Скрипача, она стояла, в отчаянии скрестив руки. А может, у нее просто ребра болели?
— Спасибо вам, — начала Тавора, — за присутствие, сэр.
Брюс нахмурился: — Я мог быть причиной, привлекшей сюда Странника. Адъюнкт, вполне возможно, вам следует меня проклинать.
— Не думаю. Нам свойственно везде наживать врагов.
— Это был задний двор Странника, — подчеркнул Брюс. — Естественно, нарушители покоя ему не нравятся. Более того, он презирает тех, с кем приходится делить место. Вроде меня, Адъюнкт.
Она искоса поглядела на него: — Вы были мертвы, однажды. Я правильно понимаю? Вас воскресили.
Он кивнул. — В таких делах у нас очень мало выбора. Если бы я задумывался о происходящем, впал бы в уныние. Трудно принять идею, что тобой так легко манипулируют. Предпочитаю думать, что моя душа принадлежит только мне.
Она отвела взгляд, положила ладони на стол — странный жест — и вроде бы принялась внимательно их изучать. — Скрипач говорил о … сопернике Странника. Владыке Колоды Драконов. — Она чуть помедлила. — Это мой брат, Ганоэс Паран.
— О. Понимаю…
Она потрясла головой, не отрывая глаз от собственных рук. — Сомневаюсь. Мы можем быть родней по крови, но, насколько я знаю, мы не союзники. Не… близки. Между нами многое стоит. Ошибки, которых не исправить ни делом, ни словом.
— Иногда, — рискнул дать совет Брюс, — когда между людьми нет ничего общего, кроме сожалений, сожаления могут стать точкой нового начала. Примирение не требует, чтобы один сдался другому. Простое признание ошибок — с обеих сторон — способно затянуть разрыв.
Женщина криво улыбнулась: — Брюс Беддикт, ваши слова мудры, но они предполагают общение между сторонами. Увы, но здесь иной случай.
— Возможно, вам следовало сегодняшней ночью добиваться внимания Владыки. Хотя если я правильно разгадал Скрипача, контакта не ожидалось. Солдат блефовал. Скажите, если можете: ваш брат знает о вашем… трудном положении?
Ее взгляд стал резким, оценивающим. — Не помню, чтобы рассказывала о нашем положении.
Брюс промолчал. Он гадал, какую же тайную паутину только что затронул.
Она встала, чуть нахмурилась, заметив Лостару — как будто удивившись, что та еще здесь — и сказала: — Сообщите Королю, что мы намерены выйти очень скоро. Назначена встреча с союзниками на границе Пустошей. Оттуда пойдем на восток. — Она помолчала. — Разумеется, нужно вначале убедиться, что мы пополнили необходимые припасы. Мы готовы платить серебром и золотом.
— А мы готовы вас отговаривать. Пустоши очень уместно названы. Что до земель восточнее, то слухи оттуда доходят самые дурные.
— Мы не ждем ободряющих слухов, — отрезала Адъюнкт.
Брюс поклонился. — Позвольте оставить вас, Адъюнкт.
— Желаете, чтобы вас сопроводили?
Он покачал головой: — Нет необходимости. Но благодарю за предложение.

* * *

Крыша подойдет, хотя… Он желал бы оказаться на башне, высокой до неприличия. Или на шпиле некоей шатающейся, готовой обрушиться в бурное море твердыни. А может, и на крутом утесе дикой горы, скользкой ото льда и швыряющей вниз лавины. В монастыре на круглой месе с единственным доступом в виде веревки и подъемной корзины. Но и крыша сойдет.
Быстрый Бен взирал на зеленоватое пятно в южном небе, на эту группу небесных всадников. Ни один не везет добрых вестей, это уж точно. «Маг Тьмы. Ублюдок! Скрип, ты заслужил хорошего тычка в нос! Еще раз пожми плечами, и я вобью таран тебе в глотку!
Маг Тьмы.
Был некогда трон… нет, не надо».
Скрипач уже успел нализаться с Геслером и Буяном; сейчас они поют старые песни напанских пиратов, все на редкость неприличные. Бутыл, заработавший три перелома ребер, пошел искать целителя, готового за особую плату поработать ночью. Синн и Гриб сбежали словно парочка крыс, которым оттяпали хвосты самым большим в мире топором. А Еж… Еж как раз подкрадывается к нему сзади, словно заправский ассасин.
— Пошел вон.
— Ни шанса, Быстрый. Надо потолковать.
— Не надо.
— Он сказал, что я Каменщик Смерти.
— Так построй склеп и спрячься внутри, Ежик. Буду рад запечатать его снаружи всеми известными чарами.
— Суть в том, Быстрый, что он может быть прав.
Сузив глаза, Быстрый Бен уставился на сапера: — Худ последнее время был очень занят.
— Ты знаешь больше меня. Отрицать не стану.
— Но к нам это не имеет отношения.
— Уверен?
Быстрый Бен кивнул.
— Тогда почему я Каменщик Смерти?
Крик отразился эхом от ближайших крыш; колдун вздрогнул. — Потому что ты нужен, — сказал он чуть погодя.
— Зачем?
— Ты нужен, — зарычал Бен, — чтобы замостить нам дорогу!
Еж выпучил глаза: — Боги подлые! Куда нас понесет?
— Вопрос в том, донесет ли нас туда. Слушай, Ежик — она не такая, как тебе кажется. Мы все о ней неправильно думаем. Не могу объяснить… не могу ближе подобраться. Не пытайся предвидеть. Или думать задним числом. Она ошеломит тебя на каждом повороте. Просто вспоминай гадание…
— Его делал Скрип…
— Думаешь? Ты мертвецки неправ. Он знает, потому что она ему сказала. Ему — и никому другому. Ну же, попробуй выудить из Скрипача подробности. Не получится. Истина ему словно язык отрезала.
— Так что делает тебя Магом Тьмы? Что ты затаил? Секрет прокисания мочи?
Колдун отвернулся, поглядел на город — и застыл: — Дерьмо! Это что такое?

* * *

Магия вырвалась с узкой улочки, ударив Брюса Беддикта в левый бок. Он упал от толчка; серые щупальца извивались над телом, словно змеи. За один вздох магия опутала его, связала руки. Петли начали сжиматься.
Лежавший на спине Брюс смотрел в ночное небо — уже начинавшее светлеть — и слышал шаги. Вскоре Странник показался на глаза. Единственный глаз бога сиял звездой, пронизывающей сумрачные туманы.
— Я тебя предупреждал, Брюс Беддикт. В этот раз ошибки не будет. Да, именно я понудил тебя сделать глоток отравленного вина. Канцлер такого не ожидал, но простим ему заблуждения. Но разве мог я предвидеть, что ты найдешь себе хранителя среди миньонов Маэла? — Он помолчал. — Неважно. Я покончил с тонкостями. Так гораздо легче. Я смогу глядеть тебе в глаза, видеть, как ты умираешь — что может быть приятнее?
Колдовские удавки натягивались, лишая легкие Брюса воздуха. Темнота сузила поле его зрения, так что единственное, что он мог видеть — лицо Странника, потерявшее всякий светский лоск — лишь алчность выражалась на нем. Он видел, как бог поднимает руку, стискивает пальцы… и ребра Брюса затрещали.
Но тут кулак ударил Странника в висок с силой боевого молота. Раздался треск; сияющий глаз мигнул и бог сразу осел, исчезнув из поля зрения Брюса.
Щупальца мигом ослабли, а затем и пропали совсем.
Брюс с хрипом вдохнул восхитительно свежий воздух ночи.
Он слышал стук подков: почти дюжина коней мчалась галопом по улице. Поморгав, чтобы избавиться от пота, Брюс перекатился на живот и с трудом встал на колени.
Рука вцепилась в перевязь, подняв его на ноги.
Он понял, что смотрит в лицо Тартеналу — в знакомое грубое лицо, до нелепости изуродованное зверской гримасой.
— У меня к вам вопрос. Он был к вашему брату, но я шел и увидел вас.
Всадники подъехали. Копыта коней скользили по мокрой от росы мостовой. Малазанский отряд, понял Брюс. Оружие на изготовку. Темнокожая женщина взмахнула мечом: — Он уполз в ту аллею — идемте, порубим урода на фарш! — Она начала спускаться с коня, но вдруг сгорбилась и упала, уронив меч. Остальные солдаты тоже спрыгнули с лошадей. Трое бросились к бесчувственной женщине, другие пошли в аллею.
Брюсу все еще тяжело было стоять. Он оперся о предплечье Тартенала. — Аблала Сани, — вздохнул он. — Спасибо тебе.
— А у меня вопрос.
Брюс кивнул: — Давай, говори.
— Вот тут проблема. Я забыл, о чем вопрос.
Один из помогавших малазанке солдат обернулся к ним. — Смола сказала, грядет беда, — произнес он на грубом торговом наречии. — Сказала, мы должны спешить спасать кого-то тут.
— Думаю, опасность миновала. Она в порядке, сэр?
— Я сержант. Меня не называют «сэр»… сэр. Она просто устала. Она и сестра ее. — Солдат оскалился: — Но мы все равно будем вас сопровождать, сэр. Она нам не простит, если с вами что стрясется. Куда бы вы ни шли…
Другие солдаты вернулись с аллеи. Один что-то бросил по-малазански, и Брюсу не потребовалось переводчика, чтобы понять: никого они не поймали. В Страннике слишком силен инстинкт выживания — даже после удара тартенальского кулака.
— Кажется, — согласился Брюс, — сопровождение мне понадобится.
— От такого предложения не отказываются, сэр, — сказал сержант.
«Не откажусь. Спасибо за урок, Адъюнкт».
Солдаты пытались усадить женщину — Смолу — обратно в седло, Аблала подошел к ним. — Я понесу, — сказал он. — Она здоровская.
— Делайте, как сказал Тоблакай, — крикнул сержант.
— Она здоровская, — повторил Аблала Сани, принимая обмякшее тело на руки. — И воняет будь здоров, но это ладно.
— Периметр со взведенными арбалетами, — приказал сержант. — Кто покажется — шпигуйте.
Брюс понадеялся, что на пути до дворца им не встретятся прохожие, привыкшие вставать слишком рано. — Поспешим, — предложил он.
На крыше Быстрый Бен вздохнул и расслабился.
— Так что там был за шум? — спросил сзади Еж.
— Проклятый Тоблакай… но не он нам интересен, верно? Нет, это та дальхонезка. Но и она подождет.
— Ты бредишь, колдун.
«Маг Тьмы. Боги подлые!»

* * *

Уединившийся в погребе под спальней Скрипач взирал на карту в руке. Лакированное дерево блестело, с него капала жидкость. Помещение заполнил густой, темный запах — аромат сырой земли.
— Тартено Тоблакай, — шепнул он.
Глашатай Жизни.
«Ну, да будет так».
Он сел и покосился на вторую карту, так и не выпавшую ужасной ночью. Свободная. Цепь. «Да, мы всё про тебя и твоих подруг знаем, милашка. Без обид. Это плата за жизнь.
Если бы вы не были такими… прочными! Если бы вы ослабели! Если бы цепи не тянулись в самое сердце Охотников за Костями — если бы я знал, кто кого тащит… я бы нашел основания для надежды».
Но он не знал, а потому ни на что не надеялся.

Глава 4

Взгляни на пожирателей веселых
они шпигуют землю серебром
и за свечою падает свеча
деревья срублены под корень
чтоб через лес пробить дорогу
и леса нет — есть только бревна
что катятся, треща сухой корой
мы звали это пень-дорогой, звали
лесной дорогой
когда воображенье голодало
ты можешь делать зонтики из шкур
овец костлявых, а для безделушек кошели
растягивая уши стариков
(ведь говорят, что волосы и уши
растут, когда нет в брюхе ничего)
сокровища с собою мы тащили
в довесках сморщенных
как маятники вертких
алмазы, самоцветы — выкупить легко
дорогу или лес, а вот на тапки
из гладкой как щека ребенка кожи
не хватит. Знаем мы один секрет
когда не остается ничего иного
алмазами набить сумеешь брюхо
и самоцветами, и лес дорогой станет
хоть леса нет. Здесь тени не найти.

«Маятники, что были игрушками», Баделле из Корбанской Змеи

Для странствия в иные миры шаман и ведьма Элана должны оседлать Пестрого Коня. Семь трав смешивают с воском, скатывают в шарик, а затем превращают в диск, который нужно держать во рту, между нёбом и языком. Постепенно пропадает чувствительность, слюна течет, как будто ты стал весенним ручьем; за глазами мелькают разноцветные пятна — и вдруг, в одно вихрящееся мгновение, падает завеса между мирами. Узоры кружатся в воздухе; на пейзажи накладываются странные фигуры — будь ты перед кожаной стенкой шатра, стеной пещеры или на бескрайней равнине; а затем являются сердечные пятна, пульсирующие, окружающие поле зрения волнистыми рядами. Во рту сладко, как от материнского молока. Это примчался Пестрый Конь, и каскады сердечных пятен покрывают его, бегут по длинной шее, расползаются по холке, падают дождем семян с гривы и хвоста.
Скачка в чуждый мир. Скачка в рядах предков и еще не рожденных потомков, среди высоких мужчин с вечно подъятыми членами и женщин с вечно полными утробами. Через леса черных нитей, и коснуться любой — принять на себя вечные муки, ибо таков путь возрождения: родиться означает пройти и отыскать роковую нить, сказание о неизбежном будущем. Поскачешь в другую сторону, избегая нитей — врожденная судьба станет запутанной как клубок, душа обречена на вечный плен, поймана капканом противоречий.
Среди черных нитей можно отыскать пророчества… но мир за пределами леса — вот главный дар. Безвременной дом всех сущих душ. Там пожато горе, там печаль высушена и размолота в прах, там рассосались все шрамы. В тот мир странствуют ради очищения, объединения, избавления от пороков и темных желаний.
Поскачи на Пестром Коне, вернись возрожденным, невинным, бесхитростным.
Для таких, как Келиз, для погрязших в бытовых заботах, столь нужных для жизни семьи, деревни и всего Элана, произвести ритуал — да просто вкусить семь трав — значит навлечь на себя смерть и проклятие.
Конечно, эланцы погибли. Нет ни одного шамана, ни одной ведьмы. Нет ни семьи, ни клана, ни стада, ни пути Элана. Теперь любой круг камней типи, обводящих подножие холма, означает лишь место давней стоянки, на которую уже никто никогда не возвратится. Камни обречены медленно погружаться в почву; лишайники на перевернутых книзу боках умрут, придавленные травы станут белыми как кости. Ряды булыжников превратились в памятники горя и смерти. В них нет обещания — только печаль конца.
Она уже подверглась проклятию, без всякого преступления, без вины (если не упоминать трусливое бегство, позорный отказ от семьи). Нет шаманов, чтобы ее проклясть. Но разве это имеет значение?
Она сидела, пока солнце медленно угасало на западе и жилистые травы становились серыми, и смотрела на диск, лежавший на ладони.
Эланская магия. Она уже кажется столь же чуждой ее нынешнему миру, сколь казались машины Эмпеласа Укорененного, когда она их впервые увидела. Езда на Пестром Коне, скачка по праху народа… к чему? Она не знает и не желает знать. Найдет ли она души родичей? Поглядят ли на нее с любовью и прощением? Таково ли ее тайное желание? Не странствие в страну пророчеств в поисках сокрытого знания; не поиск Смертного Меча и Надежного Щита для К’чайн Че’малле…
Какое ужасное откровение: ее мотивы сомнительны… нет, гнилы до самых корней. Ха!
Может, она ищет спасения иного рода? Призывает безумие, саму смерть? Почему бы нет…
«Берегись вождя, коему нечего терять».
Ее народ гордился своими мудрыми пословицами. Но увы, ныне, в посмертной тишине, гордость и мудрость слились воедино. Став совершенно бесполезными.
К’чайн Че’малле разбили лагерь — если можно так сказать — на склоне холма за ее спиной. Разложили костер ради удобства Келиз — но этой ночью ее не интересуют удобства.
Ассасин Ши’гел кружит высоко над головами, в темнеющем небе — ночной страж никогда не устает, ничего не говорит и все же (как подозревает Келиз) все сейчас думают о нем, о потенциальном палаче потенциальных неудачников. Благие духи, что за жуткая тварь, демон, посрамляющий все прежние кошмары. Ох, как он скользит в ночных ветрах, холодноглазый хищник, существо, созданное ради одной цели.
Келиз вздрогнула. А потом, зажмурившись (солнце как раз нырнуло за горизонт) бросила диск в рот.
Жжение как от змеиного жала, затем онемение — все больше, все шире…

* * *

— Берегись вождя, коему нечего терять.
Когда людская самка пробормотала эти слова, легко донесшиеся из гамака до стоянки К’чайн Че’малле, Охотник Сег’Черок повернул тяжелую, украшенную шрамами голову. Три века поочередно мелькнули над влажными глазами, отразив мерцающий свет костра. Дочь Матроны, Ганф Мач, вроде бы вздрогнула… но она оставалась неприступной для вопросов Охотника К’эл.
Остальные Охотники, равнодушные к словам людей, присели на корточки спинами к каменному очагу и кучке бхедриньего кизяка, отвернулись от пламени, способного нарушить ночное зрение. Огромные тесаки на концах вытянутых передних лап уткнулись остриями в землю. По природе своей Охотники К’эл не любят столь банальную задачу, как охрана лагеря. Цель их существования — преследовать врага, не так ли? Но Матрона решила отослать их без Часовых Дж’ан, оставив всю стражу при себе: еще одно доказательство того, что Ганф’ен Ацил страшится за жизнь.
Старший среди троих К’эл, Сег’Черок был защитником Ганф Мач; если придет время и Дестриант найдет Смертный Меч и Надежный Щит, он примет задачу сопровождения всех троих в Гнездо.
Ошибки в суждениях стали чумой Эмпеласа Укорененного. Порченая Матрона производит порченых потомков. Это истина всем известна. Ее нельзя отрицать или осмеивать. Дети должны следовать за Матерью. И все же Сег’Черок ощущает постоянное чувство неудачи, тупое, упрямое отчаяние. Берегись вождя…
Да. Тот, кого они выбрали — овл Красная Маска — оказался столь же порченым, как любой из улья Ацил. Жестокая логика до сих пор жалит его огнем. Возможно, Матрона и права, выбрав для задания человека.
Пронизанные намерениями образы зашептали в Сег’Чероке. Ассасин Ши’гел, круживший в темноте, метнул в мозг Охотника послание. Холодное, шершавое, равнодушное к доставляемой боли — да, оно так сильно, что и Ганф Мач вздернула голову, уставив взор на Сег’Черока, ибо волны переживаний понеслись во все стороны.
Захватчики. Огромные стада, бесчисленные очаги.
— Может быть, среди них? — передал в ответ Сег’Черок.
— Тот, кто их ведет, не для нас.
Это утверждение сопроводил густой запах, который Сег’Черок узнал. Под прочной чешуей спины К’эл пробудились железы — первый признак готовности к охоте, к битве — чешуи встопорщились и замерцали, плавая на густом слое масла, внутренние веки закрыли глаза, словно забрала, ограничив зрение. Камни на далеком холме вдруг засветились — они еще излучают тепло солнца. Мелкие твари скользят в траве, их видно по дыханию, слышно по торопливому стуку сердец.
Руток и Кор’Туран уловили горький запах сочащегося масла, привстали, пошевелили клинками.
Сег’Черок уловил последнюю мысль: — Слишком много для убийства. Избегайте.
— Как их избежать, Ши’гел Гу’Ралл? Они пересекут выбранный путь?
Но Ассасин не счел вопросы важными. Сег’Черок ощутил его презрение.
Ганф Мач послала защитнику только для него предназначенную мысль: — Он хочет, чтобы мы проиграли.
— Если он так хочет убивать, почему не напасть на чужаков?
— Не мне говорить, — передала она. — Гу’Ралл со мной не общается, только с тобой. Он не признается открыто, но он тебя уважает. Ты охотился, ты, как и я, получил раны и вкусил свою кровь, и со вкусом крови мы познали вкус смертной доли. В этом ты подобен ему, а вот Руток и Кор’Туран — нет.
— Но он беззаботен, он позволил мысли просочиться…
— Он знает, что я выросла? Думаю, нет. Только ты знаешь правду, Сег’Черок. От остальных я таюсь. Они думают, что я еще трутень, возможность, обещание. А я близка, первая моя любовь. Так близка!
Да, он знал — или думал, что знает. Но теперь его охватило потрясение. К’эл с трудом подавлял его. — Матрона Ацил?
— Она не видит дальше собственных страданий.
Сег’Черок не был уверен, но ничего не послал. Не ему давать советы Ганф Мач. К тому же его встревожила идея о том, что у них с Ассасином есть нечто общее. Вкус смертности — рождение слабости, не так ли?
Руток неожиданно обратился к нему, грубо растолкав смятенные думы: — Ты пробудился к опасности, но мы ничего не чуем. Не пора ли затоптать бесполезный костер?
— Да, Руток. Дестриант спит, он ей не нужен.
— Охота?
— Нет. Но мы не одни здесь — стада людей движутся на юге.
— Не этого ли желает Ацил? Не их ли должна найти Дестриант?
— Не этих, Руток. Да, мы пройдем сквозь стадо… думаю, скоро ты вкусишь свою кровь. Ты и Кор’Туран. Готовьтесь.
С чувством смутной неприязни Сег’Черок уловил, что они довольны.

* * *

Воздух загустел, став подобным жидкости внутри глазного яблока; все, что видела Келиз, светилось и мерцало, извивалось и расплывалось пятнами. Созвездия словно разбегались, травы на волнистых холмах шевелились, уступая давлению незримых ветров. Какие-то мошки летали вокруг, бесформенные и пульсирующие красным — некоторые пропадали в земле, тогда как другие поднимались в небо.
Каждое место помнит свое прошлое. Равнина была некогда дном озера или мелкого моря, а то и бездонными глубинами великого океана. Холмик был пиком юной горы, звеном в цепи островов, зазубренным клыком, вздымавшимся посреди ледникового поля. Пыль была растениями, песок — камнем, грязь — костями и плотью. Почти все воспоминания, понимала Келиз, остаются сокрытыми, незримыми, недоступными взору мелькающей жизни. Но если с глаз падает пелена, память просыпается — кусочек там, намек здесь — полчище истин, что шепчут о вечности.
Истина эта способна раздавить душу необъятностью своей, утопить в реке невыносимой тщетности. Едва ты заметишь различие, едва твое «я» отделится от всего иного, от целого мира — от бесконечного шествия времени, от причудливых изменений, результата то долгой осады, то бурной катастрофы — как станет сиротой, лишившейся всякого чувства безопасности. Лицом к лицу с миром стоит в лучшем случае чужак, в худшем — безжалостный, бессердечный враг.
Обнаглев, мы делаем себя сиротами, а потом ужасаемся одиночеству на пути к смерти.
Но как суметь вернуться в мир? Как научиться плаванию в быстрых течениях? Возвеличивая себя, душа полагает, будто то, что внутри, совершенно отделено от того, что снаружи. Внешнее и внутреннее, знакомое и чужое, то, чем обладаешь и то, чего боишься, то, что можно схватить, и то, до чего не дотянуться вовеки. Различение — глубокий, жестокий разрез ножом, рассечение сухожилий и мышц, артерий и нервов.
Нож?
Нет, неподходящее оружие, жалкий образ ограниченного воображения. Разделяющая сила… совсем иная.
Ей думается, что сила эта может быть… живой.
Многослойная картина внезапно преобразилась. Травы высохли, пропали. Высокие дюны и песчаные горбы до горизонта, распадок прямо перед ней — она видит фигуру, преклонившую колени перед неким монолитом. Камень — если это камень — покрыт ржавыми оспинами, грубая их поверхность кажется почти яркой в сравнении с черно-зеленым материалом скалы.
Она заметила, что приближается к ней. Человек не просто кланяется, сообразила она — он глубоко погрузил руки в песок, почти до локтей.
Какой-то миг прошлого? Тысячелетия, обнажившиеся из-под сдутых ветром слоев? Она видит воспоминания Пустошей?
Монолит, вдруг поняла Келиз, сделан в форме пальца. Камень, который только что казался темно-зеленоватым, засветился изнутри, став ядовито-зеленым, показывая сколы и внутренние трещины. Она видит швы, подобные изумрудным венам, а глубоко внутри сооружения — массивы костей оттенка настоящего нефрита.
Старик — а кожа его не сине-черная, как ей показалось, а целиком покрыта татуировкой, изображающей завитки шерсти — заговорил, не вытаскивая рук из песка у подножия монолита. — Было некогда племя у Санимона, — сказал он, — заявлявшее, будто первым освоило искусство ковки железа. Они до сих пор делают оружие и орудия труда в традиционной манере — закаляют лезвия в песке. Видишь, и я делаю так же?
Она не знала его языка, но все понимала. Услышав вопрос, Келиз еще раз поглядела на его руки. Если в них есть оружие, он поистине глубоко воткнул его в песок.
К тому же она не видела поблизости ни кузницы, ни даже очага.
— Не думаю, — говорил старик, то и дело вздыхая, словно от боли, — что делаю все правильно. Должны быть некоторые секреты. Закалка в воде или навозе. У меня нет опыта. — Он помолчал. — По крайней мере, я думаю, что нет. Так много забыто…
— Ты не эланец, — сказала Келиз.
Он улыбнулся ее словам, но не отвел взора от монолита. — Тут такое дело. Я могу назвать, скажем, тысячу разных племен. Семиградье, Квон Тали, Корелри, Генабакис — все разделяют одно и то же, и не знаешь ли ты, что именно?
Он помолчал, словно ожидая ответа не от Келиз, а от монолита, хотя женщина уже была так близко, что могла коснуться его рукой. — Я тебе сам скажу. Каждое из них исчезает или готово исчезнуть. Плавится как воск. Все народы так кончают. Иногда кровь продолжает жить, находит новый дом — разбавленная, забывшая. А иные становятся прахом, исчезает даже их имя. Навеки. Некому оплакать потерю. Вот так.
— Я последняя из Элана, — сказала она.
Он вонзил руки в песок так глубоко, как только смог. — Я готовлюсь принять… самое удивительное оружие. Они думают, что скрыли его от меня. Им не удалось. Разумеется, оружие следует закалить, и закалить как следует. Они даже думают его убить. Как будто подобное может быть хотя бы отдаленно возможным… — он помедлил, — хотя, если подумать, вполне возможно. Видишь ли, ключ ко всему — резать чисто и посередине. Чистый разрез — вот о чем я грежу.
— Я грежу о… тебе, — сказала она. — Я оседлала Пестрого Коня. Нашла тебя в царствах за пределами… Почему? Ты призвал меня? Кто я тебе? Что ты хочешь?
Он усмехнулся: — Как забавно! Вижу, куда ты клонишь — думаешь, не вижу? Думаешь, я снова ослеп?
— Я скачу…
— Да ладно! Ты чего-то приняла. Вот почему ты здесь, вот почему сюда вообще приходят. Или пляшут, пляшут, пока не упадут, пока душа не вылетит из тела. То, что ты съела, всего лишь облегчает возврат к единому ритму мира — к пульсу вселенной, если угодно. При известной дисциплине ума тебе вообще не понадобятся зелья — что хорошо, ведь шаманы, десятки лет пожирая травы или что там, привыкают к их эффекту. Поедание — всего лишь ритуал, позволение свершиться. — Он вдруг замер. — Пестрый Конь… да, зрительные галлюцинации, пятна, плавающие перед глазами. Бивики зовут их Капелью Ран — думаю, как бы в подобие расплывающихся пятен крови. Как-как-кап… а Фенны….
— Матрона ищет среди нашего рода, — прервала она его. — Старые пути оказались неверными.
— Они всегда такие. Как и новые пути, чаще всего.
— Она отчаялась…
— Отчаяние дает ядовитые советы.
— Неужели тебе нечего мне сказать?
— Тайна — в закалке, — ответил он. — Вот это стоящая вещь. Твое оружие следует хорошенько закалить. Выковать до звона, правильно отпустить, заточить кромки. Палец указывает прямо на них — видишь? — если бы небо было правильное, увидела бы. — Широкое его лицо расколола улыбка, скорее гримаса, чем знак удовлетворения. Ей подумалось, что, несмотря на все его слова, он может быть слепым.
— Неверно, — бормотал он, — видеть смертных и богов как противоположные стороны. Порок. Фундаментальная ошибка. Ведь тогда, едва опустится лезвие, они будут навеки потеряны друг для друга. Понимает ли она? Возможно, но если так, она меня ужасает. Такая мудрость кажется… нечеловеческой. — Он вздрогнул и распрямил спину, вытащив ладони из песка.
Женщина жадно глядела, желая понять, что у него за оружие — но не увидела ничего. Только руки, ржавого цвета, блестящие, словно они отполированы.
Он поднял руки к лицу. — Ожидала зелени, так? Зеленый нефрит, да, светящийся. Но не на этот раз, о нет. Готовы ли они? Готовы ли принять самое опасное оружие? Думаю, нет.
Он опустил руки и снова воткнул в песок.

* * *

Пеший отряд людских разведчиков, зашедший далеко от главного стада, заметил одинокий костер. Хотя пламя тут же замигало, погасло, лазутчики двинулись к нему, рассыпавшись полумесяцем, выказывая отменное мастерство. Они крались по темной равнине практически незаметно. Один из людей (белое лицо, темная одежда) пробрался рядом с зайцем, и животное не ощутило присутствия воина всего в пяти шагах. Хотя выскобленные ветром, столь удачно названные Пустоши не позволяли укрыться в кустах и за деревьями, восемнадцать разведчиков не выдали себя даже дыханием, когда подошли к замеченному костру. Оружие — дротики и необычного вида сабли — оставалось привязанным к широким спинам; мечи не звякали, крепко примотанные к поясницам.
Значит, к одинокой стоянке их влекло простое любопытство, желание узнать, кто делит с ними эту землю.
В двух тысячах шагов разведчики спустились в неглубокую ложбину, залитую нефритовым светом загадочных скитальцев ночного неба.
Полумесяц медленно перестраивался. Главный лазутчик двинулся вперед, став его выступом. Остальные замерли на расстоянии.
Гу’Ралл ожидал их стоя. Высокий как башня К’чайн Че’малле должен был быть хорошо заметным, но ни один из людей его не видел. Когда приходит время убивать, Ассасины Ши’гел могут затуманить зрение жертв, хотя фокус этот срабатывает обычно против ничего не подозревающих существ; против другого Ши’гел, Часового Дж’ан или опытного Солдата Ве’Гат приемы смущения не действуют.
Смертные, разумеется, были слабыми, несмотря на всю скрытность. Для глаза Гу’Ралла теплые тела сверкали, словно маяки.
Главный лазутчик шагал как раз к Ассасину. Тот поджидал, сложив и подтянув крылья. Когти медленно вылезли из кожаных ножен, уже смазанные парализующим нервы ядом (хотя против мягкокожих применение яда было излишним).
Когда мужчина показался в поле зрения, Гу’Ралл понял, что он колеблется, словно встревоженный неким инстинктом. Слишком поздно. Ассасин выбросил вперед лапу. Когти прошлись по лицу человека, сдирая кожу и мясо; сила удара почти сорвала голову с шеи.
Не успела упасть первая жертва, Гу’Ралл пришел в движение, ночным серпом обрушившись на следующего воина. Когти вонзились в живот, поддели ребра — убийца подбросил тело над землей, разбрызгивая кровь.
Блеснули кинжалы. Разведчики бежали на него. По толстой маслянистой коже скользнули два клинка. Поднялись дротики — но Ши’гел был уже среди людей, отбивая панические выпады, терзая тела когтями — выбросил голову на длинной шее, круша челюстями черепа, грудные клетки, прокусывая плечи. Кровь полилась дождем на грубую почву, повисла туманом по следу несущего смерть Ассасина.
Двое отпрянули, решив сбежать; Гу’Ралл позволил им уйти — недалеко — ибо был занят остальными. Он понимал, что они не трусы, что они побегут на юг, каждый своим путем. Да, они понесут главарю стада весть о резне, о новом враге.
Неприемлемо.
Еще миг — и Ассасин один стоял среди трупов, мотая хвостом, роняя с когтей струйки крови. Вдохнул воздух сначала малыми, потом большими легкими, восстанавливая силу и живость мускулов.
Развернул крылья.
Последним пора умирать.
Гу’Ралл прыгнул в воздух, захлопав крыльями. Ветер свистел в перочешуях, зудел похоронную песнь.
Оказавшись на гребне, тела разведчиков засветились двумя погребальными кострами. А вот трупы шестнадцати остывали позади, словно угли в погашенном очаге.

* * *

Сег’Черок почуял вокруг запах крови. Услышал разочарованное фырканье не омытых кровью Охотников, которые дрожали от сладости Нектара Убийств, текущего сейчас по венам и артериям, и хлестали хвостами воздух. Они действительно потеряли контроль над боевыми железами — признак неопытности, неотесанной молодости. Сег’Черок ощутил и веселье, и разочарование вместе.
По правде говоря, и сам он боролся с желанием выплеснуть в кровь нектар, усилием воли открывая железы сна, подавляя яростное желание.
Ши’гел поохотился ночью и тем высмеял К’эл, похитив славу, отказав в заслуженном удовольствии, в удовольствии, ради которого они рождены.
Придет заря, и Сег’Черок уведет Искателей подальше от места побоища. Дестрианту Келиз не нужно ничего знать, ибо она слаба разумом. Искание двинется на восток, дальше в Пустоши, где для чужаков не приготовлено пищи. Впрочем, если людское стадо так велико, как передавал Ши’гел…
Да, Сег’Черок знал, что его товарищи — Охотники вскоре удовлетворят жажду крови. А они шипели и фыркали, дрожали и открывали пасти. Тяжелые лезвия стучали по земле, скрежетали по гравию.

* * *

Гу’Раллу не пришло в голову, что десятки мелькающих среди стада собак вовсе не похожи на тех трупоедов, что сопровождают фурии К’чайн Че’малле во времена войн. Ассасин не обращал внимания на шесть зверей, бежавших рядом с разведкой, и не пытался затуманить их чувства. Даже когда псы бросились на юг, явно возвращаясь к людскому стаду, Гу’Ралл не придал их маршруту особого внимания. Ассасин убил двоих лазутчиков, падая с высоты и срезая головы с плеч — они едва успевали застыть, услышав шелест крыльев Гу’Ралла. Выполнив задуманное, Ши’гел взмыл в темное небо, отыскивая поток ветра достаточно устойчивый, чтобы помочь вернуться назад, и не слишком теплый, чтобы перегреться (он успел обнаружить, что распахнутые крылья вбирают большое количество тепла, а это мешает ему сохранять привычные спокойствие и отстраненность).
Да, это было бы опасно.

* * *

Келиз смотрела, но сцена перед очами разума вдруг исчезла, словно унесенная порывом ветра. Старик, монолит, полированные руки и слова — всё это было обманом чувств, доказательством ее неготовности. Так легко поймалась на видение, ничего для нее не означающее!
Кажется, одного напряжения воли недостаточно, особенно если не придать духовному странствию определенного направления — она лишь вслепую тянулась к чему-нибудь знакомому, родному, так что стоит ли удивляться, что она бредет куда попало, беспомощная, заблудшая, жалкая и ранимая?
Она еще успела услышать, как старик говорит: — Она кажется мертвой, пригвожденная столь жестоко — да, ты не увидишь никакого движения, никакой реакции. Даже кровь уже не каплет. Не обманывайся. Она будет освобождена. Должна. Это необходимо.
Казалось, он хочет сказать что-то еще, но голос слабел, а пейзаж перед ее очами изменялся. Груды горелых обломков на неестественно гладкой равнине. Дым носится туда и сюда, заставляя слезиться глаза. Она не понимает, что именно видит; горизонты шевелятся, словно там движутся целые армии, но никто не подходит ближе.
Густые тени пронеслись над опустошенной землей; она подняла взор, но кроме колонн дыма, в небе ничего не было. Бесцветная пустота. Непривязанные тени почему-то пугали Келиз, ибо они собирались, двигались все быстрее, и она ощутила, что сама тянется туда, ползет за ними.
Кажется, она оставила тело далеко позади и теперь плывет на тех же ветрах, отбрасывая свою жалкую, бесформенную тень; она видит теперь, что обломки ей знакомы — это не погребальные костры, как ей раньше казалось, но разломанные, искореженные части механизмов, таких, что есть в Эмпеласе Укорененном. Тревога усугубилась. Это видение грядущего? Или осколки воспоминаний о далеком прошлом? Она подозревала, что К’чайн Че’малле ведут войны многие столетия, и что новая война близка.
Горизонты приближались, а густые тени устремились в одну точку. Да, это действительно армии, сцепившиеся в схватке, но разглядеть подробности трудно. Люди? К’чайн Че’малле? Она не может сказать. Хотя ее несет к ним, армии становятся смутными, словно поглощенными песчаной бурей.
Келиз вдруг осознала, что напрасно ожидала простоты. Не будет даров ясности, недвусмысленных откровений. Она забилась, охваченная паникой, и попыталась вернуться назад, когда тени скучились в одной точке и пропали, словно пройдя врата — нет, она не хочет последовать за ними! Ей ничего не нужно!
Двойное солнце пробудилось к жизни, ослепив ее. Нарастала палящая жара. Она закричала, иссушаемая огненным штормом — но поздно…
Она очнулась в сырой траве; веки открылись, она смотрела в бледное небо. Мутные мошки все еще летали перед взором, но она ощутила, что силы в них нет. Келиз вернулась, не став мудрее, не узрев тропу впереди.
Она со стоном перекатилась набок, встала на колени, упираясь в землю руками. Каждая косточка болела; мышцы дергались; она дрожала, окаченная холодом до глубины души. Подняв голову, женщина увидела Сег’Черока. Ужасные глаза Охотника смотрели на нее, будто он размышлял, не сожрать ли прихваченного когтями зайца.
Отвернувшись, она встала. Слабый запах дыма заставил ее обернуться — Ганф Мач присела перед костром, огромные лапы умело переворачивали шампуры с сочным мясом.
Треклятые твари просто одержимы мясом: с самого дня выхода из Гнезда она не видела, чтобы они развернули хотя бы единый клубень или кусок хлеба (или того, что называется у них хлебом — на языке оно отдает свежими грибами, но имеет форму караваев различного вида и размера). Мясо на ранний завтрак, мясо на полуденный перекус, мясо во время вечернего перехода, наконец, мясо на ужин. Она подозревала, что без нее они жрали бы его сырым. Но ведь Пустоши больше ничего не предлагают — даже травы, ягоды и корни, привычные ей на равнинах Элана, здесь отсутствуют.
Ощущая себя ничтожной и ужасающе одинокой, она пошла брать свою долю.

* * *

Стави поглядела на сестру и снова, как всегда, увидела свое лицо — хотя и не свое выражение. Они, конечно, близняшки, но они и две стороны одной монеты, так что поворачиваются к миру по-разному. Хетан давно замечала, что когда одна из дочерей глядит на другую, на лице появляется выражение вины и стыда — словно лицо другой предательски показывает некую тайную сторону характера, выдает самые глубинные переживания.
Не удивительно, что Стави и Стория привыкли избегать взглядов друг дружки, если это возможно. Они предпочитают видеть смятение в глазах других, а особенно в глазах названого отца. Хетан была слишком далеко, чтобы слышать, но отлично видела, что творится. Девчонки наседают на беднягу, коварные, словно две охотящиеся кошки. Чего бы они от него ни добивались, они это получат. Никаких сомнений.
Или получили бы, если бы не жестокая и умная мать, способная явиться в разгар осады и грубым словом или простым жестом обратить маленьких ведьм в бегство. Помня об этом, хотя бы одна из девчонок всегда следит за Хетан, измеряет расстояние до матери и ее возможные намерения. Хетан знала: стоит ей хотя бы повернуться в их сторону, девочки прекратят вкрадчивое, ловко дозированное наступление на отца и, метнув в ее сторону хитрые взгляды черных глаз, побегут восвояси, словно два разочарованных бесенка — искусителя.
Да уж, можно лишь пожалеть их будущих мужей. Они еще только пробуют силы в уловках, издевательствах, в пожирании. И они уже видят соперницу даже в матери. Иногда Хетан хотелось выследить далекого, уклончивого и дьявольски хитрого папашу и швырнуть мерзавок в его скользкие объятия — да уж, Крюпп Даруджистанский смог бы управиться с потомством, о котором сейчас ничего не знает. Увы, тот, что стал им вместо отца, такого жеста не оценит, сколь ни уговаривай его Хетан. Что за жалкое дело — быть родителями. Что за печальная участь — выбрать себе мужчину с чувством долга и чести…
Он уязвим, он склонен к снисходительности — близняшки чувствуют это и нападают как пираньи. Не то чтобы Стория и Стави совсем бесчувственны — нет, они просто молоды, им плевать. Они возьмут что захотят, и неважно, каким способом.
Разумеется, задолго до взросления жизнь среди Белолицых Баргастов выбьет из них дурь, по крайней мере подавит самые злые побуждения. Жить надо с достоинством.
Стория первой заметила приближение матери; мрачное намерение в глазах Хетан отразилось внезапной вспышкой страха и злобы, исказившей круглое миловидное личико. Она провела пальцами по плечу сестры — Стави вздрогнула от уколов ногтей и тоже заметила Хетан. Один удар сердца — и близняшки мчались со всех ног, а отчим удивленно взирал вслед.
— Любимый, с ними ты ведешь себя как мудрый бхедрин.
Онос Т’оолан моргнул и вздохнул. — Боюсь, я стал для них разочарованием. Трудно сосредоточиться — они болтают так быстро, так сбивчиво — я совсем запутался, чего они хотели, о чем просили.
— Будь уверен: чего бы они ни просили, это их еще более испортит. Но я прорвала осаду, Тоол, чтобы сообщить о сборе вождей кланов. Тех, что услышали призывы. — Она помедлила. — Они озабочены, муж.
Даже это известие не смогло проникнуть под пелену печали, окутавшую Имасса со дня жестокой смерти Тука Младшего. — Сколько кланов не прислали представителей?
— Почти треть.
Он нахмурился, но промолчал.
— Почти все с южного края. Вот откуда слухи, вот почему всё чаще говорят, будто они взбунтовались, потеряли путь и волю. Что они разбрелись, блуждают в чужих королевствах, нанимаются телохранителями в Сафин и Болкандо.
— Ты сказала «почти все», Хетан. Что насчет оставшихся?
— Все внешние кланы затерялись вдали, кроме Гадра. Они нашли отличное стадо бхедринов между Акрюном и Овл’даном. Хватит на некоторое время…
— Кто вождь их воинов — Столмен, да? Я не ощутил в нем неверности. Да и что проку в мятеже в том краю? Некуда идти. Бессмыслица.
— Ты прав. Мы должны их выслушать. Тебе нужно потолковать с вождями кланов, Тоол. Нужно напомнить, зачем мы здесь. — Она еще мгновение смотрела в его мягкие карие глаза, а потом отвела взор. Кризис, понимала она, укоренился не только в вождях мятежных кланов, но и в душе стоящего перед ней мужчины. Ее мужа, ее любви.
— Не знаю, — ответил Тоол медленно, как будто подбирая каждое слово, — смогу ли помочь им. Кудесники были так смелы в первых прорицаниях, они зажгли нас — и вот мы здесь. Но, как видится, с каждым днем у них отсыхают языки, они забывают слова; все, что я вижу в их глазах — это страх.
Она потянула его за руку, уводя на край обширного лагеря. Они миновали дозорных и круглые выгребные ямы, пойдя дальше. Под ногами была неровная почва, утоптанная копытами скота, пасшегося здесь в сезон дождей.
— Мы намерены были вести войну с Тисте Эдур, — сказал Тоол, когда они взошли на холм и увидели на северном горизонте облака пыли. — Кудесники проводили ритуалы, отыскивая пути по садкам. Весь народ Белых Лиц отдал сбережения ради закупки зерна, найма кораблей. Мы спешили вслед за Серыми Мечами. — Он чуть помолчал. — Мы выбрали неправильного врага.
— Нет славы в том, чтобы сокрушить народ уже сокрушенный, — заметила Хетан, ощутив горечь своих слов.
— Народ, запуганный своим же вождем.
Когда-то эта тема служила причиной яростных столкновений. Хотя Оноса Т’оолана и выкрикнули в вожди после трагической смерти отца Хетан, он вскоре обнаружил, что большинство против. Война против Летерийской империи была бы войной неправедной, пусть ее оккупировали Эдур. Не летерийцы должны быть им врагами, не Тисте Эдур, сжавшиеся в тени своего жуткого Императора и вовсе не похожие на древних Эдур, поколение за поколением налетавших на Баргастов в поисках поживы. Слова о мести, о возобновлении прежних войн стали казаться горькими, и в особенности Тоолу, Имассу, не несущему на себе гноящихся душевных ран Баргастов — поистине глухому к ярости пробудившихся баргастских богов… Да, он не являл терпимости к тем, кто желал проливать кровь.
К тому времени кудесники потеряли единое видение. Пророчество, казавшееся столь простым, утонуло в болоте недоговоренностей, посеяло рознь среди кудесников; даже их глава Кафал, брат Хетан, не смог избежать распространения раскола в среде шаманов. Они не смогли помочь в битве воли, что шла между Тоолом и вождями; они не помогут и сейчас.
Кафал настойчиво посещал племя за племенем — она не видела брата уже несколько месяцев. Если он и сумел исправить нанесенный вред, она ничего не слышала; даже среди кудесников своего клана она ощущала нарастающее недовольство, нежелание говорить с кем бы то ни было.
Онос Т’оолан не желает натравливать Белолицых на Летерийскую империю. Воля его брала верх — до того злосчастного дня, когда пали последние овлы, когда погиб Тук Младший. Тогда был высвобожден не только гнев Сенана, родного клана Хетан, но и темный голод сестры Оноса, Кайлавы.
Хетан ее не хватало. Она знала, что горе мужа усугублено уходом сестры: она как бы покинула его в миг наивысшей нужды. Сама Хетан подозревала, что, увидев смерть Тука и эффект, оказанный ею на родного брата, Кайлава вспомнила об ужасающей эфемерности любви и дружбы — и отправилась на поиски новой жизни. Ох, самолюбивое побуждение, нанесшее рану уже шатавшемуся от потерь брату. Кайлава заслуживает хорошей оплеухи по красивому личику, и Хетан уж отвесит, дайте только увидеться!
— Не вижу врага, — сказал муж.
Она кивнула. Да, ее народ поражен кризисом, все взирают на Вождя. Ждут указаний, цели. Но он ничего им не дает. — У нас слишком много юных воинов, — заявила она. — Они обучились старому способу боя, они жаждут увидеть мечи напоенными кровью — истребление слабой, наполовину уже уничтоженной армии Летера совсем не ублажило аппетиты кланов. А вот вражда и кровная месть охватили почти всех.
— Среди Имассов жилось проще.
— Ох, чепуха!
Он сверкнул не нее глазами и тут же их отвел. Плечи опустились. — Что же, цель у нас была.
— Вы вели смехотворную войну с врагом, не имевшим подлинного желания сражаться. Но, вместо того чтобы признать неправедность дел своих, вы пошли и устроили Ритуал Телланна. Хитрая увертка, признаю. Хотя и безумная. Что такого ужасного во взгляде на свои ошибки?
— Милая жена, не задавай этого вопроса.
— Почему?
Он смотрел на нее уже не с гневом, а уныло и отчаянно. — Ты можешь обнаружить, что ошибки — это всё, что у тебя есть.
Она застыла, словно промерзнув — а ведь утро было теплое! — Ах. А я для тебя не ошибка ли?
— Нет, я говорю так, чтобы ты поняла Имасса, бывшего некогда тленом. — Он помедлил и добавил: — С тобой и детьми я стал думать, что всё уже позади — страшные ошибки, груз последствий. А потом в один миг… мне напомнили о глупости моей. Нельзя забывать о своих пороках, Хетан. Иллюзия утешает, но может стать гибельной.
— Ты еще не погиб.
— Точно ли?
Женщина фыркнула, отвернулась: — Ты не лучше своей сестры! — И тут же снова поглядела на него: — Проснись! Двадцать семь твоих кланов стали девятнадцатью. Сколько еще ты готов потерять, прежде чем пошевелишься и примешь решение?!
Глаза его сузились. — И какого решения ты ждешь? — спросил он спокойно.
— Мы Белолицые Баргасты! Найди нам врага!

* * *

Честь оказаться так близко от дома оказалась мучительной, хотя Ливень — последний воин-овл — старался превратить тоску в гнев. Он стыдился, что выжил, что еще живет, словно последняя капля крови, не желающая впитаться в алую грязь; он не понимал, что заставляет его ходить, дышать, почему сердце еще бьется и мысли прогрызают путь сквозь полотнища песчаных бурь. Где-то глубоко внутри, молился он, еще можно отыскать единственную и чистую истину, проникшую в мозг костей, отполированную бесконечными ветрами, бессмысленными дождями, спиралями сменяющих друг друга времен года. Некий узел, косточку, на которую можно наступить, оступиться и упасть.
Он мог бы ее найти, но подозревал, что так и не найдет. Ума не хватает. Он не такой хитрый, как Тук Анастер, Мезла, преследующий его во снах. Грохот копыт, озаренное грозой ночное небо, ветер воет словно волки, а единственный глаз мертвого воина светит опалом из темной глазницы. Лицо ужасает полным своим отсутствием: кожа содрана, красные зубы выставлены в зверской ухмылке — ох, поистине Мезла врывается в сны Ливня вестником кошмаров, насмешником над его драгоценной, хрупкой истиной. Одно несомненно — мертвый стрелок преследует Ливня, обуянный ненавистью к последнему овлу, и чувство его неутомимо — а вот шаги Ливня замедляются, он еле тащится, хотя должен бежать, спасая жизнь — он вопит, он задыхается… пока не проснется, дрожа и купаясь в ледяном поту.
Похоже, Тук Анастер не спешит довести погоню до мрачного итога. Охота — вот радость призрака. Ночь за ночью за ночью… Овлийский воин уже не носит медную «маску». Пропал надоедливый зуд, заставлявший его расчесывать лицо.
Вскоре после присоединения к клану Гедра, когда краска выцвела, женщины проявили к нему интерес, и отнюдь не робкий — их смелость почти пугала Ливня, он не раз убегал от какой-нибудь щедрой на посулы женщины. Но потом дюжина желавших выследить и уловить его вступили в заговор… Тогда он вскочил на лошадь и ускакал из лагеря, и не останавливался целый солнечный круг, пока от охотниц его не отделили просторы степей. Глаза его были красны от утомления, он был жалок, он сражался сам с собой. В конце концов, он еще никогда не ложился с женщиной. Он не знал, что для этого требуется, если не считать трусливых детских подглядываний за взрослыми, которые лежали друг на друге, сопя, кряхтя и вздыхая. Он же овл — не один из ужасных диких Баргастов, совокупляющихся со смехом и криком, когда мужчина ревет медведем, а женщина царапает его, кусает и пинает. Что за чушь! Но, хотя он сбежал от бешеных баб с раскрашенными лицами и сверкающими глазами, ему хочется того, что они предлагали. Он бежит от своего желания, и каждый раз, когда он это делает, борьба с сами собой становится все яростнее.
Ни один мужчина не заслужил таких унижений!
Нужно бы наслаждаться свободой — здесь, на обширных равнинах так близко к Овл’дану. Он видит стада бхедринов, которых его народ даже не думал приручать, и стайки родаров, выживших потомков тех животных, за которыми овлы ухаживали. Он знает, что треклятые летерийцы не охотятся за ними, не режут их… нужно восторгаться моментом!
Разве он не жив? Не в безопасности? Разве он не стал вождем клана, неоспоримым главарем нескольких десятков детей, уже забывших родной язык, бормочущих на варварском наречии Баргастов, красящих тела охрой и белой глиной, заплетающих волосы в косы?
Он ехал медленным галопом, ускакав от стоянки Гадра уже на две лиги. Стада повернули ночью на юго-восток, так что он не встретил ни одного зверя на всем пути. Баргастских собак он сперва принял за волков — но они, завидев всадника, побежали к нему, чего никогда не сделали бы волки. Они подбегали все ближе, он уже различал короткий пестрый мех, кургузые морды и маленькие уши. Звери были на редкость дикими и злобными, да и ростом превосходили овлийских овчарок. До сегодняшнего дня псы игнорировали Ливня, разве что огрызались, когда пробегали мимо стоянки.
Он снял копье с крючка и уткнул в стремя у правой ноги. Шесть псов — они, вдруг понял он, крайне утомлены. Ливень натянул удила и замер, заинтересованный.
Звери окружили всадника и лошадь. Он видел, как они падают наземь, высунув слюнявые языки и раскрыв пасти. Удивленный Ливень заерзал в седле. Стоит ли просто проехать круг псов и продолжить бегство?
Если бы это были овлийские собаки, что означало бы такое поведение? Он покачал головой. Будь это тягловые псы, он подумал бы, что враг близко. Ливень нахмурился и привстал в стременах, прищурившись на северный горизонт. Ничего. Он прикрыл глаза ладонью. Да, на горизонте ничего… но на небе? Что это — птицы кружатся?
И что делать? Вернуться, найти воинов и рассказать что видел? «Ваши псы нашли меня. Легли у ног. Далеко на севере… какие-то птицы». Ливень фыркнул. Подобрал поводья, послал лошадь между ближайших собак. Поскакал на север. Птицы не стоят вестей — ему нужно увидеть, что же их привлекло.
Два пса потрусили за ним, остальные встали и пошли к лагерю на юге.
Во времена Красной Маски Ливень ощущал что-то вроде довольства жизнью. Овлы нашли того, за кем стоит следовать. Истинного лидера, спасителя. Когда наступило время великих побед — гибели сотен летерийцев в череде яростных, славных битв — они уверились в предназначении Красной Маски. Он не может точно припомнить, когда все пошло плохо, но он помнит взгляд Тука Анастера, циническую усмешку на лице иноземца. С каждым ироническим комментарием прочные основы веры Ливня содрогались, словно получив смертельный удар… пока не показались первые трещины, пока рвение Ливня не стало насмешкой, издевательством над собой, пока сила не обратилась в слабость.
Такова сила скептицизма. Горсточка слов лишает уверенности, словно семена брошены на каменную стену — нежные ростки и крошечные корешки, да, но со временем они повалят стену. Довольство жизнью само по себе должно было насторожить Ливня, однако он склонил перед ним голову, словно перед богом чистоты, пал ниц, чтобы найти утешение в тени. В любое другое время Красная Маска не стал бы вождем овлов. Без отчаяния, без череды поражений и тризн, без ожидания нависшего над племенем конца — племя изгнало бы его, как сделало раньше. Да, раньше они были мудрее.
Некоторые силы непобедимы, и таковы летерийцы. Их алчба по земле, их желание править и обладать всем — вот ужасные желания, подобно чуме отравляющие души врагов. Едва лихорадка, заставляющая видеть мир именно таким, возгорается в мозгу — всё, война окончена, победа абсолютна и необратима.
Даже Баргасты, его варварские спасители, обречены. Торговцы — акрюнаи разбивают лагеря около линии дозоров. Барышники из Д’расильани гоняют табуны перед стоянками, и то один, то другой воин — Баргаст выбирает коня, осматривает, потом со снисходительным хохотом отсылает назад. Вскоре, как думает Ливень, они найдут породу себе под стать, и всё будет решено.
Захватчики не навечно остаются захватчиками. Постепенно они становятся таким же племенем, как и все другие. Языки смешиваются, путаются, сдаются в плен. Обычаи обмениваются как монета, и вскоре все одинаково смотрят на мир. Если избран неправильный взгляд, жуткие последствия коснутся практически всех.
Овлам следовало склонить шею перед Летером.
Они были бы живы, на став кучками тухлых костей на дне мертвого моря.
Красная Маска пытался остановить время. Разумеется, ему не удалось.
Иногда вера равноценна самоубийству.
Ливень отказался от веры, убеждений, драгоценных упований. Он не сопротивляется тому, что дети забывают родной язык. Он видит охру на их лицах, шпильки в волосах — и молчит. Да, он вождь овлов, последний вождь. И его задача — обеспечить мирное уничтожение культуры. Пути будут забыты. Он поклялся, что не подведет своих.
Нет, Ливень уже не меднолицый. Хватит. Лицо его чисто, как и глаза.
Заметив разбросанные трупы, он замедлил бег лошади. Вороны и стервятники с золотистыми клювами выплясывают зловещие танцы, риназаны машут крыльями, вспугивая плащовок — те вспархивают, словно вдруг расцветшие белые бутоны, и тут же садятся. Сцена, которая Ливню хорошо знакома.
Отряд Баргастов вырезан. Истреблен.
Он подъехал ближе.
На поле битвы нет явных следов — ни копыт, ни человеческих ног. Он понял, что Баргасты собрались в полукруг — странно, раньше они так не делали. Возможно, они увидели превосходящие силы врага. Но ведь… никаких следов. Те, что убили воинов, унесли свои смерти с собой — он не нашел ни кровавых дорожек, ни вмятин на траве, по которой тащили бы раненых.
Тела, заметил он вскоре, не ограблены. Прекрасное оружие разбросано рядом, лезвия чисты.
Ливень ощутил, как пляшут нервы, словно возбужденные чем-то зловещим. Снова оглядел трупы: нет, они не собирались в кучку, но подкрадывались… к одному врагу. И раны — хотя падальщики уже потрудились — совсем не такие, какие он ожидал увидеть. Они как будто нашли зверя и были им убиты. Равнинный медведь? Нет, их не осталось. Последняя шкура медведя хранилась в его племени уже семь поколений; он помнил ее крайнюю ветхость. Когти были давно извлечены и потеряны. И все же…
Ливень оглянулся на двух увязавшихся за ним собак. Звери выглядят необычайно робкими, поджали обрубки хвостов; они посылают ему боязливые взгляды. Будь это овлийские тягловые псы, они уже ретиво шли бы по следу врага, вздыбив шерсть. Он презрительно усмехнулся трусливым тварям.
Затем развернул лошадь и поехал к Гадра. Собаки спешили по пятам. Да, зверь не оставил следов. Существо — призрак.
Похоже, одиноким прогулкам конец. Пора сдаться назойливым бабам. Он надеется, они заставят его забыть о тревогах.
«Оставим охоту Баргастам. Пусть шаманы займутся стоящим делом, вместо того чтобы каждую ночь хлестать драсское пиво. Доложу вождю и забуду». Он уже сожалел, что поехал искать тела. Насколько можно понять, призрак близко. Может, уже выследил его. А может, какое-то гнусное колдовство осталось на месте убийств и он помечен, его найдут, куда бы он ни ушел. Он почти ощутил прилипшее к одежде колдовство. Кислое, горькое как потроха змеи.

* * *

Сеток, которую когда-то звали Стейанди, которая видела во снах странные сцены, знакомые лица, говорящие на чужом языке любви, заботы и нежности — это было время до звериного бытия — встала лицом к пустому северу.
Она заметила, как четыре пса вернулись в лагерь. Событие, не стоящее особого внимания; если дозор запоздал, он мог увлечься погоней за мулоленем, что объяснило бы отсутствие двух собак: их впрягли в волокуши, на которых везут мясо. Такие объяснения были бы к месту, не будь они лишены логики (эти собаки тоже остались бы с отрядом, обгладывая костяк и жуя отбросы). Так что она без удивления увидела, как десятки воинов подхватили оружие и не спеша подошли к утомленным зверям. Затем снова обратила внимание на север.
Да, собаки пахнут смертью.
А волки дикой пустоши, которые дали ей жизнь, с самого рассвета завели заунывное сказание ужаса.
Да, первая семья остается поблизости, как в сказке о дарованных девочке святых защитниках. Ни один Баргаст не станет на них охотиться, ведь даже акрюнаи знают историю о ее рождении в стае, о том, как некий воин нашел ее. Благословленная духами — вот что говорят все, глядя на нее. Держательница тысячи сердец. Сначала такое звание смущало Сеток, но воспоминания медленно угасали по мере того, как она взрослела, вытягивалась. Да, она держит в себе тысячу сердец, а может, больше. Дары волков. Она сосала молоко, полученное из крови, молоко от тысячи убитых братьев и сестер. Разве не помнит она ночь ужаса и резни? Бегство в темноте? Они пересказывают ее историю, и даже кудесники приносят ей дары, касаются на счастье, и хмурые лица разглаживаются.
А сегодня Великий Ведун, Нашедший Богов — Баргастов, тот, кого зовут Кафал, прибыл к Гадра, чтобы говорить с ней, чтобы искать в ее душе — если она позволит.
Дикие волки взывают к ней, их разумы полны смущения, страха, тревоги. Они заботятся о дитяти, да, они говорят о временах, когда бури надвинутся со всех сторон света. Они поняли, что она окажется в сердцевине небесного пожарища. Они умоляют о позволении принести себя в жертву, чтобы она смогла выжить. Нет, этого она не позволит.
Если она благословлена духами, тогда эти духи — волки. Если ей суждено быть объектом поклонения Баргастов, она станет символом дикости и того, что нужно поклоняться дикости. Если бы они поняли!
Она глянула на трусливо мнущихся собак и ощутила горечь при мысли о том, какими они могли бы стать, если бы не цепи, намордники и клетки.
«Бог, дети мои, не ожидает нас в дикой степи. Бог, дети мои, и есть дикость. Узрите его законы и покоритесь.
В покорности отыщете мир.
Но знайте: мир не всегда означает жизнь. Иногда мир — это смерть. Как не смириться перед ее ликом?
Дикие законы — единственные законы».
Это она сможет передать Кафалу. Увидев результат на его лице.
А потом расскажет, что Гадра скоро умрут, как и многие кланы Баргастов. Посоветует взглянуть в небеса, ибо с небес надвигается смерть. Предупредит, что ему не стоит путешествовать далеко, что нужно вернуться к своему клану. Отыскать примирение с духами родичей. Мир в жизни, прежде чем наступит мир в смерти.
Воины собирались вокруг псов, готовили оружие и припасы. Напряжение плыло по воздуху, накрывая стоянку. Вскоре боевой вождь выберет среди толпы двадцать мужчин. Сеток жалела их, но особенно обреченного вождя. Подувший с востока ветер разбросал длинные пряди льняных волос, и они легли на лицо, словно сухие травы. В носу все еще стоял запах смерти.

* * *

Грубые черты лица Кафала стали еще более суровыми со дней юности; проложенные заботами морщины пролегли между бровями, окружили рот. Годы назад, в той яме под полом храма, он говорил с Благословляющим, с малазанским капитаном Ганоэсом Параном. Желая произвести впечатление — желая как-то доказать мудрость, данную ему уже в молодые годы — он повторил слова отца, делая вид, что сам их придумал: «Владеющий силой должен действовать решительно, иначе она утечет у него между пальцев».
Мысль эта, хотя и верная, отдает нынче горечью. Его голос тогда… все было неправильным. Он не имел права на такие слова. Кафалу уже не верилось, что тот юнец, тот лупоглазый дурак посмел вымолвить подобное.
Глупый, бесполезный случай унес жизнь его отца, Хамбралла Тавра. Могучий, умный воин обладал и мудростью, и силой, но ни то, ни другое не помогло против случайности. Ясный урок, понятная и вводящая в смирение весть. Сила ни от чего не защитит — вот единственная мудрость, которую стоит заучить.
Он гадал, что сталось с несчастным малазанским капитаном, избранным и проклятым (а есть ли различие?), он удивлялся, почему ему вдруг захотелось потолковать с Ганоэсом Параном, обменяться новыми словами, более честными, более взвешенными, более умными. Да уж, юность скора на суждения, юность любит презирать тугодумов — стариков. Юность ничего не ведает о пользе трезвого размышления.
Тогда Ганоэс Паран казался ему нерешительным. Ужасно, раздражающе нерешительным. Но Кафалу сегодняшнему, стоящему на чуждой равнине под чуждым небом, встреченный в те дни малазанин кажется совершенно правым, одаренным мудростью, к которой юный Кафал был совершенно слеп. «Вот так мы оцениваем жизнь, так мы строим мост между тем, чем были, и тем, чем стали. Ганоэс Паран, ты иногда смотришь вниз? Замираешь на месте, ужаснувшись бездонной пропасти?
Мечтаешь перескочить?»
Оносу Т’оолану отдали всю власть, которую собрал отец Кафала, и в том не было ничего незаслуженного. А теперь власть медленно, но неостановимо утекает между пальцев древнего воителя. Кафал не может это остановить — он столь же беспомощен, как сам Тоол. Слепой случай вновь правит Баргастами.
Когда до Кафала донеслась весть о собаках, вернувшихся без хозяев и тем самым сообщивших, что с отрядом разведки стряслось что-то плохое, он натянул плащ из кожи бхедрина, закряхтев под весом, и пнул потрепанную, порванную куклу из палочек и травы, что лежала на земляном полу около кровати: — Вставай.
«Ловушка для души» сплюнула и зарычала. — Очень забавно. Уважай предков, о Великий Ведун.
Вложенная в слова ирония заставила Кафала заморгать, словно в глаза попала сосновая смола. Он выругался про себя, когда Талемендас захихикал, радуясь произведенному эффекту. — Давно стоило сжечь тебя на костре, древопойманный.
— Слишком много чести для тебя. Я странствую по садкам. Я доставляю послания, я угрожаю иноземным богам. Мы говорим о делах великой важности. Войны, измены, союзы, измены…
— Повторяешься.
— И снова войны.
— Боги Баргастов довольны твоими усилиями, Талемендас? Или они шипят от злости, а ты сбегаешь под защиту людских богов?
— Они не могут жить в изоляции! Мы не можем! Упрямцы! Никакой умственной тонкости! Я в затруднении.
Кафал со вздохом отошел.
Древопойманный пополз за ним, озираясь словно хорек. — Если будем драться в одиночку, погибнем. Нам нужны союзники!
Кафал помедлил, поглядел вниз. Он думал, что древний кудесник Талемендас, вполне возможно, сошел с ума. Сколько раз можно говорить одно и то же? — Союзники против кого? — спросил он, как спрашивал и спрашивал раньше.
— Против того, что грядет!
Снова бесполезный ответ. Его не смогут использовать ни Кафал, ни Тоол. Зашипев себе под нос, Великий Ведун вышел, не обращая внимания на ковыляющего следом Талемендаса.
Боевой отряд покинул лагерь. Воины перешли на бег и уже готовы были скрыться за гребнем. Кафал видел, что волчья дочь Сеток стоит на краю лагеря и следит за воинами. Что-то в ее позе намекало: она мечтает броситься вслед, оскалив зубы и подняв шерсть на затылке, чтобы присоединиться к яростной охоте.
Он пошел к ней.
Нет сомнений, она летерийка, но родовое наследие осталось лишь на поверхности — в коже, чертах лица, внешности, оставленной потерявшими ее родителями. Налет цивилизованности давно выцвел, пропал. Она отдалась на волю дикости, принесла девичью сущность в жертву. Душа ее пожрана. Она принадлежит волкам, возможно, самим богам волков, Господину и Госпоже Звериного Трона.
Баргасты должны были найти Серых Мечей и сражаться на их стороне (предполагалось, что Тук Анастер и его армия знают, что за враг их поджидает). Боги — Баргасты рьяно желали служить Тоггу и Фандерай, бежать с их смелой стаей в поисках крови и славы. Они, вдруг понял Кафал, хуже детей.
Когда первые разведчики нашли Серых Мечей, они были кучками гнилого мяса. Вот вам и слава.
Не унаследовала ли Сеток благословение, данное некогда Серым Мечам? Она дитя Тогга и Фандерай?
Даже Талемендас не ведает.
— Не ее! — зарычал сзади древопойманный. — Изгони ее, Кафал! Обреки блуждать по Пустошам, где ей самое место!
Но он не остановился. Когда до девушки оставалась дюжина шагов, она мельком глянула на него — и снова уставилась в пустоту северных земель. Он подошел вплотную.
— Они идут на смерть, — бросила она.
— Кто? Как?
— Воины, что сейчас ушли. Они умрут, как и разведка. Ты нашел врага, Великий Ведун… но это не тот враг. Снова.
Кафал развернулся, увидел притаившегося в траве Талемендаса. — Выследи их, — приказал он древопойманному кудеснику. — Приведи обратно.
— Ничему не верь!
— Это не просьба, Талемендас.
Насмешливо кудахтнув, древопойманный помчался словно укушенный пчелой заяц, встав на след охотничьего отряда.
— Бесполезно, — сказала Сеток. — Весь клан обречен.
— Твои заявления меня утомляют. Ты подобна ядовитому шипу в сердце клана, ты крадешь его силу, его гордость.
— Ты за этим явился? — спросила она. — Вырвать шип?
— Если придется.
— Чего ждешь?
— Хочу понять источник твоих заявлений, Сеток. Ты осаждена видениями? Духи приходят в твои сны? Что ты видела? Что знаешь?
— Риназана в ухо шепчет.
Она дразнит его? — Крылатые ящерицы шептать не умеют, Сеток.
— Неужели?
— Точно. Все твои речи — сплошная чепуха? Ты просто издеваешься надо мной?
— Воин — овл, тот, кого так подходяще прозвали Ливнем, перехватил боевой отряд. Он охотно поддержал мудрые советы твоей куклы. Но… боевой вождь молод. Бесстрашен. Почему дураки его выбрали?
— Когда старые воины увидели четырех собак, они пошли в лагерь, чтобы всё обсудить. А молодые похватали оружие и вскочили на ноги, сверкая глазами.
— Какое чудо, — заметила она, — что воины успевают стать старыми.
«Да уж».
— Овл убедил их.
— Не Талемендас?
— Нет. Они сказали, что мертвому ведуну вообще лучше молчать. Что древопойманный ползает у ног Жнеца Смерти. Назвали его малазанской марионеткой.
«Клянусь духами, тут мне нечего возразить!» — Ты чуешь все, что творится на равнине, Сеток. Что ты узнала о враге, убившем разведчиков?
— То, что нашептали риназаны, Великий Ведун.
Опять крылатые ящерицы… «Боги подлые!» — На нашей родине, среди пустынных мес, водятся более мелкие ящерицы, их называют ризанами.
— Вот-вот, более мелкие.
Он нахмурился. — В смысле?
Она пожала плечами: — Именно. Более мелкие.
Ему хотелось схватить ее за плечи и вытрясти все секреты. — Кто убил лазутчиков?
Девушка оскалила зубы, отвела глаза. — Я уже сказала, Великий Ведун. Скажи мне, ты видел зеленые копья в ночном небе?
— Конечно.
— Что они такое?
— Не знаю. Известно, что иногда с неба что-то падает, а в иной раз они просто пролетают, словно горящие телеги, или тащатся по ночной тверди неделями и месяцами… а потом пропадают столь же таинственно, как и явились.
— Не обращая внимания на мир внизу.
— Да. Небесная твердь испещрена бесчисленными мирами, подобными нашему. Для звезд и огромных горящих телег мы словно пылинки.
Тут она повернулась и внимательно на него поглядела:- Как… интересно. В это верят Баргасты?
— А во что верят волки, Сеток?
— Скажи… когда охотник бросает дротик в бегущую антилопу, целит ли он в зверя?
— Да и нет. Чтобы бросить верно, охотник должен нацелиться туда, где антилопа окажется через миг. — Он посмотрел на нее. — Ты намекаешь, что копья зеленого огня — дротики, а мы антилопы?
— Что, если антилопа мечется и увертывается?
— Хороший охотник не промахнется.
Боевой отряд снова пересек гребень лощины; с ними были конный овл и пара псов.
Кафал произнес: — Я пойду искать Столмена. Он захочет поговорить с тобой, Сеток. — Он помешкал. — Может быть, боевой вождь Гадра получит более ясные ответы. Лично мне не удалось.
— Волки говорят ясно, — ответила она, — когда заходит речь о войне. Все остальное их смущает.
— Итак, ты действительно служишь Господину и Госпоже Звериного Трона. Как жрица.
Она пожала плечами.
— Кто, — снова спросил Кафал, — враг?
Сеток бросила ему взгляд: — Враг, Великий Ведун, это мир. — И улыбнулась.

* * *

Спиногрызы оттащили Висто на десяток шагов от дороги, но что-то подсказало им: сморщенное тощее тело мертвого мальчика лучше не есть. На заре Баделле и еще несколько детей встали около спавшейся штуки с разорванным животом, что некогда звали Висто.
Все ждали, пока Баделле отыщет слова.
Рутт подошел последним, потому что проверял Хельд, перепеленывал ее. Баделле уже была готова. — Слушайте же меня, — начала она, — на умирках Висто. — Она сдула мошек с губ и оглядела россыпь лиц. Есть одно выражение лица, которое она хочет вспомнить, но не может. Даже вспоминать его трудно, почти невозможно. Оно потеряно навсегда, если говорить прямо. Но она жаждет его, она его узнает — если увидит. Выражение… какое это… что это? Помедлив еще немного, она сказала:

— Все мы из разных мест
и Висто такой же
он пришел
из какого-то
места
оно было особым
и оно было таким же
если вы понимаете
а вы понимаете
должны понимать раз стоите здесь
но суть в том, что Висто
не мог ничего припомнить
об этом месте
кроме того
что пришел из него
и вы все такие же
так что скажите:
он вернулся туда
в свое место
откуда пришел к нам
и все что он видит
он вспомнил
а все что он вспомнил
новое

Они ждали, как всегда, ведь никто не знал, когда именно закончится стих. Когда стало очевидным, что она больше не будет говорить, все поглядели на Висто. Яйца Наездников Сатра прилипли к его губам, как будто мальчик перед смертью ел кекс. Взрослые черви прогрызли дорогу из желудка и никто не знал, куда они делись, может, в почву — по ночам они так и делают.
Возможно, некоторые спиногрызы дали волю алчным челюстям, и это хорошо, ведь теперь нападающих на ребристую змею будет меньше. Хорошо бы они плелись неподалеку, всё слабея, а потом упали и больше не причиняли вреда. Стали добычей кружащихся наверху ворон и грифов. Животные показывают, как нужно терпеть и верить, не так ли?
Она подняла голову и, словно это было знаком, все побрели на дорогу, на которой еще способные стоять готовились к дневному переходу.
Рутт сказал: — Я любил Висто.
— Мы все любили Висто.
— А не нужно было.
— Да.
— Потому что теперь еще хуже.
— Наездники Сатра любили его сильнее нас.
Рутт подвинул Хельд на сгибе левой руки. — Я тоскую по Висто как безумный.
Брайдерал, которая появилась в голове змеи всего два дня назад — то ли выбралась из тела, то ли откуда еще — подошла к ним, словно желая принять участие… в чем-то. В чем-то, что объединяет Рутта, Хельд и Баделле. Но что бы их ни объединяло, места для Брайдерал не было. Умирки Висто не оставили дыры. Пространство просто сузилось.
К тому же что-то в этой высокой костистой девочке тревожило Баделле. Ее лицо слишком бледное под таким-то солнцем. Она напомнила ей белую кость. Как их называют? Квизиторы? Казниторы? Да, Казниторы, те, что были выше всех и со своей высоты всё видели и всеми командовали. Когда они говорили: «Голодайте и умирайте», все так и делали.
Узнай они про Чел Манагел, пришли бы в ярость. Могли бы преследовать, пока не найдут голову, Рутта и Баделле, и устроить казнь — одно движение руками, и шеи ломаются.
— Нас могли бы… заказнить до смерти.
— Баделле?
Она оглянулась на Рутта, сдувая мух с губ, а потом — игнорируя Брайдерал, как будто ее вообще нет — пошла к ребристой змее.
Тракт тянулся на запад, прямой как вызов природе. На дальнем краю безжизненной равнины горизонт блестел, словно усыпанный битым стеклом. Она услышала за спиной неловкие шаги Рутта и чуть посторонилась, чтобы он прошел во главу колонны. Она могла бы идти рядом, но не хочет. У Рутта есть Хельд. Этого достаточно для Рутта.
У Баделле есть слова, и этого тоже почти достаточно.
Она видела, что Брайдерал следует за Руттом. Они почти одного роста, но Рутт выглядит более слабым, он ближе к умиркам; видя это, Баделле ощутила вспышку гнева. Им нужен Рутт. А Брайдерал не нужна. Если только она не планирует встать на место Рутта, когда тот наконец сломается, не планирует быть новой головой змеи, скользким языком, чешуйчатыми челюстями. Да, Баделле предвидит это. А Брайдерал могла бы взять Хельд, надежно закутав от солнца, и они двинулись бы в новый день, с девочкой вместо Рутта во главе.
Есть смысл. Так и в стаях спиногрызов: едва вожак заболеет, охромеет или станет слабым, остальные спиногрызы вылезают вперед и бредут по бокам. Ждут момента. Чтобы все продолжилось.
Так делают сыновья отцам и дочки матерям, принцы королям и принцессы королевам.
Брайдерал шла почти рядом с Руттом, во главе. Может, она с ним беседует, может, нет. Некоторые вещи в словах не нуждаются… да и Рутт не любитель болтать.
— Не люблю Брайдерал.
Если кто-то ее слышал, то вида не подал.
Баделле сдула мух. Нужно отыскать воду. Полдня без воды — и змея станет слишком костистой, особенно на таком солнце.
Этим утром она сделала все как всегда — поела слов, запив их промежутками — и чуть не сошла с ума, ибо слова не дали ей сил.

* * *

Седдик был первым спутником Рутта, первым, несшим Хельд. Сейчас он брел с четырьмя детьми в нескольких шагах от Рутта и новой девочки. Баделле была в следующей кучке, позади него. Седдик боготворил ее, но не пытался оказаться рядом. Нет смысла. У него мало слов — он почти все слова потерял в пути. Пока он может слышать Баделле, он доволен.
Она кормит его. Словами и взглядами. Она оставляет его в живых.
Он обдумывал, что она выпевала на умирках Висто. Думал о том, что некоторые слова были неправильными. Висто не забыл, из какого места он пришел. Он помнил, на самом деле, даже слишком много. Зачем же Баделле врала на умирках Висто?
«Потому что Висто нет. Ее слова были не про него. Они были про нас, для нас. Она говорила нам: забудьте. Отдайте все, чтобы, когда мы снова это найдем, оно показалось новым. Всё, что мы помним, кроме себя. Города, деревни, смеющиеся лица родителей. Вода и еда и полные животы. Об этом она и говорила?»
Что же, свою долю еды он получил, не так ли? Она великодушна.
Штуки на концах его ног казались ватными. Они ничего не чувствовали — и хорошо, ведь земля покрылась камнями и у многих уже окровавлены ступни, они еле бредут. По сторонам тракта земля еще хуже.
Баделле умная. Она — мозг, что за челюстями, она — язык. Она понимает всё, что видят глаза змеи. Она придает вкус. Она именует новый мир. Мухи, что хотят быть листьями, и деревья, что приглашают мух быть листьями, чтобы пять деревьев делились листьями — когда одно проголодается, листья летят на охоту. Другие деревья так не умеют, поэтому других деревьев в Элане нет.
Она рассказывает о джавалях, птицах — стервятниках размером с воробушка, первыми облепляющих упавшее тело, клюющих его острыми клювами, цедящих кровь. Иногда джавали не дожидаются, пока тело упадет. Седдик видел, как они нападают на раненых спиногрызов, даже на ворон и грифов. Иногда друг на дружку, когда совсем обезумеют.
Сатра, что жили в бедном Висто, и плывун-черви, катящиеся живым ковром, чтобы залезть под труп и понежиться в тени. Они кусают плоть и плавают в соках, размягчая землю, пока наконец не пробьют ее загрубевшую шкуру.
Седдик с удивлением взирает на новый мир, восторженно слушает, как Баделле делает странные составные имена, создавая новый язык.

* * *

К полудню они отыскали источник. Развалины жалких загонов для скота окружали мелкую яму с нечистой водой.
Змея встала и начала медленно, мучительно оборачиваться вокруг замутненной лужи.
Само ожидание убило десятки детей; те, что вылезали из грязи, черные с ног до головы, иногда падали в корчах, сворачиваясь клубками. Иные извергали содержимое кишок наружу, портя воду еще больше.
Еще один плохой день для Чел Манагел.
Еще позднее, когда жара стала совсем невыносимой, они заметили на горизонте серое облако. Спиногрызы завыли в ужасе, задергались. Когда туча подлетела ближе, псы разбежались.
То, что показалось дождем, не было дождем. Туча не была тучей.
Это была саранча, но совсем не похожая на обычную.
Блестя крыльями, стая заполнила половину неба. Шум оглушал — треск крыльев, щелканье челюстей, каждая в палец взрослого длиной. Из окутавшей колонну тучи вылетали плотные клубки насекомых, казавшиеся почти отдельными существами. Когда один ударил в скучившихся детей, раздались вопли ужаса и боли — полетели ошметки кровавого мяса, потом и кости… Когда орда пропала, сзади остались кучи волос, груды обглоданных костей.
Саранча питалась мясом.
Таким был первый день среди Осколков.

Глава 5

Художник должен быть немым, скульптор глухим. Таланты приходят поодиночке, это каждый знает. О, пусть себе возятся — мы великодушно улыбаемся, ведь нам дарован вечный талант позволения; пусть таланты приходят по одному, ведь нескольких мы не дозволяем. Прояви один, достойный похвалы нашей — а прочие пускай послушно послужат полезному делу. Величие? Титул единственный в своем роде — не жадничай, не испытывай наше снисходительное терпение, ибо нам решать, нам, сидящим за хлипкой стеной, за кирпичами разумного скептицизма…

«Полезная поэма», Астаттль Погм

Воспоминания капрала Тарра об отце можно было суммировать одной цитатой, подобно талианскому похоронному колоколу звенящей над всей длиной Таррова детства. Грубое, громогласное высказывание, вбитое в трепещущего сына: «Сочувствие? Да, у меня есть сочувствие — к мертвым. Ни к кому иному! Никто в нашем мире не заслуживает сочувствия, ежели не умер. Понял, сынок?
Понял, сынок?»
Так точно, сэр. Отличные слова для будущего солдата. Помогают держать мозги… в порядке. Избегать всего, что могло бы помешать вот так крепко держать щит, вот эдак — с размаху — рубить коротким мечом. Это своего рода самодисциплина. Многие назовут ее тупым упрямством, но только потому, что не понимают они жизнь солдата.
Учить людей быть дисциплинированными, как он понял, нелегко. Он прошелся вдоль строя летерийских солдат (да уж, назвать солдатами их можно с большой натяжкой), замерших по стойке смирно (ну, местные смирнее стоять не умеют — пока что). Ряд лиц, красных на палящем солнцепеке, сочащихся потом.
— Бригада Харридикта, — прорычал Тарр. — Что за имечко такое? Кем был этот Харридикт, Худа ради… нет, не отвечать, проклятые дураки! Каким-то бесполезным генералом, воображаю, или еще хуже — каким-то купчишкой, радующимся, что ему позволили разодеть вас в цвета своего Дома. Купцы! Торговле нет места в армии. Мы построили империю на трех континентах только потому, что держали их в стороне! Купцы — стервятники войны, их клювы могут показаться улыбающимися ртами, но уж поверьте мне — это только клювы.
Тут он остановился, истощив словарный запас, и махнул Каракатице. Тот вышел вперед со свирепой ухмылкой — идиот любит роль Бравого, как они сами себя прозвали. У летерийцев есть мастер-сержанты, а у малазан будут теперь Бравые Сержанты, иначе Зубастики — не повторяйте, парни, это шутка для своих. Первым шутку придумал капитан Рутан Гудд, а он, давно понял Тарр, солдат что надо.
Каракатица широк в плечах, грузен — очень подходит для такой роли. Сам Тарр на полголовы ниже, но только чуток уже в плечах — а значит, подходит еще лучше. Ни один из здешних так называемых солдат не простоит в рукопашной с малазанином и дюжины ударов сердца. Ужасная истина. Они слишком мягкие.
— Эта бригада, — громко и презрительно заорал Каракатица, — зря занимает мировое пространство! — Он помолчал, вглядываясь в твердеющие от оскорблений лица.
Как раз пора. Тарр наблюдал, положив руки на пояс.
— Да, — продолжал Каракатица, — я наслушался ваших пьяных россказней… — тон его как будто приглашал всех пойти посидеть в кабачке: понимающий, мудрый и почти — вот черт! — сочувственный. — Да, да, я самолично видел ту уродливую, жалкую свинью, которая у вас сходит за магию. Без дисциплины, никакой тонкости. Грубая сила и полная дурь. Итак, для большинства из вас битва — это копание носом грязи, а поле битвы — место, на котором сотни помирают ни за что. Ваши маги сделали войну жалкой, бессмысленной шуткой… — тут он развернулся и подскочил нос к носу к одному из солдат: — Ты! Сколько раз ваша бригада теряла пятьдесят процентов состава в одном бою?
Солдат (Каракатица умеет выбирать) оскалил зубы. — Семь раз, Бравый Сержант!
— А семьдесят пять?
— Четыре, Бравый Сержант!
— Девяносто процентов?
— Однажды, Бравый Сержант, но не девяносто. Сто процентов, Бравый Сержант.
У Каракатицы отвисла челюсть: — Сто процентов?
— Так точно, Бравый Сержант!
— Вас стерли до последнего солдата?
— Так точно, Бравый Сержант!
Каракатица склонился еще ближе; лицо его стало пунцовым. Он проревел: — А вам не приходило в голову — хотя бы одному — что лучше перебить всех магов еще до начала боя!?
— Тогда другая сторона смогла бы…
— Ну, сначала нужно было переговорить с ними, перебить ублюдков одновременно. — Он откачнулся, взмахнул руками. — Вы не бьетесь! Вы не воюете! Вы просто строитесь, чтобы удобнее было лечь в могилы! — Он провернулся на месте. — Вы что, все идиоты?

* * *

На балконе, нависшем над плацем, Брюс Беддикт несколько раз моргнул. Королева Джанат хмыкнула из тенечка, потом сказала: — Знаешь, он в чем-то прав.
— На данный момент, — ответил Брюс, — это не имеет значения. У нас осталось слишком мало магов, и даже эти потеряли почву под ногами. Похоже, происходит молчаливая революция, и, когда пыль осядет, изменится вся наука колдовства. — Он поколебался. — Но не это меня тревожит, когда я слушаю солдат внизу. Что опасно — мысль, будто они должны решать все сами.
— Призыв к мятежу, — закивала Джанат. — Но можешь поглядеть с другой точки зрения. Их образ мыслей заставляет командиров держаться в рамках. Следовать приказам — одно дело, но когда приказы самоубийственны или просто глупы…
— Как представишь, что солдаты станут обдумывать твои приказы… тревожно становится. Я уже сожалею, что нанял малазан для перестройки армии Летера. Может, их способы хороши для них, но не факт, что они будут столь же хороши для нас.
— Ты можешь быть прав, Брюс. В малазанах есть что-то необычное. Я нахожу их восхитительными. Вообрази: целая цивилизация, не терпящая дураков.
— Насколько я слышал, — возразил Брюс, — это не уберегло их от предательства. Сама императрица готова была принести их в жертву.
— Но они же не склонились под топор?
— Понимаю…
— Между правителем и подданными есть взаимное доверие. Злоупотребите им — с любой стороны — и согласие станет невозможным.
— Гражданская война.
— Это если одна из сторон не решит попросту уйти. Если она не заинтересована в мести или восстановлении прежнего порядка.
Брюс обдумал ее слова, следя за муштровкой, которую устроили внизу солдатам — летерийцам двое Охотников за Костями. — Может, вы все же можете кое-что нам преподать, — пробормотал он.

* * *

Каракатица подошел к Тарру и прошипел: — Боги подлые, капрал, они хуже овец!
— Слишком много раз их били, вот и всё.
— И что же делать?
Тарр дернул плечом: — Все, что могу придумать: вздуть их еще раз.
Крошечные глазки Каракатицы прищурились. — Как-то плохо звучит.
Тарр скорчил рожу и отвернулся. — Знаю. Но больше ничего нет. Если есть идея получше, не стесняйся, сапер.
— Прикажу им ходить по кругу. Будет время подумать.

* * *

— В их обучении прослеживается четкая и умная система, — заключил вскоре Брюс и повернулся к королеве. — Похоже, нам пора к Теолу — он говорил что-то насчет встречи перед встречей с Адъюнктом.
— На самом деле это был Багг. Теол предложил встретиться, чтобы обсудить идею Багга о встрече до встречи… ох, послушай меня! Этот человек хуже чумы! Да, давай торжественно прошествуем к моему супругу — твоему брату — и хотя бы узнаем, что они хотели. Пока малазане не напали на нас. Что они должны думать? Король в одеяле!

* * *

Рука Лостары Ииль прокралась к кинжалу у бедра и тут же отдернулась. Смутный шепот в голове твердил ей, что клинок нужно почистить, хотя она звон назад почистила и наточила его, и даже заменила ножны. Все нелогично. Все бессмысленно. Да, она понимает причины навязчивого желания. Жалкие, извращенные причины… но вонзить кинжал в сердце мужчины, которого ты любила — все равно что залить душу несчищаемой грязью. Нож стал символом. Она не так глупа, чтобы не понимать.
А рука все чешется, желая схватить клинок.
Она попыталась отвлечься, наблюдая, как кулак Блистиг меряет шагами стену, словно попал в невидимую клетку. Да, она уже знает ее размеры. Шесть шагов в длину, около двух в ширину, а потолок такой низкий, что мужчина горбится. Пол гладкий, почти отполированный. Она понимает его намерение: он хочет убедиться, что решетки прочные, замок надежный, а ключ выброшен в море.
Кулак Кенеб тоже наблюдает за Блистигом, совершая восхитительно тяжелую работу — пытаясь удержать мысли в себе. Он единственный уселся за стол, кажется спокойным, хотя Лостаре отлично известно, что он так же покрыт ссадинами и синяками — проклятое гадание Скрипача оставило всех в плохой форме. Не очень приятный опыт — оказаться забитым до бесчувствия.
Все трое повернули головы: в комнату вошел Быстрый Бен. Верховный Маг принес с собой атмосферу виновности. Ничего удивительного. При всей внешней браваде угрызения совести терзают его словно туча гнуса. Понятное дело, он таит секреты. Погружен в незримые игры. Он Быстрый Бен, последний выживший колдун Сжигателей Мостов. Думал, что перехитрить богов — это забава. Но даже его побили на чтении Скрипача. Наверное, он ощутил смирение.
Она искоса смотрела на мага, пока тот пробирался к столу, отодвигал стул и садился возле Кенеба. Пальцы забарабанили по полированной поверхности.
«Ну, смирения маловато».
— Где она? — спросил Бен. — Мы увидим короля через один звон. Нужно успеть решить все вопросы.
Блистиг снова ходил из угла в угол. На слова колдуна фыркнул, бросив: — Все уже решено. Нас собрали из вежливости.
— И давно ли Адъюнкт старается соблюдать приличия? — ответствовал Быстрый Бен. — Нет, придется обсудить стратегию. Все изменилось…
Кенеб выпрямился. — Что изменилось, Верховный Маг? С момента гадания? Прошу выражаться точнее.
Колдун скривился: — Я готов, но, боюсь, она не позволит.
— Тогда остальным следует выйти и предоставить все вам двоим. — Грубое лицо Блистига исказилось отвращением. — Или ваши эго требуют восхищенных зрителей? Что, побитые гаданием сойдут?
— В голове собаки лают, Блистиг? Иди лучше поспи.
Лостара старалась смотреть в сторону, чтобы скрыть усмешку. Ей бы их заботы! По правде говоря, ей безразлично, куда именно пойдет бесполезная армия. Может, Адъюнкт попросту распустит жалкое сборище, выдав всем жалование. Летерас — довольно милый город, хотя на ее вкус слишком влажный; возможно, вдали от ленивой реки климат суше.
Разумеется, она понимала: подобный исход маловероятен. Невозможен. Адъюнкт Тавора Паран, допустим, лишена характерного для знати стремления скапливать мирские богатства. Но Охотники за Костями — это исключение. Ее армия. Она не позволит ей простаивать, словно дорогой безделушке на полочке. Нет, она пожелает ее использовать. Может, даже выжать досуха.
Все так думают. Блистиг и Кенеб. Быстрый Бен и Синн. И Рутан Гудд — пусть он не затрудняет себя посещением встреч — и Арбин, и сама Лостара. Добавим к перечисленным восемь с половиной тысяч солдат, хундрилов и Напасть. Достояние, которым удовлетворится даже капризная аристократка Тавора, не говоря об Адъюнкте.
Разве удивительно, что даже мужчины нервничают. Адъюнктом нечто движет — некая яростная, жестокая одержимость. У Быстрого Бена могут быть догадки… но Лостара подозревает, что он по большей части пустышка, фанфарон. Единственного солдата, который может знать, здесь нет. И слава богам небес и земли за милосердие!
— Мы идем в Пустоши, — сказал Кенеб. — Думаю, это мы знаем. Но не знаем зачем.
Лостара Ииль откашлялась. — Это слухи, Кулак.
Брови его взлетели: — А я уверен, нечто большее.
— Ну, — вмешался Быстрый Бен, — это неопределенно, как и подобает слухам. Что важнее, неполным слухам. Вот почему всякие спекуляции будут бесполезны.
— Продолжайте, — сказал Кенеб.
Колдун снова постучал пальцами по столу. — Мы не идем в Пустоши, друзья мои. Мы идем через Пустоши. — Улыбка его была натянутой. — Видите, как одна деталь меняет всё? Видите, как слухи готовятся обмусоливать новые вероятности? Весь вопрос в целях. Ее целях. Чего ей нужно от нас — это чтобы мы были готовы. — Он помедлил. — А всё, что нам нужно — убедить себя и солдат, что это достойные цели.
«Что же, сказано достаточно откровенно. Давайте радостно набьем полные рты стекла и пожуем».
— Без свидетелей, — пробормотал Кенеб.
Быстрый Бен пренебрежительно повел рукой: — Не думаю, что проблема в этом. Она уже сказала всё, что было нужно. Решено. Следующий вызов — когда она наконец выплюнет перед нами точные планы.
— Но вы думаете, что уже догадались.
Лостара Ииль не обманулась уклончивой улыбкой Верховного Мага. «У идиота нет ключа. Он такой же, как все мы».
Тут вошла Адъюнкт Тавора, таща за костлявую руку Синн. На лице девочки бушевала черная буря обиды и гнева. Женщина отодвинула стул напротив Кенеба и усадила девочку, а сама встала у дальнего конца стола. Заговорила она тоном необычно жестким — как будто ярость кипела прямо под поверхностью. — Боги ведут войну. Мы не позволим себя использовать. Ни им, ни кому-то иному. Мне плевать на то, как нас опишет история. Надеюсь, всем это понятно.
Лостара Ииль ощутила себя завороженной; она глаз не могла отвести от Адъюнкта, наконец узрев ее скрытую сторону — ту, что утаивалась так долго, что могла вообще не проявиться. Было очевидно, то все остальные тоже поражены: никто не посмел заполнить словами пустоту, когда Тавора замолчала, сверкая холодным железом глаз.
— Чтение Скрипача обнажило всё, — заговорила она. — Чтение стало оскорблением. Всем нам. — Она начала стягивать кожаные перчатки, действуя с яростной сосредоточенностью. — Никто не владеет нашими умами. Ни Императрица Лейсин, ни даже боги. Вскоре мы будем говорить с Теолом, Королем Летерийским. Мы формально сообщим об уходе из королевства на восток. — Она бросила перчатку. — Попросим необходимых разрешений на проход через крошечные королевства на границе Летера. Если этого добиться не удастся, мы прорубим путь. — Вторая перчатка шлепнулась о стол.
Если в комнате были сомнения, кто именно командует Охотниками… они исчезли. Полностью.
— Предполагаю, — продолжала она хриплым голосом, — вы желаете узнать нашу цель. Мы идем на войну. Мы идем на врага, который еще не знает о нашем существовании. — Ледяные глаза уставились на Быстрого Бена. Вот мера его смелости: он даже не вздрогнул. — Верховный Маг, вам уже не удастся уворачиваться. Знайте: я ценю вашу склонность торговаться с богами. Сейчас вы доложите мне, что, по вашему пониманию, происходит.
Быстрый Бен облизнул губы. — Мне нужно говорить подробно, или хватит общего плана?
Адъюнкт молчала.
Маг пожал плечами: — Это будет война, да. Но война беспорядочная. Увечный Бог деятелен, но все его усилия были оборонительными, ибо Падший тоже знает, что случится. Ублюдок отчаялся, он в ужасе; до сих пор он чаще проигрывал, чем побеждал.
— Почему?
Маг моргнул: — Ну… люди все время мешали.
— Люди, да. Смертные.
Глаза Быстрого Бена сузились. — Мы были оружием богов.
— Скажите, Верховный Маг, каково это?
Вопрос затронул неожиданную сторону — Лостара заметила, что Быстрый Бен мысленно вздрогнул. Тавора явно наделена талантами великолепного тактика — но почему никто раньше не замечал этого?
— Адъюнкт, — неуверенно проговорил маг, — боги неизменно сожалели, если использовали меня.
Ответ ей явно понравился. — Продолжайте, Верховный Маг.
— Они скуют его снова. На это раз абсолютно. Сковав, они высосут его, словно кровомухи…
— Боги едины в этом?
— Разумеется нет! Извините, Адъюнкт. Скорее, боги никогда не бывают едины даже объединяясь. Измены практически гарантированы — вот почему я не могу понять, что замыслил Темный Трон. Он не так глуп… он не может быть таким глупым…
— Он перехитрил вас, — сказала Тавора. — Вы не можете понять его замыслы. Верховный Маг, вы первым упомянули бога, имя которого большинство из нас вовсе не ожидало услышать. Худ — это да. Тогг, Фандерай, даже Фенер. Или Опонны. А что насчет Старших Богов? Маэл, К’рул, Килмандарос. Но вы заговорили о Темном Троне, о выскочке…
— Который прежде был Императором Малазанским, — бросил Кенеб.
Быстрый Бен скривился. — Да, даже тогда — хотя признаюсь с трудом — он был подлым ублюдком. Много раз я думал, что обхитрил его, побил его карту — а оказывалось, это он мною играл. Он правил тенями задолго до того, как возвысился до титула. Танцор придавал ему обличье цивилизованности, маску чести и морали — как сейчас делает Котиллион. Но не обманывайтесь: они безжалостны, для них смертные не стоят гроша, они только средства…
— И для какой конечной цели, Верховный Маг?
Быстрый Бен взмахнул руками и откинулся на спинку стула. — У меня лишь грубые догадки, Адъюнкт.
Однако Лостара заметила в глазах колдуна сияние. Он словно просыпается от долгого, нудного сна. Она принялась гадать: таким ли был он с Вискиджеком, с Даджеком Одноруким? Не удивительно, что они видели в нем затычку для каждой дырки.
— Хотелось бы услышать догадки.
— Пантеон обрушился. То, что восстанет из пыли и пепла, будет почти неузнаваемым. То же самое с колдовством, с садками — владениями К’рула. Все фундаментально меняется.
— Да. И вы видите главными приобретателями выгоды… Темного Трона и Котиллиона.
— Здравое предположение, — согласился Бен. — Вот почему я ему не доверяю.
Тавора удивилась. — Они альтруисты?
— Не верю в альтруизм, Адъюнкт.
— Вот откуда ваше смущение, — догадалась она.
Аскетичное лицо колдуна дернулось, словно он только что съел нечто чудовищно мерзкое. — Кто посмеет сказать, будто перемены создают что-то лучшее, что-то более достойное? Кто посмеет отрицать, что результатом может быть нечто еще более худшее, чем наша сегодняшняя жизнь? Да, это может показаться отличным мотивом — столкнуть толпу жалких богов с какого-нибудь утеса, удалить их отсюда, вывести нас из-под их власти. — Он как бы размышлял вслух, забыв о слушателях. — Но подумай получше. Без богов мы сами по себе. Предоставленные сами себе — сохрани Бездна! — каких гадостей мы можем натворить! Какие гротескные изобретения осквернят мир!
— Ну, не совсем сами по себе.
— Удовольствие будет омрачено, — сказал Быстрый Бен, рассердившись на вмешательство. — Темный должен это понимать. С кем ему придется играть? Если К’рул будет трупом, магия сгниет, станет заразной — она убьет всякого, кто посмеет ее коснуться.
— Может быть, — бесцеремонно продолжала возражать Тавора, — Темный Трон не намерен переделать мир. Скорее — положить всему конец. Очистить мир.
— Сомневаюсь. Каллор такое попробовал и урок не остался не выученным. Как могло быть иначе? Видят боги, Келланвед провозгласил тот безжизненный садок собственностью империи, так что уж он не мог оставаться слепым к… — Речь мага увяла. Лостара поняла, что его думы внезапно нашли новый, опасный путь, устремившись к непостижимой цели.
«Да, они присвоили наследство Каллора. И что это должно значить?»
Все надолго молчали. Блистиг стоял как прикованный — за все время беседы с Таворой он не пошевелился. Но на его лице не было ожидавшегося всеми тупого непонимания — скорее оно выражало упрямый вызов, нежелание считать услышанное важным и значимым. Клетка его не поколебалась; да, он в ней заперт, но и все внешнее тем самым отделено от него.
Синн раскорячилась на слишком большом для нее стуле, мрачно глядя в стол. Она делала вид, будто вообще не слушает, однако лицо ее было еще более бледным, чем всегда.
Кенеб оперся на локти, охватил голову ладонями: поза человека, желающего оказаться где угодно, только не здесь.
— Все дело во вратах, — пробормотал Быстрый Бен. — Не знаю как и почему, но нутром чую — все дело во вратах. Куральд Эмурланн, Куральд Галайн, Старвальд Демелайн — старые садки — и Азат. Никто не проник в тайны Домов глубже этих двоих — даже Готос. Окна в прошлое, в грядущее, тропы, ведущие в места, которые не посещал ни один смертный. Они лазали по костяку мироздания, жадные словно падальщики — крабы…
— Слишком много допущений, — бросила Тавора. — Обуздайте себя, Верховный Маг. Скажите, вы видели лик врага на востоке?
Он бросил ей мутный, унылый взгляд. — Правосудие — красивое слово. Тем хуже, что на практике правосудие купается в крови невинных. Честное суждение жестоко, Адъюнкт, очень жестоко. Что самое катастрофическое — оно желает распространяться, пожирая все на пути своем. Позвольте процитировать Имперского историка Дюкера: «Цель правосудия — лишить мир цвета».
— Да, некоторые видят всё именно так…
Быстрый Бен фыркнул: — Некоторые? Холодноглазые судьи не могут видеть иначе!
— Природа требует равновесия…
— Природа слепа.
— Тем оправданнее образ слепого правосудия.
— Не слепого, а с повязкой на глазах. Весь образ построен на обмане. Как будто истину можно свести к простым…
— Стойте! — пролаял Кенеб. — Стойте! Погодите! Вы оставили меня за спиной! Адъюнкт, вы сказали, что наш враг — правосудие? Значит, мы будем кем? Поборниками несправедливости? Как может справедливость быть врагом — как вы смеете думать, будто мы пойдем на такую войну? Как может простой солдат зарубить идею? — Он так резко встал, что стул с треском упал. — Вы оба разум потеряли? Не понимаю…
— Сядьте, Кулак!
Инстинктивно подчинившись приказу, он сел на поваленный стул. В глазах было лишь тягостное недоумение.
Видит Худ, Лостара ему симпатизировала.
— Колансе, — сказала Тавора. — Согласно сведениям Летера, изолированная конфедерация королевских домов. Ничего особенного, необычного, кроме склонности к монотеизму. Все последнее десятилетие оно страдает от ужасной засухи, способной разрушить цивилизацию. — Она помедлила. — Верховный Маг?
Быстрый Бен яростно тер лицо. — Увечный Бог пал, разделившись на части. Все это знают. Большая его часть пала на Корел, отчего континент и получил также название Земель Кулака. Другие куски упали… в других местах. Несмотря на все разрушения, на Корел не упало истинное его сердце. Нет, оно отлетело далеко от других частей. Нашло себе континент…
— Колансе, — воскликнул Кенеб. — Оно приземлилось в Колансе.
Тавора произнесла: — Я упомянула склонность к монотеизму. Трудно удивляться, если бог явился им столь грозным образом. И явившись, посетитель там и остался.
— Значит, — проскрипел сквозь зубы Кенеб, — мы идем туда, куда собираются боги. Боги намерены сковать Увечного в последний раз. Но мы не желаем быть чужим оружием. Если так… что, во имя Худа, мы будем там делать?!
— Думаю, — каркнул Бен, — мы найдем ответ, когда туда попадем.
Кенеб застонал и сжался, снова погребая лицо в ладонях.
— Колансе было захвачено, — сказала Тавора. — Не во имя Скованного Бога, но во имя правосудия. Справедливости самого жуткого толка.
Быстрый Бен бросил: — Аграст Корвалайн.
Синн подскочила на месте и снова сгорбилась.
Руки Кенеба разжались; на лице остались красные следы ногтей. — Простите, что?
— Старший Садок, Кулак, — ответила Адъюнкт. — Садок Форкрул Ассейлов.
— Они готовят врата, — сказал Быстрый Бен. — Для этого нужна кровь. Много крови.
Лостара наконец подала голос. Она просто не смогла промолчать. Она же знает о культе Теней больше всех, кроме, может быть, Бена… — Адъюнкт, вы сказали, что мы идем туда не ради какого-нибудь бога. Но я подозреваю, что Темный Трон будет весьма рад, если мы ударим по Колансе, если мы уничтожим мерзкие врата.
— Спасибо, — ответила Тавора. — Я начинаю понимать. Вот почему так злится Верховный Маг — он думает, что мы стали игрушками в руках Темного Трона.
«Я тоже так думаю».
— Даже в бытность Императором, — вмешался Кенеб, — он старался избегать жала правосудия.
— Захват Т’лан Имассами Арена, — кивнул Блистиг.
Тавора метнула на него взгляд и ответила: — У нас могут быть общие враги, но это не делает нас союзниками.
«Адъюнкт, слишком дерзкое заявление. В чтении Скрипача не было никаких двусмысленностей…» Но она была поражена. Тем, что сделала сегодня Тавора. Нечто взорвалось в комнате, нечто воспламенило всех, даже Блистига. Даже кошмарную тварь Синн. Если сейчас сюда сунется какой-нибудь бог, его встретят шесть пар кулаков.
— Но зачем им врата? — спросила Лостара. — Адъюнкт? Вы знаете, зачем нужны врата?
— Чтобы свершить правосудие, — предположил Быстрый Бен. — На их манер.
— Против кого?
Маг пожал плечами: — Против нас? Богов? Королей, королев, жрецов, императоров и тиранов?
— А Увечный Бог?
Улыбка Быстрого Бена была свирепой. — Они сидят прямо на нем.
— Тогда пусть боги просто подождут. Форкрул Ассейлы сделают за них всю работу.
— Вряд ли. В конце концов, нельзя вытягивать силы из мертвого бога. Не так ли?
— Значит, мы все же окажется оружием в руке кого-то из богов, а если не станем сотрудничать, будем пойманы в капкан, встав между кровожадными врагами. — Еще не закончив фразу, Лостара уже сожалела, что вообще начала говорить. Ибо, начав говорить о таком, ты неизбежно договоришься и додумаешься до самых ужасных вещей. «Ох, Тавора, я начинаю понимать, почему ты ненавидишь суд истории. А твои слова насчет „деяний без свидетелей“… думаю, это не просто обещание. Это скорее мольба».
— Пора, — сказала Адъюнкт, подбирая перчатки, — поговорить с Королем. Ты можешь уйти, Синн. Остальные идут со мной.

* * *

Брюсу Беддикту нужно было побыть в одиночестве; поэтому он задержался за дверями, когда королева вошла тронный зал, и встал в пяти шагах от вооруженных гвардейцев. Из ума не шел Странник, этот одноглазый мститель с тысячью кинжалов. Он почти видел холодную улыбку бога, чуял затылком ледяное, замораживающее дыхание. Снаружи или внутри, впереди или за спиной — это не имеет значения. Странник проходит в любую дверь, стоит по обе стороны каждой преграды. Жажда крови оказалась неодолимой, Брюс попался словно муха в янтарь.
Если бы не кулачище Тартенала, Брюс Беддикт уже был бы мертв.
Потрясение не отпускало его.
Со дня возвращения в смертный мир он чувствовал себя до странности невесомым, словно ничто не способно было удержать его, привязать к почве. Дворец, бывший прежде сердцем его жизни, единственным упованием, ныне кажется временным пристанищем. Вот почему он попросил брата назначить его главнокомандующим — даже в отсутствие врага он может уезжать из города, забредая к самым дальним рубежам.
Чего он ищет? Он сам не знает. Можно ли… сумеет ли он найти это в просторах за стенами города? Что его там поджидает?
Такие мысли ударяли по душе словно кулаки — по телу, и его отбрасывало в прошлое, в тень брата Халла.
«Может, он преследует меня как дух. Его сны, его желания вуалью завесили мне глаза. Может, он проклял меня своею жаждой — слишком великой, чтобы удовлетворить за всю жизнь. Да, после смерти он будет пользоваться моей жаждой».
Нелепые страхи, точно. Халл Беддикт мертв. Брюса преследуют воспоминания, а они ведь принадлежат ему и никому иному. Так ли?
«Дай мне вести армии. Мы пойдем в неведомые земли — отпусти меня, брат, я попробую показать чужакам новое значение слова „летериец“. Не синоним „подлого предателя“, не ругательство на языке каждого встреченного нами народа.
Позволь мне исцелить раны Халла».
Он подумал, сумеет ли Теол его понять, и фыркнул — звук заставил стражников вздрогнуть, обратить на него взоры. Затем гвардейцы застыли снова. Конечно, Теол поймет. Даже слишком хорошо, в таких тонкостях, какие Брюс не сумеет выговорить неуклюжим языком. И бросит нечто небрежное, но ранящее до костей — или не бросит? Теол не так жесток, как кажется Брюсу. «Что за странные различия? Он всего лишь умнее меня… будь у меня его мозги, я пользовался бы ими с таким же смертоносным мастерством, как пользуюсь мечом.
Халл был мечтателем, и мечты его были вскормлены совестью. Видите, как это ослепило его? Как это уничтожило его?
Теол умеет сдерживать свои мечты. Хорошо ему — рядом Старший Бог, да и жена гениальностью не уступает. Думаю, еще ему помогает то, что он наполовину чокнутый.
А что насчет Брюса? Самый никчемный из трех братьев? Взялся за меч и сделал его знаменем, образом суждений. Мастер — фехтовальщик стоит перед двумя мирами: сложным — в пределах досягаемости клинка, и упрощенным — за пределами. Я противоположность Халла, во всех смыслах.
Так почему я жажду идти по его тропе?»
Его поместили в камень на темном дне океана. Его душа стала нитью, вплетенной в клубок забытых и брошенных богов. Разве это могло не изменить его? Возможно, его жажда — их жажда. Возможно, Халл Беддикт тут вообще ни при чем.
Возможно, это толчок Странника.
Вздохнув, он повернулся лицом к двери, поправил перевязь и вошел в зал.
Брат Теол, Король Летерийский, заходился в приступе кашля. Джанат стояла рядом, колотя его по спине. Багг налил воды в кубок и держал его наготове.
Перед троном стоял Аблала Сани. Он повернул голову к Брюсу; на лице написано было полнейшее отчаяние. — Преда! Слава духам, вы здесь! Можете меня арестовать и казнить!
— Аблала, зачем бы?
— Как! Я убил Короля!
Но Теол уже оправился, сумев принять у Багга кубок. Он выпил глоток, еще раз кашлянул и уселся на троне прямее. Голос был хриплым: — Все в порядке, Аблала, ты меня не убил… пока. Но почти что.
Тартенал заскулил. Брюс понимал, что великан готов сбежать словно мальчишка.
— Король преувеличивает, — сказала Джанат. — Успокойся, Аблала Сани. Приветствую, Брюс. Я тут гадала, куда ты делся — готова поклясться, ты шел за мной по пятам.
— Что я пропустил?
Багг сказал: — Аблала Сани сообщил нам, среди прочего, кое-то почти им забытое. Но весьма, гм, неординарное. Это связано с Тоблакаем — воителем, Карсой Орлонгом.
— Убийца Рулада вернулся?
— Нет, Брюс. От этого мы избавлены, и слава богам. — Багг помедлил.
— Как оказалось, — пояснила Джанат, пока Теол торопливо пил воду, — Карса Орлонг возложил на Аблалу миссию, о которой он забыл, слишком замученный наглыми злоупотреблениями сотоварищей — гвардейцев.
— Простите? Какими наглыми злоупотреблениями?
Теол наконец заговорил нормальным голосом: — Об этом позже. Дело перестало быть важным, ведь Аблала скоро уезжает.
Брюс поглядел на мрачного Тартенала: — И куда ты уезжаешь?
— На острова, Преда.
— Острова?
Аблала торжественно кивнул: — Я соберу всех Тартеналов и сделаю армию. Тогда мы пойдем искать Карсу Орлонга.
— Армию? Зачем бы Карсе Орлонгу армия Тартеналов?
— Разрушить мир!
— Конечно, — вмешался Багг, — последняя перепись сообщает, что на островах поселились четырнадцать сотен и пятьдесят один Тартенал. Только половина взрослые — свыше семидесяти лет по тартенальскому счету. Потенциальная «армия» Аблалы может состоять из пяти сотен не слишком молодых и не слишком старых воинов, но мастерство их весьма сомнительно.
— Разрушить мир! — заорал Аблала. — Мне нужна лодка! Большая!
— Звучит безрассудно, — заметил Брюс. — Нужно все обдумать. А сейчас, да простит меня Аблала, нам нужно встречать высшее командование малазан. Не пора ли обсудить важнейшие вопросы?
— Что там обсуждать? — сказал Теол. И вдруг скривился, глядя в чашку: — Боги подлые, я пью воду! Багг, ты решил меня отравить или еще что? Вина, слуга, вина! Ой, прости, Брюс, это было невежливо. Пива, слуга, пива!
— Малазане, скорее всего, попросят нас, — продолжал Брюс, — ибо они, по необъяснимым причинам, решили идти в Пустоши… попросят разрешений на проход — что потребует некоторых дипломатических усилий — и захотят купить необходимые припасы. Король Теол, признаюсь, что не питаю особого доверия к этим разрешениям на проход — всем известна изворотливость Болкандо и Сафинанда…
— Ты желаешь сопровождать малазан, — догадалась Джанат.
— Большую! — заорал Аблала, словно не замечая, что в тронном зале обсуждают уже совсем другие вопросы. — Хочу в капитаны Шерк Элалле. Она же дружит со мной и любит секс. О, и еще мне нужны деньги и еда и цыплята, и лакированные сапоги для армии. Можно все такое получить?
— Разумеется, можно! — расцвел улыбкой Теол. — Канцлер, проследишь?
— Прямо сегодня, государь, — отвечал Багг.
— Можно идти?
— Если хочешь, Аблала.
— Ваше Величество, — неловко сказал Брюс. — Я думаю…
— Можно не уходить? — спросил Аблала.
— Естественно!
— Ваше…
— Дорогой брат, — сказал Теол, — неужели ты видишь во мне врага? Конечно же, ты можешь сопровождать малазан, хотя, думаю, твои шансы с Адъюнктом минимальны. Но кто я такой, чтобы давить пяткой безнадежный оптимизм? Я имел в виду — разве женился бы я на вот этой чудесной женщине, если бы не ее по видимости нереальные надежды?
Багг принес новый кувшин и налил королю пива.
— Багг, спасибо тебе. Как думаешь, Аблала хочет промочить горло?
— Несомненно, Ваше Величество.
— Так отлей и ему.
— Не надо мне отливать, — крикнул Аблала. — Я пива хочу!
— Это позволило бы мне понаблюдать за малазанскими военными в полевых условиях, — объяснялся Брюс, — и освоить…
— Никаких возражений, Брюс!
— Я просто привожу точные причины, оправдывающие мое стремление…
— Не нужно оправдывать стремления, — покачал пальцем Теол. — Скрытые причины кажутся добродетельными, пока их не озарит свет объяснений. Брат, ты же самый привлекательный из Беддиктов — и по праву, скажу я искренне. Не пора ли забросить обширную сеть любви? Даже если Адъюнкт не в твоем вкусе, всегда остается ее помощница — как там ее иноземное имя, Багг?
— Блистиг, государь.
Теол нахмурился: — Точно?
Брюс принялся потирать лоб, но тут же поднял глаза, отыскивая источник странных хлюпающих звуков: Аблала хлебал пиво из огромной кружки, вокруг босых ног растекалось бурое пятно. — Ее имя Лостара Ииль, — сказал он невыразимо унылым, почти тоскующим тоном.
— Тогда, — спросил Теол, — кто таков Блистиг? Эй, Багг?
— Извините. Один из Кулаков — то есть Атрипреда в ее распоряжении. Моя ошибка.
— Он красив?
— Думаю, государь, в этом мире найдется тот, кто так скажет.
— Теол, — начал Брюс. — Нам нужно обсудить мотивы малазан. Почему Пустоши? Что они там ищут? Что надеются совершить? В конце концов, это армия, а армии существуют ради войн. Против кого? Пустоши пусты.
— Бесполезно, — заявила Джанат. — Я уже одолевала супруга этими вопросами.
— Дражайшая, это была на редкость окрыляющая дискуссия.
Она глядела на Теола, подняв брови: — О? Едва ли это слово описывает мои впечатления.
— Разве не очевидно? — спросил Теол. Глаза его забегали от Джанат к Брюсу, потом к Баггу, потом к Аблале, потом снова к Брюсу — потом они чуть расширились и снова обратились на Тартенала, уже опустошившего огромную кружку и слизывавшего золотистую пену. Раздалось зычное рыгание. Аблала Сани заметил внимание короля и с улыбкой вытер подбородок.
— Что очевидно? — спросила Джанат.
— Хм? А, они идут не в Пустоши, моя Королева, они идут в Колансе. Они только пройдут через Пустоши, потому что у них нет транспорта для путешествия морем, да и мы не найдем такого количества судов.
— Что они ищут в Колансе? — спросил Брюс.
Теол пожал плечами: — Откуда мне знать? Как думаете, может, их спросим?
— Готов поспорить, — вмешался Багг, — они скажут, что это не наше дело.
— А это?..
— Ваше Величество, вы заставляете меня лукавить, а мне не хотелось бы.
— Всё понимаю, Багг. Оставим тему. Тебе плохо, Аблала?
Великан хмурился, глядя под ноги. — Это я отлил?
— Нет, это пиво.
— А. Тогда все хорошо. Но…
— Да, Аблала?
— Где мои сапоги?
Джанат протянула руку, помешав королю выпить еще один бокал вина. — Хватит, супруг. Аблала, ты нам рассказывал, что скормил сапоги стражникам своего отряда.
— О! — Аблала рыгнул, стер пену с носа и снова заулыбался. — Теперь помню.
Теол послал жене благодарный взгляд. — Это напомнило мне… Послали целителей в дворцовые казармы?
— Да, государь.
— Отлично, Багг. Я уже слышу, как малазане входят в ближнюю приемную. Брюс, насколько большим будет твой эскорт?
— Две бригады и два батальона, государь.
— Разумно ли? — поднял брови Теол.
— Я не знаю, — сказала Джанат. — Ты, Багг?
— Я не генерал, моя Королева.
— Нужен совет эксперта, — заявил Теол. — Брюс?

* * *

В роли солдата скрыта привилегия, казалось ему иногда. Его вытолкнули из нормальной жизни, защитили от встреч с обыденными проблемами: еда, вода, одежда, кров — все обеспечивает начальство. И нет семьи, не забудем об этом. Взамен ему дана задача творить ужасное насилие, хотя, к счастью, лишь иногда — длительные периоды сокрушили бы способность чувствовать, пожрали мораль и человеческое естество.
Но тогда — подумал Бутыл и ощутил глубоко внутри унылый спазм отвращения — это вовсе не честный обмен. Не привилегия, а проклятие, обуза. Он видит проносящиеся мимо толпы, круговорот и вихрь масок — но, хотя все маски едва отличимы от его собственной, он ощущает себя не только выставленным вон, но изгнанным навеки. С удивлением и волнением следит за бездумной, бессмысленной активностью, понимая вдруг, что завидует пошлой и лишенной драм жизни, в которой единственная забота — ублажение себя. Присвоение, набивание живота, собирание золотых груд.
«Что вы все знаете о жизни?», хочется ему спросить. Попробуйте пробиться через горящий город. Попробуйте обнять руками умирающего, перемазанного в крови друга. Попробуйте взглянуть в оживленное лицо рядом, потом взглянуть еще раз — а лицо уже пусто и безжизненно. Солдат знает, что реально, а что эфемерно. Солдат знает, сколь тонка, сколь непрочна ткань существования.
Можно ли завидовать, смотря со стороны на беззаботные жизни невежд — на жизни людей слепо верующих, видящих силу в слабости, находящих надежду в фальшивом утешении рутины? Да, ибо если ты начинаешь понимать хрупкость жизни, назад пути нет. Ты теряешь тысячу масок и остаешься в одной: скупые морщины презрения, опущенные уголки рта, всегда готового изрыгнуть язвительный комментарий.
«Боги, мы же просто на прогулку вышли. Не хочу думать о таком».
Эброн потянул его за локоть. Они повернули в узкий переулок, окруженный высокими стенами. Еще двадцать шагов — и каменный колодец расширился, приведя их в уединенную таверну: открытый дворик, столетние смоковницы в каждом из четырех углов.
Мертвяк сидел за столиком, снимая кинжалом куски мяса и овощей с шампура. Рот его уже был запачкан жиром. Поблизости стояла большая чаша с охлажденным вином.
«Да уж, некроманты находят удовольствие везде».
Он поднял голову: — Опоздали.
— Видим, как ты страдал в одиночестве, — буркнул Эброн, протягивая руку к стулу.
— Да, кто-то же должен. Рекомендую вот это — похоже на семиградское тапу, но не такое перченое.
— Что за мясо? — спросил Бутыл, сев за столик.
— Какого-то ортена. Говорят, деликатес. Очень вкусно.
— Что же, можно поесть и выпить, — сказал Эброн, — за беседой о неминуемом конце магии и наших становящихся бесполезными жизнях.
Мертвяк откинулся на спинку, устремив глаза на мага. — Если ты решил испортить мне аппетит, сначала расплатись.
— Всё дело в гадании, — произнес Бутыл. Ого, как это возбудило их внимание! Вялая перебранка увяла. — Открывшееся при чтении Карт берет начало в тот день, когда мы ворвались в стены города и напали на дворец. Помните те взрывы? То проклятое землетрясение?
— Это дракон наделал, — заявил Мертвяк.
— Морантские припасы, — возразил Эброн.
— Не то и не это. Там был Икарий Губитель. Он поджидал очереди скрестить мечи с императором, но до него так и не добрались, потому что Тоблакай… кстати, он из Рараку, старый приятель Леомена Молотильщика. Но Икарий все же кое-что сделал в Летерасе. — Бутыл помолчал, глядя на Эброна. — Что ты ощущаешь, открывая свой садок?
— Смущение, силы сплетаются, нельзя ухватиться. Нечего использовать.
— Со дня гадания всё еще хуже, так?
— Точно, — согласился Мертвяк. — Эброн тебе расскажет о сумасшедшем доме, который мы устроили в ночь гадания. Я клясться был готов: Худ ступил прямо в нашу комнату. Но правда в том, что Жнеца и близко не было. Его, так сказать, отбросило в другую сторону. А сейчас всё… пустое, искаженное. Ты берешься — оно сопротивляется, а потом вообще расползается.
Бутыл закивал ему: — Вот истинная причина, по которой Скрип так не хотел гадать. Его чтение подпитало силой то, что Икарий устроит несколько месяцев назад.
— Устроил? — удивился Эброн. — Что именно?
— Не уверен…
— Врун.
— Нет, Эброн. Я точно не уверен… но идея есть. Ты хочешь дослушать или нет?
Подошедший официант был стар как носки Худа; несколько мгновений они кричали трухлявому пню в ухо — без толку; потом Эброн нашел правильное решение, ткнув в блюдо Мертвяка и показав два пальца.
Когда старик уплелся, усердный словно слизняк, Бутыл продолжил: — Может быть, все не так плохо. Думаю, мы имеем здесь дело с наложением новой схемы на старую, привычную.
— Схемы? Какой схемы?
— Садки. Новая схема.
Мертвяк бросил последний шампур — полностью очищенный — на тарелку и склонился к ним: — Ты говоришь, Икарий пришел и сделал новый набор садков?
— Дожуй, прежде чем раскрывать рот. Прошу тебя. Да, это и есть моя идея. Говорю, игра Скрипача напиталась безумной силой. Все равно что пытаться гадать, сидя на животе у К’рула. Не совсем так, ведь новая схема садков еще молода, кровь свежа…
— Кровь? — удивился Эброн. — Какая такая кровь?
— Кровь Икария.
— Значит, он умер?
— Умер? Откуда мне знать? К’рул умер?
— Конечно, нет, — заверил Мертвяк. — Если бы так, садки тоже умерли бы. Если верить во все твои теории насчет К’рула и садков…
— Теории верные. Так делали дела Старшие Боги — когда мы пользуемся магией, тянем кровь из К’рула.
Некоторое время все молчали. Официант показался, неся тяжелый поднос. Он двигался со всей скоростью океанского прилива.
— Итак, — сказал Эброн, когда поднос стукнул о стол и дрожащая рука разбросала блюда в случайном порядке, — все устаканится само собой. Да, Бутыл?
— Не знаю, — признался маг, наливая себе вина. Официант шаркал ногами, отходя от столика. — Нам, может быть, придется исследовать.
— Что?
— Новые садки, вот что.
— Как они могут быть различными? — спросил Эброн. — Именно тот факт, что они почти такие же, породил путаницу. Если бы они были совсем иными, беды не было бы.
— Это мысль. Ну, поглядим, сможем ли мы подтолкнуть их, чтобы наложение улучшилось.
Мертвяк фыркнул: — Бутыл, мы взводные маги. Худа ради! Мы похожи на мошек среди стада бхедринов — а ты намекаешь, что мы должны пойти и развернуть стадо. Такого не будет. Думаю, надо привлечь Быстрого Бена, может, даже Синн…
— Даже не думай, — выпучил глаза Эброн. — Не подпускай ее и близко, Бутыл. До сих пор не верю: Адъюнкт сделала ее Верховной Колдуньей!
— Ну и хорошо, — брякнул Мертвяк. — Она немая. Первая Верховная Колдунья в истории, которая не будет брюзжать.
— Тогда Быстрого Бена.
— Он побрюзжит за двоих, — кивнул Мертвяк.
— А он крутой? — спросил Эброн Бутыла.
— Бен? Ну, он расквасил нос дракону.
— Настоящему дракону или Солтейкену?
— Разницы нет, Эброн. Ты их на взгляд не отличишь. Узнаешь Солтейкена, когда он перетечет. И потом, не забывай — он посрамил эдурских магов, когда мы покидали Семиградье.
— Это была иллюзия.
— Эброн, я там был, причем ближе, чем ты. Точно, иллюзия… но может, и не иллюзия. — Он помедлил. — Еще одна тема для размышлений. Местные маги. Они пользовались сырой силой, почти чистым Хаосом. Никаких садков. Но теперь садки тут есть. Местным магам пришлось куда хуже.
— Но мне всё еще не по сердцу идея общего ритуала, — заявил Мертвяк. — Когда ты попадаешь в осаду, ты не высовываешь голову над крепостной стеной, так? Разве что если захотел брови из перьев.
— Ну, Скрипач ведь устроил чтение и никто не умер…
— Чепуха. Целый дом обрушился!
— Ничего особенного, Эброн. Весь город стоит на трясине.
— Люди умирают, вот что я тебе хочу сказать. Если тебе мало — есть свидетели, говорящие, что из развалин вылетели два дракона. — Он даже пригнул голову, принявшись озираться: — Не люблю драконов. Не люблю мест, где драконы то и дело появляются. Скажем, мы начали какой-то ритуал, а с неба падают пятьдесят драконов, причем прямо на нас. Что тогда?
— Ну, не знаю, Эброн. Зависит. То есть — настоящие они или Солтейкены?

* * *

Синн крепко ухватилась за руку Гриба. Ладонь ее была потной. Они снова шли по земле старого Азата. День выдался жаркий, влажный; воздух над уродливыми могильниками кишел насекомыми. — Ты чуешь? — спросила она.
Он не пожелал отвечать.
Она метнула ему дикий взгляд, потянула за руку, спеша по извилистой дорожке. — Всё новое, Гриб. Можно пить как воду. Сладкая…
— Опасная, Синн.
— Я почти что вижу. Новые рисунки, они все сильнее… они пускают корни вокруг этого места. Все новое, — повторила она почти неслышно. — Как мы с тобой, Гриб. Мы готовимся оставить стариков за спиной. Ощути силу! С ней мы можем сделать всё! Сможем повергнуть богов!
— Не желаю никого повергать, особенно богов!
— Ты не слышал Тавору, Гриб. И Быстрого Бена.
— Нельзя играть с такими материями, Синн.
— Почему бы? Кто еще сможет?
— Потому что они сломаны, вот почему. Неправильные. Новые садки, они на ощупь неправильные, Синн. Схема сломана.
Они встали перед распахнутой дверью башни, перед пустым гнездом ос. Синн посмотрела на него, вздернула брови: — Так давай починим.
Он вытаращил глаза: — Сейчас?
— Идем, — сказала она, затаскивая его в полумрак башни Азата.
Давя ногами мертвых ос, она без колебаний повела его вверх. Они вышли в комнату, бывшую некогда средоточием сил Азата.
Уже не пустую.
Кроваво-красные нити шипели и трепетали, создавая заполнившую все пространство хаотическую сеть. В воздухе пахло горечью металла.
— Использует что находит, — прошептал Синн.
— И что теперь?
— Теперь мы идем внутрь.

* * *

— Походят кругами еще немного и упадут.
Капрал Тарр покосился на пыхтящих, еле волочащих ноги солдат. — Они в плохой форме, точно. Жалкие создания. А ведь мы вроде должны были о чем-то думать.
Каракатица поскреб челюсть. — Значит, мы все же их обдурили. Глянь, пришел Скрип. Слава богам.
Сержант скривился, едва завидев своих солдат, и почти успел повернуться кругом, когда яростные размахивания рук Каракатицы пробили его броню (или попросту надавили на жалость?) Проведя пальцами по некогда рыжей, а теперь почти седой бороде, он подошел к ним. — Что вы творите с бедными ублюдками?
— Из сил выбиваемся, муштруя, — ответил Каракатица.
— Ну, ползание по двору казармы многому не научит. Пора вывести их из города. Пусть роют траншеи, редуты и обходы. Нужно превратить привычку к беспорядочному бегству в какое-то организованное отступление. Нужно натянуть цепь строгости и увидеть, у кого хватает духа сопротивляться. Таких сделаете взводными. И еще маневры. Выставите их против другого батальона или бригады, которые тренируют наши морпехи. Им нужно несколько раз выиграть, чтобы потом учиться избегать поражений. Да, если Еж будет спрашивать — вы меня не видели. Ладно?
Они следили, как он уходит по колоннаде.
— Я впаду в уныние, — буркнул Каракатица.
— Никогда не стать мне сержантом, — сказал Тарр. — даже за тыщу лет. Черт!
— Точно. А ты меня утешил, капрал. Спасибо.

* * *

Еж поймал старого друга в конце колоннады. — Чего ты о них печешься, Скрип? Эти Охотники за Костями — не Сжигатели, а летерийцы — вообще не солдаты. Только время тратишь.
— Боги подлые! Кончай меня выслеживать!
Лицо Ежа стало унылым. — Всё не так, Скрип. Когда-то мы были друзьями…
— А потом ты умер. Я тебя оплакал — а вон ты, снова рядом. Будь ты духом, я бы понял… знаю, ты шептал мне в ухо и спасал мою шкуру, все такое. Не думай, что я не благодарен. Но… но мы больше не друзья из одного взвода. Ты вернулся, когда тебя уже не ждали. Ты все еще считаешь себя Сжигателем, и меня тоже. Вот почему ты бранишь Охотников. Словно подразделение — соперника. Но всё не так, ведь Сжигателей больше нет, Ежик. Пыль и прах. Пропали они.
— Ладно, ладно! Значит, мне нужно измениться. Совсем чуточку. Я могу! Увидишь! Первым делом пойду к капитану и попрошу взвод…
— Чего это ты решил, что достоин взвода?
— Я был…
— Вот. Проклятым Сжигателем! Еж, ты простой сапер…
— Как и ты.
— Я почти все переложил на Карака…
— Ты сделал «барабан»! Без меня!
— Тебя там не было…
— И что меняется?!
— Как же не измениться.
— Дай мне подумать. Суть в том, что ты делал саперскую работу, Скрип. Но на деле суть в том, что нам с тобой пора напиться, снять пару шлюх…
— Еще раз по кругу, Еж.
— Хватит болтать! Слушай. Что если я вделаю себе в нос кольцо из костяшки пальца, чтобы походить на кровожадных Охотников, которыми ты так гордишься? Пойдет?
Скрипач смотрел на приятеля. Дурацкая кожаная шапка с ушами, улыбка надежды… — Вделай в нос кольцо и я тебя удавлю. Ладно, довел. Скажу прямее. Даже не думай просить взвод, понял?
— А чем мне тогда заниматься?
— Ходи со взводом Геслера. Кажется, ему людей недостает. — Скрипач фыркнул. — Думаю, и труп подойдет.
— Говорю тебе — я уже не труп, Скрипач.
— Вот-вот, говоришь.

* * *

Лейтенант Прыщ уселся в капитанское кресло за капитанский стол, сложил руки перед собой и уставился на двух женщин, еще недавно гнивших заживо в некоем летерийском форте. — Сестры, верно?
Когда обе промолчали, Прыщ кивнул: — Тогда даю вам совет. Если одна из вас вдруг заслужит повышение в чине — скажем, до капитана — ей придется изучить искусство изречения очевидных вещей. А пока что вы обязаны давать честные ответы на любые дурацкие вопросы, и при этом изображать лицом старание. Со мной вам часто придется…
Женщина, что стояла справа, сказала: — Да, сэр, мы сестры.
— Спасибо, сержант Смола. Разве не приятно? Я думаю, что приятно. Что я нахожу еще более приятным, это ваше задание на две ближайшие недели. Будете чистить казарменные сортиры. Считайте это наградой за некомпетентность. Дали себя схватить местным дуракам! Да еще и сбежать не смогли. — Он ощерился. — Поглядите на вас обеих — одна кожа и кости! Мундиры похожи на саваны. Приказываю вам восстановить должный вес и отрастить подобающие полу округлости. Сегодня же. Не выполните — на месяц сядете на урезанный рацион. А еще я желаю, чтобы бы укоротили волосы — нет, срезали полностью, до скальпа — и положили на этот стол в точности к восьмому звону. Не раньше, не позже. Понятно?
— Так точно, сэр! — пролаяла сержант Смола.
— Отлично, — кивнул Прыщ. — А теперь вон. Если встретите лейтенанта Прыща в коридоре, напомните ему, что ему поручили везти почту в форт Вторая Дева. Треклятый идиот уже должен быть в пути. Можете идти!
Едва женщины вышли, Прыщ вскочил с кресла и внимательно осмотрел поверхность стола, убедившись, что ничего не сдвинул. Тщательно оставил кресло в прежнее положение. Нервно глянув в окошко, выбежал в приемную и сел за свой, гораздо более скромный стол. В коридоре раздались тяжелые шаги; лейтенант зашелестел свитками и восковыми табличками, озабоченно хмуря лоб в ожидании прихода капитана.
Едва дверь открылась, Прыщ подскочил на месте: — Доброе утро, сэр!
— Уже полдень, лейтенант. Похоже, осиные жала испортили остатки ваших мозгов.
— Так точно, сэр!
— Сестры дальхонезки уже доложились?
— Нет, сэр. Не видел ни рожи ни кожи, сэр. Но скоро мы увидим…
— О. Вы решили их изловить самолично, лейтенант?
— Как только закончу с бумажной работой, сэр, займусь именно этим, даже если придется отложить путешествие в форт Вторая Дева.
Добряк скривился: — Какая бумажная работа?
— Как, сэр? — Прыщ повел рукой: — Эта, сэр.
— Не глупите, лейтенант. Вам известно, я должен быть на встрече в половине седьмого звона, и я желаю видеть их в конторе до этого времени.
— Слушаюсь, сэр!
Добряк скрылся в кабинете. Прыщ подумал, что он проведет остаток дня, любуясь коллекцией гребней.

* * *

— Тихо, тихо, — пробормотала Целуй-Сюда, когда они с сестрой шли в спальни. — Капитан Добряк не только урод, но еще и сумасшедший. При чем тут наши волосы?
Смола пожала плечами. — Без понятия.
— Нет правил насчет волос. Можем пожаловаться Кулаку…
— Не будем, — оборвала ее Смола. — Добряк желает волосы на столе — мы положим ему волосы на стол.
— Не мои!
— Не твои, Целуй-Сюда, и не мои.
— Тогда чьи?
— Вообще ничьи.
Капрал Превалак Обод стоял у входа. — Ну, получили благодарность? — спросил он.
— Любимый, — пропела Целуй-Сюда. — Добряк не раздает благодарностей. Только наказывает.
— Что?!
Смола сказала, не останавливаясь: — Капитан приказал нарастить вес… среди прочих распоряжений. — Тут она помедлила, повернулась к Ободу: — Капрал, найди нам ножницы и большой джутовый мешок.
— Слушаюсь, сержант. Насколько большой?
— Главное, найди.
Целуй-Сюда послала молодому мужчине широкую улыбку и торопливо вошла в казарму, дойдя до середины спальни. Встала в том месте, где койки были скручены в подобие гнезда. В середине гнезда восседал морщинистый, покрытый шрамами кошмар с блестящими глазками. — Неп Борозда, мне нужно проклятие.
— Э? Идипроч! Мымза! Ку!
— Капитан Добряк. Я думаю о чесотке самого чесоточного рода. Погоди! Он станет еще злее. Сделай его косым — но так, чтобы сам он не видел, только другие. Сможешь, Неп?
— Ч’го мне будет, а?
— Как насчет массажа?
— Целуйн’го?
— Да, моего особенного.
— Долголь? А?
— Целый звон, Неп.
— Гылшом?
— Кто, ты или я?
— Обои!
— Ладно, но нам нужна будет комната. Или ты хочешь, чтоб смотрели?
Неп возбудился, хотя каким-то странным образом. Он завертелся, заерзал, кожа покрылась потом. — Целовзвод, Цалуйка, целовзвод!
— С засовом, — настаивала она. — Не желаю, чтобы входили чужие.
— Хип-хо! Проклят’е?
— Да, косоглазие, но так чтоб он не знал…
— П’стяки! Люззия.
— Иллюзия? Чары? Звучит отлично. Давай, приступай.

* * *

Бадан Грук потер лицо, когда Смола плюхнулась на его койку. — Что ты тут делаешь, во имя Худа?
Темные глаза обласкали его — коротко и сладко — и тут же женщина отвела взор. — Ты солдат единственного рода, которому можно доверять. Знаешь, Бадан?
— Что? Ну, я…
— Ты не хочешь. Ты не желаешь творить насилие, поэтому не лезешь в драку. Сначала пользуешься умом, а твой дурацкий костолом — только последний аргумент. Злобные действуют совсем иначе, и в результате многие теряют жизни. Снова и снова. — Она помолчала. — А верно рассказывают, что какая-то пьяница — сержант пересекла всю треклятую империю от кабака до кабака?
Он кивнул: — И оставила за собой след из восхищенных почитателей. Но она не боялась пролить кровушку, Смола. Просто выбирала правильные цели — тех, кого никто не любит. Сборщиков налогов, старост, адвокатов…
— Но она же пьяница?
— Да.
Покачав головой, Смола упала на спину. Уставилась в потолок. — И как ей удалось не спалиться?
— Она же из тех, что выбрались из огненного шторма И’Гатана. Вот почему. Она из тех, что прошли под землей.
— Ох, и верно. — Она еще немного подумала. — А мы скоро выходим.
Бадан вновь потер лицо. — Но никто не знает куда и даже зачем. Путаница какая-то, Смола. — Он помедлил. — У тебя дурное предчувствие?
— Совсем ничего не чувствую, Бадан. Ни о чем. Я не знаю, что схватило меня за горло в ночь, когда Скрип читал Карты. На самом деле ничего не помню о той ночи, ни скачки, ни потом.
— А ничего и не было. Мы просто мимо проехали. Уже появился какой-то Фенн. Ударил бога в висок.
— Отлично.
— И все? Больше тебе сказать нечего?
— Ну, как говорит одноглазая карга, в мире хватает культов всякого сорта.
— Я не… — Взгляд, который она метнула ему, словно наполнил рот солдата землей. Он вздрогнул и отвернулся. — Ты тут сказала насчет моего ума, Смола. Это была шутка, да?
Она вздохнула и закрыла глаза: — Нет, Бадан. Нет. Разбудишь, когда вернется Обод. Ладно?

* * *

Адъюнкт Тавора в сопровождении Лостары, Кенеба, Блистига и Быстрого Бена вошла в тронный зал и остановилась в десяти шагах от престолов.
— Привет вам всем, — сказал король Теол. — Адъюнкт, присутствующий здесь Канцлер сообщил мне, что у вас имеется список пожеланий, большая часть которых приятно разопрет сундуки наших сокровищниц. Будь я корыстным, просто сказал бы «да». Но я не того сорта человек, поэтому подниму тему совершенно иную, но весьма важную.
— Разумеется, Ваше Величество, — отвечала Тавора. — Мы в вашем распоряжении, готовы помочь всем, чем сумеем.
Король просиял.
Лостара удивилась вздоху королевы, но ненадолго.
— Чудесно! Что же, когда я припомню все подробности темы, то подниму ее. А пока что… Мой Цеда сообщает, что вы разворошили гнездо магических проблем. Мой Канцлер, увы, утверждает, что тревоги преувеличены. Так кому из них двоих мне верить? Прошу вас разрубить ужасающий узел.
Нахмурившаяся Тавора повернула голову и сказала: — Верховный Маг, вы можете ответить на вопрос? Прошу.
Быстрый Бен подошел, чтобы встать рядом с Адъюнктом. — Ваше Величество, и Канцлер и Цеда правы, каждый на свой манер.
Лостара заметила, что Багг улыбнулся, но тут же скривил губы.
— Как восхитительно, — промурлыкал король, склонившись и опершись подбородком на кулак. — Сможете пояснить, Верховный Маг?
— Наверное, нет. Но попытаюсь. Ситуация ужасающая, но временная. Чтение Колоды Драконов, на котором присутствовал Преда Брюс Беддикт, как кажется, выявило… гм, прореху в ткани мироздания, некую рану. Кажется, Ваше Величество, некто — некто весьма могущественный — попытался наложить новую структуру на уже существующие магические садки.
Брюс Беддикт, стоявший слева от королевы, спросил: — Верховный Маг, можете ли вы объяснить эти «садки», которые, как кажется, являются центром вашего учения о магии?
— В отличие от волшебства, которое преобладало на континенте до недавних пор, Преда, в остальном мире господствует магия более формализованная. Сила, столь сырая здесь, повсюду утончена, наделена аспектами, организована тематически — и эти «темы» мы называем садками. Многие доступны для смертных и богов; другие же, — тут он метнул взгляд на Багга, — принадлежат Старшим. Некоторые практически исчезли и стали недоступными по вине невежества или благодаря ритуалам закрытия. Другие захвачены и управляются элементами, возникшими в этих садках или столь с ними сродными, что различия стали несущественны.
Король Теол воздел палец: — Моментик. Позвольте мне моргнуть, чтобы изгнать из глаз выражение полного отупения. Давайте поразмыслим над уже сказанным. Я, не сочтите за хвастовство, хорошо умею размышлять. Я правильно вас понял, Верховный Маг: королевство, которое Эдур называют Куральд Эмурланном — это один из садков?
— Да, — ответил Быстрый Бен и поспешно добавил, — Ваше Величество. Садки Тисте — мы знаем о трех — являются Старшими. Два из них, кстати говоря, уже давно не управляются Тисте. Один практически запечатан. Второй захвачен.
— И как эти садки соотносятся с вашей Колодой Драконов?
Верховный Маг даже отпрянул: — Не моей Колодой, государь, уверяю вас. На ваш вопрос не существует простого ответа…
— Как хорошо! Я уже начал ощущать себя тупым. Прошу понять — я не стесняюсь быть тупым. Но ощущать себя тупым — это совсем другое дело…
— Ах, точно, Ваше Величество. Ну, Колода Драконов, наверное, сначала задумывалась как средство гадания, менее неуклюжее нежели плитки, горелые кости, узлы, костяшки пальцев, пуканье и осмотр кала…
— Понятно! Прошу вас, любезный господин — здесь присутствуют дамы!
— Простите, Ваше Величество. Высокие Дома Фатида очевидным образом связаны с определенными садками, они как бы являются окнами, через которыми мы заглядываем в садки… и, соответственно, на нас могут глядеть с той стороны. Вот почему чтения так… рискованны. Колода равнодушна к барьерам — в умелых руках она может показать схемы и связи, незримые для очей смертных.
— Все ваши описания, — вмешался Брюс, — вряд ли объясняют творившееся на гадании Скрипача.
— Да, Преда, и это возвращает нас к ране в городе. Некто извлек нож и прорезал здесь новый рисунок. Новый, но и древний сверх всякого вероятия. Произошла попытка пробуждения, но все пошло неправильно.
— А вы знаете, кем мог быть этот «некто»? — спросил король Теол.
— Это Икарий Хищник жизней, Ваше Величество. Поборник, который должен был скрестить клинки с императором Руладом Сенгаром.
Теол повернулся на троне. — Цеда, можете что-то добавить?
Багг поглядел удивленно, моргнул: — Знания Верховного Мага весьма впечатляют, государь. Даже пугают.
Королева Джанат сказала: — Можно ли исцелить рану, Цеда? Если нет — какие беды угрожают Летерасу, если рана будет… кровоточить?
Старик состроил гримасу, словно съел что-то неприятное. — Летерас ныне похож на пруд с взбаламученным илом. Мы ослеплены, идем наугад, никто не может извлечь ничего, кроме тонкой струйки магии. Эффект распространяется словно рябь по воде. Скоро во всем королевстве маги станут бессильны.
— Верховный Маг, — произнесла Джанат, — вы только что говорили, что это эффект временный. Значит, исцеление произойдет само собой?
— Большинство ран исцеляются течением времени, Ваше Высочество. Надеюсь, это начнется, как только мы, малазане, унесем от вас Худа. Чтение проткнуло рану. Кровь хлещет, а кровь — это сила.
— Ну что же, — протянул король. — Как все удивительно, как восхитительно, как тревожно. Думаю, пора поспешно переходить к теме наполнения сундуков. Адъюнкт Тавора, вы пожелали составить обоз, достаточный для пересечения Пустошей. Мы рады будем продать вам все нужное по особо низкой цене, чтобы доказать благодарность за помощь в свержении тирании Эдур. Мой Канцлер уже начал организовывать дела, он сообщает, что припасы потребуются весьма немалые. Нам потребуется около четырех недель для комплектации обоза; надеюсь, вам для расплаты потребуются лишь мгновения. Разумеется, Брюс сам снабдит силы сопровождения, об этом не беспокойтесь.
Он замолчал, потому что Адъюнкт вздрогнула. — Да, ваше сопровождение. Мой брат настаивает, что он проведет вас через пограничные королевства. Коротко говоря, Болкандо и Сафинанд будут предавать вас и мешать каждому движению. Неприятные соседи… но ведь и мы раньше доставляли им неприятности. Я обдумываю Королевский Проект — постройку самой высокого в мире плетня для ограждения наших территорий, с живой изгородью для лучшего декоративного эффекта. Да — да, дорогая супруга, я блуждаю словами и получаю от этого удовольствие!
— Ваше Величество, — начала Тавора, — благодарю за предложение эскорта, но, уверяю вас, в этом нет нужды. Королевства, через которые мы пройдем, могут быть вероломными — но нас этим вряд ли удивишь. — Ее тон был ровным, но Лостара, хотя не могла видеть глаз Адъюнкта, чувствовала: в них сияет отнюдь не покой.
— Они воры, — заявил Брюс. — Ваш обоз, Адъюнкт, будет огромным, ведь искомые вами земли бесплодны. Возможно, всё Колансе не сможет снабжать вас.
— Извините, — сказала Тавора, — не припоминаю, чтобы раскрывала нашу конечную цель.
— Там больше ничего нет, — пожал плечами Брюс.
Адъюнкт промолчала. Атмосфера вдруг стала стесненной.
— Преда Брюс, — сказал король, — поможет провести обоз по землям народов — карманников.
Тавора все еще колебалась. — Ваше Величество, мы не намерены втягивать ваше королевство в войну, если даже Сафинанд и Болкандо попытаются предать соглашения.
— Одно наше присутствие, — возразил Брюс, — помешает им предпринять нечто откровенно недружественное. Прошу понять, Адъюнкт: если мы не сопроводим вас, а вы окажетесь в состоянии войны с коварным врагом, без возможности отступления — нам придется идти вам на подмогу.
— Точно, — согласился король. — Примите сопровождение, Адъюнкт, или я задержу дыхание, пока не приобрету самый королевский оттенок пурпура.
Тавора покорно склонила голову. — Отзываю все возражения, Ваше Величество. Благодарю за эскорт.
— Так-то лучше. Теперь я должен получить от слуг уверения по трем различным проблемам. Канцлер, вы сможете удовлетворить все запросы сил Адъюнкта?
— Смогу, государь, — сказал Багг.
— Превосходно. Королевский Казначей, вы уверены, что малазане обладают средствами, достаточными для закупок?
— Так меня заверили, государь, — сказал Багг.
— Хорошо. Цеда, вы согласны с тем, что уход малазан ускорит требующееся городу исцеление?
— Да, государь, — сказал Багг.
— Наконец-то согласие! Как восхитительно! Теперь чем займемся?
Королева Джанат встала: — Пища и вино ожидают нас в трапезной. Позволь проводить гостей.
Она сошла с помоста.
— Дорогая жена, — сказал Теол, — тебе я готов позволять всё.
— Рада слышать, что ты добровольно взвалил на себя такое бремя, супруг.
— Таков уж я, — ответствовал он.

Глава 6

Медленно ползущему жуку нечего бояться.

Сафийская пословица

Покрывшийся мелкими брызгами крови Ведит выехал из полосы густого дыма. За спиной остались жалобные крики и злой рев пламени, охватившего трехэтажное правительственное здание в центре города. Почти все здания по сторонам проспекта были уже выпотрошены; языки огня еще лизали почерневшие рамы, вонючий дым поднимался к небу столбами.
За Ведитом выехало еще четверо всадников с обнаженными скимитарами. Аренская сталь была запятнана красными ошметками.
Ведит морщился, слыша их дикие вопли. Шит, притороченный к правому предплечью, был пробит — острые щепки вошли в мышцы, так что он не мог крепко держать поводья. В левой руке скимитар, переломленный в середине лезвия — он мог бы его выбросить, но рукоять и эфес так привычны ему, что стали почти частью тела. Поводья свисали между передних ног лошади: стоит ей понестись от боли и страха, ремни заставят всадника упасть, а животное может сломать себе шею.
Он привстал в стременах, склонился на холку — резко ударившись — и ухватил лошадь зубами за левое ухо. Голова завизжавшего зверя поднялась, копыта неровно застучали. Лошадь встала. Это дало Ведиту время вложить остатки отцовского меча в ножны и обвить рукой шею лошади.
Едва хватка зубов ослабла, раненая кобыла сбежала с мостовой в траву и встала около канавы. Все тело ее дрожало.
Бормоча успокоительные слова, воин отпустил ухо и выпрямился в седле. Подобрал поводья здоровой рукой.
Четверо спутников проскакали мимо: кони прядают, мечи воздеты над головами, изо ртов летят торжествующие крики пополам с кровавой слюной.
Ведита затошнило. Но он понимал. Растущие списки запретов, постепенно уменьшающаяся свобода, оскорбления, откровенное пренебрежение. Каждый день прибывали всё новые солдаты Болкандо; укрепления окружили лагерь хундрилов, словно грибы кучу навоза. Трения нарастали. Споры полыхали пожарами, а потом вдруг…
Он послал лошадь назад, на дорогу. Оглянулся на горящий город. Потом изучил горизонты. Колонны черного дыма вздымаются тут и там — да, терпение Горячих Слез иссякло, все известные ему ближайшие деревни, дюжины выселков, сотни ферм познали гнев хундрилов.
Налетчики Ведита, тридцать конников — почти все моложе тридцати лет — покончили с гарнизоном. Бой вышел яростный. Он потерял большинство, и этого оказалось достаточно, чтобы разбудить жажду жестокой мести, от которой уже пострадали раненые солдаты и все обитатели городка.
Вкус резни казался ему горьким; ядовитое пятно словно залило его изнутри и снаружи.
Лошадь так и не успокоилась. По изрезанным бокам текла кровь. Она ходила кругами, прихрамывая на заднюю ногу, мотала головой.
В безымянном городке остались сотни трупов. Еще утром это было мирное место — жизнь пробуждалась и шла по привычным путям, сердце города билось спокойно. Теперь тут руины и горелое мясо — они даже не потрудились пограбить, так сильно было желание убивать.
Гордому народу самую болезненную рану наносит презрение другого племени. Болкандо думало, что клинки хундрилов затупились. Тупые клинки, тупые мозги. Они думали, что смогут обманывать дикарей, высмеивать, накачивать дрянным пойлом, обирать.
«Мы с Семиградья — думали, вы первые решили сыграть в такие игры?»
Из города все еще выезжали отставшие — по двое, по трое. Вот одинокий воин склонился в седле. За ним еще двое…
Солдаты гарнизона не знали, как отражать атаку кавалерии. Они как будто никогда такого не видели, они раззявили рты, наблюдая за умелым истреблением, когда пущенные с ужасающе точным расчетом дротики пролетели дюжину шагов, остававшихся до вражеского строя. Строй болкандийцев, перегородивший главную улицу, смешался — зазубренные наконечники пробивали щиты и чешуйки брони, тела шатались, падали, сбивали соседей.
Боевые кони хундрилов врезались в поредевший строй. Воины завывали, размахивая кривыми мечами. Бойня. Потом задние ряды болкандийцев разбежались, прячась за деревьями, в переулках, аллеях, за каменными стенами лавок. Битва стала чередой разрозненных стычек. Хундрильским воинам пришлось спешиться, ведь кони не могли пройти в узкие улочки. Солдаты вжимались в каждую нишу, прикрывшись круглыми щитами. Они все еще превосходили хундрилов числом, и воины начали гибнуть.
Горячим Слезам пришлось потратить все утро, выслеживая и истребляя болкандийских солдат. До последнего. И едва ли больше звона на уничтожение мирных жителей, не сумевших сбежать — они, скорее всего, верили, будто семьдесят пять солдат легко побьют тридцать дикарей. Затем на город пустили огонь, заживо сжигая хорошо спрятавшихся.
Венит понимал: подобные сцены творятся сейчас по всей округе. Никого не пощадим. Чтобы донести это послание самым ясным образом, фермы болкандийцев грабят, не оставляя ничего съедобного и полезного. Мятеж произошел по вине последнего повышения цен — на сто процентов, только для хундрилов — на всё, в том числе фураж для коней. «Да, вы издевались над нами, одновременно принимая наше золото и серебро».
С ним осталось двенадцать воинов, один, похоже, умрет от ран — гораздо раньше, чем они доедут до лагеря. Толстые щепки торчат из руки словно лишние кости. Боль пульсирует.
Да, высокие потери. Но какой другой отряд атаковал гарнизон в городе? Он принялся гадать: не совершили ли хундрилы ошибку, разворошив осиное гнездо?
— Перевяжите раны Сидаба, — зарычал он. — Он сохранил меч?
— Сохранил, Ведит.
— Дайте мне. Мой сломан.
Сидаб знал, что умирает, но все же поднял голову и кроваво улыбнулся командиру.
— Он ляжет в мою руку так же, как меч отца, — сказал Ведит. — Я буду носить его с гордостью, Сидаб.
Мужчина кивнул. Улыбка его увяла. Сидаб выкашлял сгусток крови и с тяжелым стуком выпал из седла.
— Сидаб остался за нашими спинами.
Остальные кивнули и сплюнули вокруг трупа, освящая почву, осуществляя единственную траурную церемонию воинов — хундрилов на тропе войны. Ведит протянул руку, схватив узду лошади Сидаба. Он возьмет ее себе и станет ездить, позволив своей кобыле оправиться. — Возвращаемся к Вождю Желчу. От наших слов засияют его глаза.

* * *

Вождь Войны Желч тяжело опустил плечи. Трон из связанных веревками рогов заскрипел. — Сладкое дыханье Колтейна! — вздохнул он, протирая глаза.
Джарабб, Слезоточец вождя, единственный, с кем он делит палатку, снял шлем и стеганый подшлемник, провел рукой по волосам. Затем шагнул и опустился на одно колено. — Приказывай мне, — сказал он.
Желч застонал. — Не сейчас, Джарабб. Прошло время игр… Моя Падением клятая молодежь устроила войну. Двадцать групп рейдеров въехали в лагерь улюлюкая, с мешками, полными кур, щенков и боги знают чего еще. Готов побиться об заклад, тысячи невинных фермеров и селян уже мертвы…
— И сотни солдат, Вождь Войны, — напомнил Джарабб. — Крепости горят…
— Я кашляю от дыма все утро — не нужно было поджигать, дерево могло бы пригодиться. Мы рычим и плюемся, словно пустынная рысь в норе. Как ты думаешь, что сделает король Таркальф? Ладно, забудем о нем, у этого мужичка грибы вместо мозгов; бояться нужно Канцлера и хитрого Покорителя. Дай я скажу тебе, что они будут делать. Они не станут просить, чтобы мы вернулись в лагерь. Не станут требовать репараций и платы за кровь. Нет, они соберут войско — и прямиком на нас.
— Вождь, — выпрямился Джарабб. — Дикие земли зовут нас на север и восток. Едва мы уйдем на равнину, никто нас не отыщет.
— Очень хорошо. Но болкандийцы не были врагами. Они поставляли нам…
— Мы хорошенько пограбим, прежде чем сбежать.
— А уж как обрадуется Адъюнкт, узнав, что мы смочили песок перед ее ногами! Беспорядок, Джарабб. Полный беспорядок.
— Так что же делать, Вождь Войны?
Желч наконец открыл глаза, поморгал и закашлялся. — Я не стану пытаться исправлять то, чего уже не исправить. Этим Адъюнкту не поможешь. Нет, пора хватать быка за петушок. — Он рывком встал, подхватил плащ, отделанный вороньими перьями. — Снимайте лагерь. Забейте весь скот, коптите мясо. Пройдут недели, прежде чем Болкандо наберет достаточные силы для боя. Ради обеспечения свободного прохода Охотников за Костями — не говоря уже о Серых Шлемах — мы пойдем на столицу. Мы устроим такую угрозу, что Таркальф трижды обмочится и загоняет советников. Хочу, чтобы король думал, что на его урыльник, из вежливости называемый королевством, идут сразу три армии.
Джарабб улыбнулся. Он видел, как разгораются темные огни в глазах командира. А это значит… едва будут пролаяны приказы, едва вестники оставят за собой пыльные следы, настроение вождя резко улучшится. Вполне возможно, он снова созреет для… игр.
Стоит позаботиться, чтобы старухи — жены вождя не оказалось поблизости.

* * *

Надежному Щиту Танакалиану было неуютно в кольчуге. Ватник протерся на правом плече; нужно было починить еще утром, но он слишком торопился, желая наблюдать высадку первых когорт Серых Шлемов на негостеприимный берег.
Как он ни спешил, Смертный Меч Кругхева уже стояла на возвышенности, покраснев под тяжелым шлемом. Хотя солнце едва показалось над восточными пиками, воздух успел стать спертым, душным. Вокруг кишели насекомые. Приблизившись, он сможет узреть в ее глазах рок бесчисленных эпических поэм, словно она посвятила жизнь впитыванию трагедий падения тысяч цивилизаций и находит в этом дикарское наслаждение.
Да, она была священным ужасом, эта суровая, стальная женщина.
Подойдя к ней, он отвесил поклон. — Смертный Меч. Что за судьбоносное мгновение!
— Однако лишь двое стоят здесь, сир, — пророкотала она, — хотя должны были стоять трое.
Он кивнул. — Нужно избрать нового Дестрианта. О ком среди старейшин вы думаете, Смертный Меч?
Четыре широких и прочных баржи — авара отделились от «Престолов Войны» и сверкали веслами, быстро двигаясь по извилистому каналу. Прилив вовсе не помогал им. Гавань должна бы вздуться, но вместо этого она беспорядочно волнуется, словно засмущавшись. Танакалиан прищурился, смотря на передний авар и ожидая, что тот застрянет у берега. Тяжеловооруженным братьям и сестрам придется спрыгнуть на болотистую почву. Он гадал, глубока ли там грязь.
— Еще не решила, — призналась наконец Кругхева. — Ни одному из наших старейшин не случилось быть достаточно старым.
Весьма точно. Тяжелое морское путешествие стоило жизни более двадцати дряхлым братьям и сестрам.
Танакалиан повернулся и стал разглядывать два укрепления, построенных в двух тысячах шагов на берегу — одно на этой стороне реки, второе на противоположной, западной. До сих пор у них не было прямого контакта с делегацией Акрюна — с толпой ощетинившихся пиками, беспрестанно поющих варваров, которых явно недаром называют любителями почестей. Оставаясь на той стороне реки, акрюнаи могут петь, пока горы не сползут в море…
Лагерь Болкандо — все разрастающийся городок разноцветных шатров — уже пробудился. Похоже, близость высадки Напасти привело их в бешенство. Странные люди эти болкандийцы. Покрытые шрамами, но изнеженные; вежливые, но кровожадные. Танакалиан не доверял им. Было заметно, что в качестве сопровождения через горные перевалы подготовлена целая армия — тысячи три или четыре солдат. Он не думал, что средний болкандиец сравнится силой с Серым Щитом, но само их число заставляло беспокоиться.
— Смертный Меч, — сказал он, — мы идем в объятия измены?
— Рассматривайте путешествие как проходящее по враждебной территории, Надежный Щит. Мы идем в доспехах, с оружием. Если эскорт болкандийкев поднимется на перевал первым, я не найду причин для тревоги. А если они разделятся на авангард и арьергард, придется оценить силу арьергарда. Если он будет малым, нам можно успокоиться. Если же он будет слишком большим в сравнении с передовыми частями, можно заподозрить: за перевалом поджидает вторая армия. Учитывая, — продолжала она, — что мы пойдем колонной, такая засада причинит немало хлопот, по крайней мере вначале.
— Будем же надеяться, — вздохнул Танакалиан, — что они намерены принять нас с честью.
— Если нет — они пожалеют о собственной дерзости, сир.
Три легиона, восемнадцать когорт и три вспомогательных роты. Пять тысяч братьев и сестер в наземной операции. Остальные легионы пойдут на «Престолах Войны» вдоль плохо показанных на карте берегов, отыскивая Пеласиарское море. Адъюнкт и Кругхева согласно решили, что Горячим Слезам требуется поддержка. Учитывая, что Пустоши столь бесплодны, Охотникам придется идти отдельно от более южных сил, которые составит конница хундрилов и пехота Напасти. Два соединения пройдут параллельными маршрутами на расстоянии приметно двадцати лиг, пока не достигнут первого королевства восточнее Пустошей.
Кругхева убеждена, понимал Танакалиан, что их ожидает священная война, главная цель существования, что на чуждой почве Серые Шлемы отыщут славу, героический триумф на службе у Зимних Волков. Подобно ей, он разделяет чувство предназначения, готов смело бросить вызов судьбе, не страшится войны. Они воспитаны на путях насилия, они поклялись изменять ход событий на полях брани. Мечом и волей они сумеют изменить мир. Такова истина войны, и пусть мягкотелые дураки думают иначе, мечтают о мире и гармонии между чуждыми народами.
Романтики с их благими намерениями вечно кусают вас словно ядовитые гады, хотят они этого или нет. Вера и надежда просачиваются сладким нектаром, чтобы обернуться подлой отравой. Почти все добродетели, знает Танакалиан, беззащитны. Их так легко извратить, использовать ко злу, они могут обернуться против носителя. Склонный к самообману разум пытается принести в мир справедливость, но миру этого не нужно; реальность пренебрежительно высмеивает правосудие.
Война отметает всё в сторону. Она чиста, она жестока и не ищет оправданий. Правосудие приходит со вкусом крови, одновременно сладким и горьким. Так и должно быть.
Нет, он не передаст Смертному Мечу последних, пронизанных ужасом слов Дестрианта, впавшего в недостойную мужчины трусость и каркавшего зловещими предупреждениями. Отчет о слабости никому не пойдет на пользу. Сам же Танакалиан клянется быть вечно бдительным, осторожным, не доверять никому и ничему, ожидать предательства от любого встречного.
«Ран’Турвиан стал слишком старым для войны. Страх поглотил его жизнь — я очень ясно это увидел. Он ослеп, он впал в безумие. Бормотал что-то. Это было так… недостойно».
Авары застряли на отмели в сотне шагов от линии прилива. Тяжело нагруженные солдаты увязали по щиколотки в кишащей личинками мух грязи, моряки пытались снять баржи и вернуться назад, к «Престолам Войны».
Не скоро им это удастся.

* * *

— Ну что же, — пробурчал канцлер Рева, изучив кодированное письмо, — наш дорогой Король, кажется, завел наше драгоценное королевство в полную неразбериху.
Авальт нервно мерил шатер шагами. Он мог догадываться о большинстве фактов, изложенных в пергаменте в руках канцлера. Если говорить честно, комментарии канцлера — откровенная чепуха. Неразбериха возникла не по вине короля Таркальфа; на деле — никаких сомнений! — ее вызвали злоупотребления слуг канцлера, да и самого покорителя. — Что мы должны понять прямо сейчас, — произнес он хрипло (недавно пришлось держать утомительную речь перед сборищем купцов, шпионов и прочих агентов), — это суть отношений между нашими друзьями из Напасти и хундрильскими бандитами.
— Верно, — отвечал Рева. — Однако прошу вспомнить, что Напасть держится до смешного возвышенных понятий о чести. Едва мы представим нашу версию внезапного и необъяснимого буйства хундрилов, едва заговорим о жестокостях и резне сотен, если не тысяч невиновных… — он улыбнулся, — думаю, мы получим — к полнейшему нашему облегчению — суровое осуждение со стороны Смертного Меча.
Кивок Авальта был резким. — Это позволит мне собрать силы и сокрушить хундрилов, не опасаясь удара Напасти.
Водянистые глазки канцлера словно соскользнули с лица Авалта. — А есть ли повод для опасений, Покоритель? Разве у нас нет сил, способных раздавить всех сразу?
Авальт окостенел. — Разумеется, Канцлер. Но разве вы забыли последние донесения из Летера? Третий элемент иноземных сил намерен пройти через королевство. Может быть, даже тогда мы сможем сокрушить все три войска, но лишь ценой ужасающих потерь. Более того, мы не знаем, какие соглашения заключены между летерийцами и малазанами — возможно, мы вызовем ту войну, которой так старались избежать…
— В результате все наши ухищрения станут очевидными для так называемых союзников, сафиев и акрюнаев.
— Они поймут, какое предательство мы замыслили. А мы уже не сможем отразить их силы. Одно дело давать обещания, а потом изменить союзникам на поле брани — и совсем другое дело не суметь занять их земли, даже когда их армии истреблены. Мы можем потерять всё.
— Давайте сочтем, на один момент, — сказал Рева, — что угрозы Летера не существует, что великому Союзу Болкандо не надо показывать бумажные клыки. Что нам остается? Три разрозненные армии, пересекающие наше королевство. Одна только что разбила нам нос… но похоже, что хундрилы ударятся в бегство, ведь они уже ублажили свою кровожадность. Они возьмут добычу и удерут в Пустоши. Это же будет фатальной ошибкой. Нам нужно всего лишь переместить несколько легионов вашей Третьей Регулярной, занять пограничные форты и рвы — и остатки хундрилов перестанут быть угрозой. — Он воздел палец. — Нужно озаботить командиров: пусть получают выгоду, беря беженцев — хундрилов в рабство.
— Разумеется.
— Тогда продолжим. Нам остаются Напасть и малазане. И те и те, согласно донесениям, вполне цивилизованы. В достаточной мере, чтобы осудить безрассудства хундрилов, даже ощутить ответственность. Они могут, на самом деле, предложить возмещение.
Авальт застыл на месте. — Тогда что с засадой, которую мы запланировали на перевале?
— Я советовал бы оставить всё как есть, Покоритель. По крайней мере пока мы не сможем оценить реакцию Смертного Меча на новости о хундрилах и подлом их вероломстве.
— Надеюсь, вы заверите Смертного Меча о нашем доверии ей лично и всем Серым Щитам, — сказал Авальт. — Мы понимаем, что действия варваров — союзники они или нет — непредсказуемы, и никоим образом не считаем Напасть ответственным за происходящее.
Рева кивал: — Таким образом, после всех наших слов желание перестроить эскорт для нужд обороны покажется всего лишь признаком наших… слишком осторожных характеров.
— И это побудит Смертного Меча помогать нам — из желания избавить нас от возникшей неуверенности.
— Верно. Отлично сказано, Покоритель.
Авальт снова зашагал. — Итак, мы изгоняем хундрилов в Пустоши, потом обращаем в рабство всех, кто сможет вернуться. Мы устраиваем засаду Напасти, в результате чего получаем груды отличного оружия и доспехов — хватит, чтобы экипировать новое элитное подразделение…
— Два подразделения, — напомнил Рева. — Ваша личная гвардия и моя.
— Как договаривались, Канцлер. В итоге нам остается одна армия. Малазане.
— Нужно допускать, что они получат вести о судьбе союзников.
— И отреагируют. Они или ощутят внезапную уязвимость и начнут отступать, или впадут в ярость, что подразумевает агрессию.
— Этих дураков меньше десяти тысяч, — заметил Рева. — Пригласив в союзники акрюнаев и сафиев, мы сможем разделить добычу…
— Я желаю их самострелы, — сказал Авальт. — Не могу и передать, как я разочарован: все попытки выкрасть хоть один провалились. С легионом или даже двумя, вооруженными такими штучками, мы завоюем Сафинанд за месяц.
— Всему свое время, — отвечал канцлер.
— Но всё сказанное подразумевает невмешательство летерийцев.
Канцлер вздохнул, скорчил гримасу: — Лучшие шпионы при тамошнем дворе провалились, а те немногие, которым удалось вернуться, считают: король Теол еще хуже Таркальфа. Бесполезный бормочущий идиот.
— Но вы не убеждены, Канцлер?
— Разумеется, нет. — Он помедлил. — По большей части. Возможно, мы столкнулись с ситуацией, отвратительно напоминающей нашу собственную.
Авальт порывисто вздохнул, словно примерзнув к месту. — Толчок Странника! Возможно ли, Рева?
— Хотелось бы знать. Жена Теола Беддикта остается непознанной величиной.
— Но она же не равна королеве Абрастали?
Рева дернул плечом: — Факты, кажется, говорят об этом. У нее нет личной армии. Нет элитного легиона, вроде Эвертинского, или чего-то подобного. Если у нее есть шпионы — а у какой королевы их нет? — они занимаются только наблюдением, а не активным саботажем.
— Однако, — встрял Авальт, — кто-то охотится на ваших шпионов…
— Даже в этом я не убежден. Они умирают при таинственных обстоятельствах — ну, обстоятельствах, таинственных для меня. Трагическое невезение. Снова и снова. Словно каждому уделил персональное внимание сам Странник.
— Что за тревожная мысль, Канцлер!
— Ну, к счастью, ни один не был задержан и допрошен. Выпадающие на их долю случайности приводят к внезапной смерти.
Авальт нахмурился: — Единственное объяснение данной ситуации, Канцлер, таково: наша сеть настолько изучена летерийцами, что им уже нет нужды публично разоблачать или тайно пытать шпионов. Да, такая мысль промораживает до костей.
— Вы подразумеваете, что летерийцам удалось проникнуть в их ряды. Но не разумнее ли предположить, что проникновение произошло из нашего королевства?
— Разумеется, не шпионам Таркальфа…
— Нет, они у нас в кулаке. Но, друг мой, разве не следует считать несомненным наличие во дворце Теола собственных шпионов королевы Абрастали?
— Да, они активно устраняют соперников. Это кажется до ужаса правдоподобным, — согласился Авальт. — Тогда что она замышляет?
— Хотелось бы узнать. — И Рева подался вперед, устремив на Авальта суровый взор: — Убедите меня, Покоритель, что нынешняя ситуация никоим образом не побудит Королеву выйти на первый план. Что мы никогда не дадим ей повода выбросить бесполезного супруга вон и прозвонить сбор.
Авальт вдруг затрепетал. Одна мысль об Эвертинском Легионе — пробудившемся и уже марширующем, чтобы вымести из королевства всяческую смуту… нет, такого не должно случиться! — Уверен, — сказал он дрожащим голосом, — наши игры слишком мелки, чтобы обеспокоить королеву Абрасталь.
Лицо Ревы было мрачным. Он поднял пергамент и помахал им, словно крошечным белым флагом: — Это донесение сообщает мне, Покоритель, что четырнадцатая дочь короля и ее служанки более не проживают во дворце.
— Что? Куда они делись?
У канцлера не нашлось ответа.
Молчание наполнило душу Авальта ужасом.

* * *

Болкандийским начальствующим потребовалось изрядное время, чтобы покинуть свой лагерь и с великими церемониями взойти на холмик, где стояли Танакалиан и Смертный Меч. Было уже далеко за полдень. Легионы Напасти успели построиться и уже в полном вооружении шагали по заливным лугам туда, где команды обеспечения ставили ряды палаток и кухни, копали выгребные ямы. Над братьями и сестрами целым жужжащим, блистающим на солнце облаком кишели насекомые; в это облако то и дело ныряли большие ласточки.
Речные ящерицы, гревшиеся на берегу большую часть дня, поднимались на короткие ноги и прыгали в воду, косясь на ходящих в тростниках цапель и журавлей.
Ночью в этой стране совсем несладко, подозревал Танакалиан. Он мог вообразить разнообразных жутких, ядовитых и кусачих тварей, ползущих и крадущихся в набухшей влажной тьме. Чем быстрее они взберутся на горные перевалы, тем лучше. Идея природы, безумной и враждебной человеку, стала для него новой и весьма неприятной.
Внимание его снова привлекли въезжающие на холм канцлер Рева и покоритель Авальт. Каждый, словно король на шатком троне, покачивался в портшезе, поднятом над натруженными плечами четверки грузных рабов; другие рабы шли по бокам, помахивая опахалами. На каждого вельможу приходилось больше дюжины слуг. На этот раз хотя бы вооруженной стражи нет — видимой стражи, ведь Танакалиан подозревал: некоторые из рабов на самом деле скрытые телохранители.
— Торжественные приветствия! — воскликнул канцлер, неловко взмахнув рукой. Он что-то рявкнул рабам, и те опустили кресло. Канцлер изящно ступил на землю; через мгновение к нему присоединился Авальт. — Безупречно выполненная высадка. Поздравляю, Смертный Меч. Ваши солдаты поистине отлично вымуштрованы.
— Приятные слова, Канцлер, — пророкотала в ответ Кругхева. — Хотя в точном смысле они не «мои солдаты». Они мои браться и сестры. Мы не только воинский отряд, но и священство.
— Разумеется, — мурлыкнул Рева. — Вот что делает вас уникальными на нашем континенте.
— О?
Покоритель Авальт улыбнулся и поспешил объяснить: — Вы принесли кодекс поведения, до которого далеко местным воинам. Нам столь многому нужно у вас учиться — дисциплине и порядку, которые наш народ может воспринять ради всеобщей пользы.
— Меня тревожит, Канцлер, — отвечала Кругхева, — что вы так низко цените своих солдат.
Танакалиан повернул голову, как бы заинтересовавшись блеском далеких клинков, и тем ловко скрыл невольную усмешку.
Когда он посмотрел на Авальта, глаза того чуть расширились, а покрытое клеткой шрамов лицо стало напряженным. — Вы не так меня поняли, Смертный Меч…
Рева вмешался: — Вы, может быть, успели ощутить, что союзы и договоры о взаимопомощи между пограничными нациями постоянно омрачаются интригами, Смертный Меч. Сафии не доверяют акрюнаям. Акрюнаи на верят овлам и драсильянам. А мы, Болкандо, не верим никому из них. Иностранные армии, как нам издавна довелось понять, нельзя уважать так же, как армии собственные. — Он воздел руки. — Покоритель Авальт всего лишь объяснил, какое нежданное удовольствие испытали мы, найдя в вас столь незыблемую честь.
— Ага, — ответила Кругхева со всей учтивостью горной козы.
Авальт с трудом проглотил гнев. Танакалиан понял, что Смертный Меч, при всей ее внешней нечувствительности, отлично заметила порок, присущий командиру объединенных военных сил Болкандо. Военачальник, подвластный вспышкам гнева и очень плохо умеющий их сдерживать — особенно перед лицом чужаков, потенциальных врагов — способен потратить жизни солдат ради ответа на оскорбление, реальное или мнимое. Такой человек одновременно слишком опасен и не опасен вовсе: он готов действовать неожиданно и решительно, но при этом склонен к поступкам прямым, предсказуемым и глупым, диктуемым жаждой немедленного удовлетворения.
Танакалиан обдумывал эти подробности, заставляя себя помнить, что Крухгева понимает происходящее куда быстрее и лучше него. Теперь, когда Дестриант погиб, на долю Надежного Щита выпадает держаться к Смертному Мечу как можно ближе, отыскивать тропу в ее разум, понимать, что она думает и к чему зовет ее долг.
Пока он размышлял, канцлер Рева продолжал разглагольствовать: — … нежданные трагедии, Смертный Меч, кои ставят нас в крайне неудобное положение. Поэтому необходима определенная пауза, пока ваши великолепные силы находятся вне границ королевства.
Кругхева склонила голову набок: — Вы так и не описали эти трагедии, Канцлер, так что могу лишь заметить, что, по моему опыту, большинство трагедий происходят нежданно и ведут к неудобствам. Поскольку кажется, что факт нашего нахождения за границей королевства для вас весьма важен, могу ли я заключить, что «нежданные трагедии» способны подорвать наше соглашение?
Пришел через канцлеру скрывать раздражение. Ему это тоже удалось плохо. — Вы, Напасть, — сказал он злым голосом, — заключили союз с хундрилами Горячих Слез, гостящими в нашем королевстве по сию пору, а они ведут себя нецивилизованным манером.
— Неужели? Что же заставляет вас делать подобные заявления, Канцлер?
— Это… мои заявления…
Когда Рева задохнулся, брызгая слюной, покоритель Авальт сардонически продолжил за него: — Как вам такое, Смертный Меч? Эти хундрилы вырвались из своего поселения и грабят всю округу. Горящие и разоренные фермы, угнанные стада, поджоги фортов и деревень, даже целого города! Но я ошибся, заговорив лишь о материальном ущербе. Я забыл упомянуть десятки убитых солдат и тысячи сраженных жителей. Я не могу счесть, сколько детей ими изнасиловано и растерзано…
— Довольно! — Рев Кругхевы заставил всех болкандийцев отскочить.
Канцлер опомнился первым. — Такова ваша хваленая честь, Смертный Меч?! — вопросил он, покраснев и сверкая глазами. — Вы не понимаете причин внезапного нашего недоверия — нет, полного неверия? Неужели нам следует объяснять, почему предательство…
— Вы зашли слишком далеко, — сказала Кругхева, и Танакалиан заметил на ее устах слабую улыбку. Деталь, заставившая его затаить дыхание. Кажется, улыбка вызвала схожий эффект и в болкандийских вельможах: Рева побледнел, а Авальт схватился рукой за меч.
— Что, — прохрипел канцлер, — всё это значит?
— Вы описали местную историю бесконечных измен и нескончаемого предательства, столь присущего вашим натурам, а потом изобразили ужас и негодование по поводу так называемой измены хундрилов. Ваши протесты мелодраматичны, сиры. Фальшивы в крайней своей несдержанности. Я начинаю видеть в Болкандо змею, восхищенную ловкостью своего раздвоенного жала. — Она помолчала, потом продолжила в потрясенной тишине: — Когда я поманила вас видимостью собственной глупости, сиры, вы поползли вперед, радуясь и злобясь. Так кто тут самый большой глупец?
Танакалиан невольно отдал должное этим мужчинам: они оправились очень быстро.
Помолчав еще немного, Кругхева сказала более спокойным тоном: — Сиры, я знаю Вождя Войны Желча уже довольно давно. Во время долгого океанского плавания ни одна черта характера не останется скрытой. Вы уверяли меня в необычайности Серых Шлемов, тем самым показав, что плохо оценили хундрилов. Горячие Слезы, сиры, на деле воинский культ, до глубины души преданный легендарному военачальнику. Этот военачальник, Колтейн, был столь велик и честен, что заслужил уважение не только союзников, но даже заклятых врагов. Таких, как хундрилы. — Она помедлила. — Поэтому я уверена, что Вождя Войны и его народ спровоцировали. Я знаю, Желч наделен необычайной выдержанностью и готов сгибаться, словно юное деревце на ветру. До тех пор, пока оскорбление не потребует ответа.
Они разорили и ограбили целую округу? Эта деталь позволяет заключить, что болкандийские купцы и агенты короля пытались обманывать хундрилов, безудержно повышая цены на все потребное. Более того, вы говорите, они вырвались из поселения. Что за поселение такое, если из него нужно вырываться с боем?! Значит, оно было под осадой. Я подтверждаю союз между хундрилами Горячих Слез и Серыми Шлемами. Если вы решили стать нам врагами, сиры — понимайте, что мы находимся в состоянии войны. Идите к бригаде, Покоритель. Тактика с несомненностью требует от нас сначала истребить ваши силы здесь, а потом вторгнуться в королевство.
При всех своих сомнениях, подозрениях и даже страхах в этот миг Танакалиан не мог сдержать гордости; видя, как поразили ее слова канцлера и покорителя, он ощущал дикарский восторг. «В игры решили играть, да? Хундрилы могли ужалить вас, но Серые Шлемы будут рвать и терзать».
Они не могли назвать слова Кругхевы блефом, ибо это не был блеф, и оба вельможи всё хорошо поняли. Они не решатся вступить в войну — ни здесь, с Напастью, ни даже с Горячими Слезами. Дураки перехитрили сами себя, и жестоко перехитрили. Сейчас начнется новый, безнадежный торг, но позиции, еще недавно казавшиеся одинаковыми, стали неравными. «В конце концов, друзья мои, вы можете столкнуться с двумя озлобленными, не готовыми сдерживаться армиями. Вы уже трясетесь от ужаса.
Погодите, вы еще не встречали Охотников за Костями».
Он проследил, как, торопливо выпалив заверения в желании закончить дело миром, канцлер и покоритель ретировались вниз по склону — они даже не влезли в нелепые портшезы. Рабы бежали следом беспорядочной толпой.
Кругхева за его плечом вздохнула и сказала: — Кажется мне, сир, что в Болкандо ожидали от хундрилов мелких пакостей, думали, что они не выйдут за пределы поселения. Что их будет легко сдержать, а то и вытеснить в Пустоши. Поэтому они считали: и нас можно будет изолировать и сделать что вздумается.
— Значит, с самого начала планировалась засада?
— Или угроза нападения, чтобы выторговать новые уступки.
— Ну, — сказал Танакалиан, — если хундрилы не готовы оставаться на месте или уходить к Пустошам, остается одно направление. К нам.
Женщина кивнула. — Как зазубренное копье. Желч поведет свой народ в самое сердце королевства. — Она покатала плечами. Захрустели кожа и звенья кольчуги. — Надежный Щит, сообщите командирам легионов: мы выходим за два звона до рассвета…
— Даже если болкандийский эскорт увяжется за нами?
Она оскалила зубы: — Вы оценивали их отряды, сир? Они даже голыми за нами не успеют. Один обоз втрое больше числа бойцов в колоннах. Это, — подчеркнула она, — армия, не привыкшая к походам куда бы то ни было.
Она отправилась вслед делегатам Болкандо, намереваясь добить их, превратить блестящие кинжалы в уродливые комки свинца.
Танакалиан же вернулся в лагерь.
Насекомые сводили с ума; из зарослей доносились крики речных птиц.

* * *

Дождь хлестал, сделав мир серым и превратив каменистую дорогу в пенящийся поток. Высокие черные стволы появлялись вокруг и тут же пропадали за полотнищами дождя. Яни Товис осторожно вела коня по опасной тропе. Навощенный плащ прилип к доспехам, капюшон облепил шлем. Два дня и три ночи такого — и она промерзла, промокла до костей. Она свернула с Дороги Городов в пяти лигах от Дреша, направляясь на север, туда, где оставила свой народ; она отмеряла лигу за лигой по лесу, и путь успел ее сильно утомить. Спуск на берег был также путешествием в прошлое. Надежды цивилизации стали блеклыми тенями за спиной. Лоскутки ровных полян, окруженные завалами срубленных деревьев, подсеченными кустами и пеньками; тройные колеи на лесных просеках; мусор старых лагерей, груды пепла, канавы для обжига угля… следы алчного голода вечно нуждающихся дрешцев.
Как и на островах каттеров, здесь всюду маячило отчаяние. Она проезжала брошенные лагеря лесорубов и видела следы эрозии — глубокие овраги с каменистыми днищами прорезают каждую прогалину. В Дреше, написав прошение об отставке, она заметила нервозность солдат гарнизона. Королевский декрет, запретивший порубки, вызвал череду мятежей — почти все богатство города шло из лесов, и хотя запрет был временным (посланники короля должны были изобрести новую, не расточительную систему лесопользования), паника повисла над улицами города.
Яни Товис не удивилась, узнав, что король Теол решил бросить вызов старым принципам и практикам Летера, но она подозревала: вскоре он заметит, что голос разумения одиноко повисает в воздухе. Даже здравый смысл становится врагом собирателей будущего урожая. Зверь, называемый цивилизацией, всегда бежит вперед и, улучшая мир нынешний, пожирает мир грядущий. Ужасающая правда в том, что человек способен даже собственных детей принести в жертву ради немедленных благ. Да, так было и так будет. Мечтатели первыми поворачиваются спиной к исторической истине. Короля Теола сметут на обочину, он утонет в неумолимом приливе неограниченного роста. Никому не дано встать между обжорой и праздничным столом.
Она желала ему удачи и думала, что его ждет провал.
Дождь стал ливнем, когда она оставила позади вырубки, выбрав тропу, проложенную мигрировавшими через девственные леса бизонами. Грязь в давних следах кишела пиявками; ей что ни звон приходилось спешиваться и отдирать черно — бурых тварей от каждой из лошадиных ног. Наконец тропа пошла вниз, в распадок, оказавшийся топким солончаком. Досаждавшие пиявки сразу перестали попадаться на пути.
Она видела следы давно заброшенных селений — возможно, здесь обитали остатки трясов, а возможно, какие-то забытые народы. Горбы круглых хижин заросли виноградными лозами. Она замечала на самых древних стволах лики, вырезанные давно обратившейся в гниль рукой. Деревянные лица покрылись черной слизью, мхом и бугорками мерзких на вид грибов. Яни остановила коня перед одним из изображений и долго всматривалась сквозь пелену ливня. Казалось, нет лучшего символа для непостоянства. Тупое выражение лица, горестные ямы, когда-то бывшие глазами… видение преследовало ее еще долго после того, как руины поселка остались за спиной.
Затем тропа вывела на дорогу между двумя деревнями трясов.
Ливень стал потопом, по капюшону громко и сердито стучали капли, струйки воды мешали видеть даже прямо перед собой.
Конь внезапно встал. Она подняла голову, увидела загородившего тропу одинокого всадника.
Он казался скульптурой, высеченной из водяных струй. — Слушай, — бросила она громко и до неожиданного грубо. — Ты взаправду вообразил, что можешь идти за нами, брат?
Йедан Дерриг не ответил. Типичное его упрямство.
Ей захотелось проклясть его, но она понимала: всё бесполезно. — Ты убил ведьм и ведунов. Стяжки и Сквиш недостаточно. Ты понимаешь, ЧТО навлек на меня, Йедан?
Услышав ее слова, он выпрямился в седле. Даже в таком сумраке она видела, как скрежещет он зубами, прежде чем ответить: — Ты не можешь. Ты не должна. Сестра, совершай путешествие по путям смертных.
— Да, ведь только по таким и можешь странствовать ты, изгнанник.
Он закачал головой: — Дорога, которую ты ищешь — только обещание. Никто ее не испытывал. Обещание, Яни Товис. Ты рискнешь жизням людей ради такого?
— Ты мне не оставил выбора.
— Выбери путь смертных, ведь это в твоей власти. На восток от Синей Розы, через море…
Ей захотелось закричать. Но она лишь оскалила зубы. — Ты чертов дурак, Йедан. Видел стоянку нашего… моего народа? Население целого острова — старые заключенные и их семьи, купцы и разносчики, душегубы и пираты — все присоединились к нам! Даже без трясов в лагере почти десять тысяч беженцев — летерийцев! Что мне с ними делать? Чем кормить?
— Ты за них не отвечаешь, Полутьма. Разгони их — острова почти скрылись под водой. Это кризис короля Теола, кризис Летера.
— Ты забыл, — рявкнула она, — что Вторая Дева провозгласила независимость. И меня сделали королевой. Едва сойдя на берег, мы станем захватчиками.
Он склонил голову набок. — Говорят, король — человек понимающий…
— Он, может, и поймет. А как насчет остальных? Мы будем пересекать чужие земли, мы будем просить еды и воды, и когда голод охватит души, просьбы станут требованиями. Северные территории не оправились от Эдурской войны, поля не паханы. Там, где высвобождалось волшебство, кишат кошмарные чудища и растут ядовитые травы! Я не напущу на жалких подданных короля Теола пятнадцать тысяч отчаявшихся скитальцев!
— Так возьми меня назад. Я тебе нужен…
— Не могу! Ты Убийца Ведьм! Тебя порвут на кусочки!
— Тогда найди достойного — найди себе короля…
— Йедан Дерриг, прочь с дороги. Я больше с тобой не говорю.
Он натянул поводья и пропустил ее. — Тропа смертных, сестра. Прошу.
Проезжая, она подняла скованную перчаткой руку, как бы желая его ударить, но тут же опустила ее и пришпорила коня. Тяжелый взгляд в спину — этого недостаточно, чтобы заставить ее обернуться. Вес его осуждения надавил на плечи. К собственному удивлению, она поняла, что уже ощущала такое. Может, в детстве… да, некоторые черты характера не стираются даже за десятки лет. Мысль заставила ее чувствовать себя еще более жалкой.
Вскоре она почуяла кислый запах умирающих под ливнем костров.
«Мой народ, мое королевство. Я дома».

* * *

Краткость и Сласть сели на утопленное в почве бревно, отмечавшее линию высокого прилива, опустили босые ноги в теплую на отмели морскую воду. Есть мнение, что чудесная, волшебная смесь свежей дождевой и соленой морской воды излечивает все виды заболеваний ног, даже последствия неправильного выбора, который заставил ноги шагать в неправильную сторону. Разумеется, жизнь дело непростое — вы не можете излечиться от того, что еще не сделали. Но попробовать стоит.
— К тому же, — сказала Краткость, и темные волосы зашевелились над круглыми щеками, — если бы не голосование наше с тобой, могли бы уже сплавать к ближней таверне. Прямо сейчас.
— Понадеявшись, что в бочках еще пиво осталось, — поддакнула Сласть.
— Милочка, на остров налетел битый лед. Может быть, там не все пропало, может быть, много чего осталось, но кто захочет рисковать дыханием? — Она вытащила из укромного кармашка плаща палочку намокшего ржавого листа, сунула за щеку. — Зато теперь у нас есть Королева и правительство…
— Разделенное правительство, Краткость. Трясы на одной стороне, фортяшники на другой, а Королева растопырилась посредине — я каждую ночь слышу, как у нее кости трещат. Все, что мы получили — это тупик, и это долго не продолжится.
— Ну, с двумя остатними ведьмами трясы только и могут, что грозить нам костлявым кулачком. — Сласть подергала ногами, но пошедшие было волны мигом пропали под ударами дождевых струй. — Скоро нам придется уходить. Нужно перетянуть Королеву на нашу сторону. Мы с тобой, Крака, мы должны повести всех к Королю Теолу, предложить умную схему расселения, и чтоб нам даровали не меньше трех сундуков с монетой.
— Один для тебя другой для меня, третий для казны Полутьмы.
— В точности.
— Думаешь, она согласится?
— Почему нет? Мы же не можем оставаться на гнилом берегу, верно?
— Очень верно. Она ведь спасла нас от утопления, так? Нет смысла топить нас теперь в бесконечной струе Странника. Пятки фента, что за унылое местечко!
— Знаешь, — сказала, помолчав, Сласть, — мы с тобой можем просто их бросить. Самим пуститься в Летерас. Как думаешь, много ли времени понадобится, чтобы разбогатеть?
Краткость качала головой. — Нас узнают, дорогуша. Хуже того, такую схему второй раз не провернешь, все сразу поймут, в чем дело.
— Ба! Раз в пять лет можно найти новую толпу дураков с деньгами. Готовых от них избавиться.
— Может. Но я о другом говорю. О начальстве. Не хочу второго ареста. Новое обвинение нас приведет на Топляки. Наверняка.
Сласть содрогнулась. — Тут ты права. Ладно, тогда станем честными политиками, полезем по… э… лестнице мирской власти. Будем тибрить и жульничать по закону.
Краткость пососала палочку, кивнула: — Мы сможем. Популярность, соревнование. Мы разделим соперников по Мнимой Ассамблее. Ты спишь с половиной, я с другой половиной, мы делаем вид, что враждуем. Создаем два лагеря. Нас обеих выбирают в полномочные представители при дворе Королевы.
— И тут мы овладеваем бутылочным горлышком.
— Информация и богатство, да, да. Вверх и вниз. Ни одна из сторон не знает ничего, кроме того, что мы им рассказываем.
— Точно. Так мы раньше брокеров разводили. Точно так.
— Да, только еще круче.
— Но всё с улыбкой.
— Всегда и всё с улыбкой, дорогуша.

* * *

Яни Товис въехала в лагерь. Вонь. Грязь. Фигуры бродят туда и сюда под дождем. Мелководье побурело от мусора и отбросов. Еды не хватает. Баркасы осели, чуть шевелятся на волнах.
«Путь смертных». Полутьма покачала головой.
На обращая внимания на множество глаз, она проехала по убогому городку, достигнув Шатра Ведьм. Спешилась, перешагнула дренажную канавку и согнулась, пролезая под полог.
— Мы в бяде, — каркнула Сквиш из дальнего угла. — Люди болеют, а у нас трав нету и ничево нету. — Она зловеще уставилась на Полутьму.
Сидевшая рядом Стяжка пошамкала деснами и сказала: — Чо ты намерена делать, Кралева? Прежде чем все помрут?
Яни не колебалась с ответом: — Мы должны уехать. Но не по тропе смертных.
Можно ли потрясти двух старух?
Кажется, она смогла.
— Во мне Королевская Кровь, — продолжала Полутьма. — Я открою Дорогу в Галлан. — Она поглядела сверху вниз на раззявивших рты ведьм. — К Темному Берегу. Я забираю вас домой.

* * *

Ему хотелось бы вспомнить свое имя. Он мечтал о способности понимания.
Как могла столь разнородная группа людей оказаться бредущей по разоренной стране? Наступил конец света? Они — последние, оставшиеся в мире?
Нет, не совсем, не вполне верно. Ни один из его бранящихся и рычащих друг на дружку спутников не выражает желания оглянуться на свои следы; а вот его внимание все чаще притягивает мутный горизонт за спиной.
Кто-то там есть.
Кто-то их преследует.
Если бы он осознал все важное, было бы меньше причин для страха. Он мог бы даже понять, что знает преследователя. Мог обрести мгновение покоя.
Но все смотрят вперед, словно нет иного выбора, словно они не могут иначе. Сооружение, к которому они направились — кажется, уже недели назад — наконец приблизилось. Его громадность смеялась над чувствами расстояния и перспективы, и оценить длину пройденного пути было невозможно. Он заподозрил, что обманывает и ощущение времени, что остальные меряют дорогу совсем иными способами — разве он не дух? Он способен лишь проникать в того или другого, словно тень. Он не ощущает тяжести их шагов. Даже их страдания ему недоступны.
Если думать рационально, разве не ему подобает ощущать время компактным, невесомо — легким? Откуда же душевная мука? Утомление? Лихорадочное чувство, будто он ползет как улитка, желание проникать в тело, в другое, и так по кругу? Когда он впервые пробудился среди них, ощутил себя благословленным. Ныне же чувствует себя взятым в плен.
Сооружение вонзалось в безжалостно — голубое небо. Серое и черное, покрытое вырезанной чешуей, опоясанное паутиной трещин и пятнами ржи. Башня, создание невообразимого мастерства. Вначале она казалась обломками, нависшим над головами гнилым зубом, потерявшим форму после столетий небрежения. Близкое расстояние изменило перспективу. Но даже сейчас… на обширной равнине подножия не видно ни одного следа поселений, ни старых борозд от плуга, ни дорог, ни тропинок.
Они уже могут различить природу монумента. Может быть, в тысячу саженей высотой — он стоит одиноко, с пустыми очами, дракон из камня, балансирующий на задних лапах и завитках хвоста. Одна из передних лап вонзила когти в грунт; вторая лапа поднята и чуть отведена, словно тварь сметает с пути врага. Даже задние лапы расположены несимметрично, они напряжены, мышцы сжаты…
Ни один настоящий дракон не мог бы поспорить с этим величиной; однако, когда они подошли ближе — подавленные размерами, онемевшие — увидели массу мелких достоверных деталей. Отсвет завитков на каждой чешуйке, чуть припорошенных пылью; черные складки кожи у когтей, когтей толщиной в два человеческих роста, отполированных, хотя и покрывшихся сколами и выбоинами. Они видят складки на шкуре, издали казавшиеся трещинами, видят напряженные и обвисшие мускулы, жилы кровеносных сосудов в арках сложенных крыльев. Зернистая дымка скрывает сооружение на уровне груди, словно там повисло кольцо пыли.
— Нет, — шепнут Таксилиан, — кольцо движется… вращается по кругу, по кругу… видите?
— Волшебство, — сказала странно равнодушным тоном Вздох.
— Словно миллион лун, окруживших мертвое солнце, — заметил Раутос. — Бесчисленные безжизненные миры, каждый не больше песчинки — говоришь, Вздох, их держит волшебство? Уверена?
— Что же еще? — пренебрежительно бросила та. — Только это от тебя и слышим. Теории. Насчет того и сего. Как будто объяснения что-то значат. Что тебе в знании, жирный олух?
— Оно гасит пожар в душе, ведьма.
— Огонь — причина жизни.
— Если он не сжигает тебя.
— Ох, хватит вам, — застонала Асана.
Вздох рывком повернулась к ней: — Я хочу тебя утопить. Мне даже воды не потребуется. Воспользуюсь песком. Буду держать под песком, ощущать каждый рывок, каждое содрогание…
— Это не просто статуя, — заявил Таксилиан.
— Кто-то обстругал гору, — буркнул Наппет. — Бессмыслица. Дурацкая, бесполезная. Мы шли целые дни — ради этого? Глупо. Я хочу запинать тебя до крови, Таксилиан. Ты зря потратил мое время.
— Потратил твое время? Ну, Наппет, чем другим ты намерен был заняться?
— Нам нужна вода. А теперь что, мы намерены умереть тут, пялясь на глыбу камня? — Наппет поднял покрытый шрамами кулак. — Если я тебя убью, сможем напиться крови. Это нас хоть на время поддержит.
— А я убью тебя, — сказал Раутос. — Ты будешь умирать в мучительной боли.
— Что ты знаешь об этом? Мы поджарим тебя, выпьем растекшийся жир.
— Это не просто статуя, — повторил Таксилиан.
Последний, который говорил очень редко, удивил всех, раскрыв рот: — Ты прав. Он был живым когда-то, этот дракон.
Шеб фыркнул: — Спаси нас Странник, ты же идиот. Эта штука была всего лишь горой.
— Это не была гора, — настаивал Последний, хмуря лоб. — Здесь нет гор и никогда не было. Все видят. Нет, он был живым.
— Думаю, он прав, — согласился Таксилиан, — но не так, как ты понял, Шеб. Это построили и потом в нем жили. — Он простер руки. — Это город. И я намерен найти путь внутрь.
Духу, нависавшему над ними, качавшемуся туда и сюда, нетерпеливому и испуганному, встревоженному и возбужденному, хотелось закричать от радости. Будь у него голос, он так и сделал бы.
— Город? — Шеб долго смотрел на Таксилиана, потом сплюнул. — Но покинутый, верно? Мертвый, верно?
— Я бы сказал именно так, — ответил Таксилиан. — Давно мертвый.
— Значит, — Шеб облизнулся, — там может быть … добыча. Забытые сокровища… в конце концов, кто еще сюда приходил? Пустоши обещают лишь смерть. Все это знают. Наверное, мы первые люди, увидевшие…
— Кроме обитателей, — пробормотал Раутос. — Таксилиан, ты видишь путь внутрь?
— Нет, пока нет. Но мы что-нибудь найдем, уверен.
Вздох выскочила и преградила всем дорогу: — Это место проклято. Не чуете? Оно не принадлежит людям — людям вроде меня и вас. Мы не принадлежим ему. Слушайте же! Войдя внутрь, мы никогда не выйдем!
Асана заскулила и попятилась. — Мне он тоже не нравится. Надо поскорее уйти, как она сказала.
— Не можем! — рявкнул Шеб. — Нам нужна вода! Как, вы думали, мог выжить здесь такой большой город? Он стоит на источнике воды…
— Которая высохла и вот почему они ушли!
— Высохла, да, быть может. Для десяти тысяч жаждущих душ. Не для семи. И кто знает, как долго… вы не понимаете: если не найдем здесь воду, погибнем.
Дух был немало озадачен такими словами. Они нашли источник всего два дня назад. У всех есть бурдюки, и в каждом плещется… Только вот он не помнит, где они нашли бурдюки. Может, всегда несли? А что насчет широких шляп, защищающих их от яркого горячего солнца? Посохов? Оплетенного веревками ящика писца, что есть у Таксилиана? Складня Раутоса, на котором вычерчена карта? В плаще Вздох есть зашитые карманы, и в каждом Плитка. У Наппета вместо пояса плетеный ремень — костолом. У Шеба — россыпь кинжалов. Асана тащит веретено и груду спутанной пряжи, из которой делает изящные кружева. У Последнего есть котелок и тренога для костра, серп и коллекция кухонных ножей… Откуда, принялся гадать, замирая от ужаса, дух, появились все эти вещи?
— Ни еды, ни воды, — говорил Наппет. — Шеб прав. Но, что еще важнее, найдя дверь, мы сможем за нею обороняться.
Слова его повисли в наступившей тишине, медленно поднимаясь, словно мелкая пыль — дух видел слова, теряющие форму, но не смысл, порядок звуков, но не страшное значение. Да, Наппет высказал тайное знание. Слова, вырезанные ужасом на их душах.
Кто-то за ними охотится.
Асана начала рыдать — тихо, захлебываясь слезами.
Руки Шеба сжались в кулаки. Он уставился на нее.
А Наппет повернулся к Последнему и задумчиво разглядывал здоровяка. — Знаю, — сказал он, — ты тупоголовый фермер, Последний, но выглядишь сильным. Сможешь держать меч? Если нам придется поставить кого-то у входа — ты сможешь продержаться?
Мужчина нахмурился, отвечая: — Может, я никогда мечом не пользовался, но никто мимо не пройдет. Клянусь. Мимо меня никто не пройдет.
А Наппет уже держал меч в ножнах, который и вручил Последнему.
Дух задрожал, увидев оружие. Он знал его — и не знал. Необычное, пугающее оружие. Он смотрел, как Последний вынимает клинок из ножен: односторонняя заточка, темное, пятнистое железо, острие утяжелено и немного изогнуто. Бегущая по клинку узкая выемка подобна черному разрезу, кошмарной щели в саму Бездну. Он воняет смертью… всё это оружие — ужасный инструмент разрушения…
Последний взвесил меч в руке. — Я предпочел бы копье, — заявил он.
— Мы не любим копья, — зашипел Наппет. — Не так ли?
— Да, — хором отозвались остальные.
Лоб Последнего наморщился еще сильнее. — Я тоже. Не знаю, почему я… я… захотел копье. Думаю, черт в ухо нашептал. — Он сделал охранительный жест.
Шеб сплюнул, чтобы скрепить защиту.
— Мы не любим копья, — шепнул Раутос. — Они… опасны.
Призрак согласился. Лишенный плоти, он тем не менее дрожит и чувствует холод. Было копье в его прошлом, да? Может… Страшная вещь, стремящаяся ударить в грудь, в легкое, распоровшее мышцы руки. Содрогания ударов, стоны костей… он делает шаг назад, еще шаг… Боги, он не любит копья!
— Идемте, — сказал Таксилиан. — Пора искать путь внутрь.
Путь внутрь есть. Дух знал это. Путь внутрь есть всегда. Вызов в том, чтобы его найти, увидеть и понять, что это путь. Важнейшие двери вечно скрыты, замаскированы, кажутся чем-то совсем иным. Важнейшие двери открываются лишь в одну сторону; едва ты проходишь, они закрываются, подняв тучу пыли, и пыль щекочет затылок. Снова их не открыть.
Такова дверь, которую он ищет, понял дух.
Не поджидает ли она в мертвом городе?
Скоро он узнает. Прежде чем ловец отыщет его — отыщет их всех. «Носитель Копья, убийца. Тот, Кто не отступает, Кто смеется в тишине, Кто не дрогнет… нет, он не закончил играть с нами, со мной, с нами, со мной.
Нужно найти дверь.
Мой путь внутрь».
Они подошли к передней лапе дракона, к когтям, к громадным толстым колоннам из мрамора, глубоко вонзенным в твердую почву. Вокруг основания повсюду видны трещины, провалы, земля кажется зыбкой. Раутос хмыкнул и присел, засунув пальцы в одну из трещин. — Глубоко, — пробурчал он. — Город проседает, а значит, вода внизу действительно высосана.
Таксилиан покачивал головой, изучая массивную башню — переднюю лапу. — Слишком большая, — шепнул он. — Она одна стоит полдюжины эрлийских шпилей… если она действительно полая, может вместить тысячу обитателей.
— И все же, — отозвался Раутос, подходя к нему, — погляди на мастерство, на гений скульптора. Видел ли ты прежде такое искусство, такой масштаб, Таксилиан?
— Нет, это превосходит… превосходит всё.
Шеб ступил в тень между когтями и пропал из вида.
Они не замечали ни лестниц, ни дверных проемов или пандусов; выше не было видно окон или ниш.
— Он кажется самодостаточным, — сказал Таксилиан. — Заметили? Нет признаков ферм или пастбищ.
— Ничто не пережило период небрежения, — ответил Раутос. — Насколько мы можем судить, ему может быть сто тысяч лет.
— Это меня удивило бы… да, поверхность выветрена, стерта, но будь он таким старым, как ты сказал — остался бы лишь бесформенный горб, гигантский термитник.
— Уверен?
— Нет, — признался Таксилиан. — Но помню, как однажды в Эрлитане, в скриптории, видел карту времен Первой Империи. Она показывает линию рваных холмов неподалеку от города. Словно позвоночник, пролегший вдоль побережья. Тут и там высокие скалы. Ну, эти холмы до сих пор там, хотя уже не такие высокие, как на карте.
— И насколько стара карта?
Таксилиан пожал плечами: — Двадцать тысяч лет? Пятьдесят? Пять? Ученые делают карьеру, не соглашаясь между собой.
— Карта была на коже? Никакая кожа, разумеется, не выдержит и пяти тысяч лет…
— Да, кожа, но отделанная загадочным способом. Ее нашли в запечатанном воском контейнере. Семь Городов — по большей части пустыня. Без влаги ничто не гниет. Только усыхает, съеживается. — Он махнул рукой в сторону каменного фасада. — В любом случае он должен был выветриться гораздо сильнее, если фермы пропали от времени.
Раутос кивнул, соглашаясь с рассуждениями Таксилиана.
— Здесь нечисто, — сказала Вздох. — Вы войдете и вас убьют, Таксилиан. А я проклинаю сейчас твое имя, твою душу. Ты заплатишь за то, что убил меня.
Он глянул на нее и промолчал.
Раутос позвал: — Видишь ту заднюю лапу? Она единственная стоит на пьедестале.
Мужчины двинулись в том направлении.
Вздох подошла к Асане: — Сплети кокон, старуха, сделай себе укрытие. Пока не станешь гнилой шелухой. Не думай, что сможешь выбраться. Не думай, что явишься нам в блеске разноцветных крыльев. Твои надежды, Асана, твои мечты и тайны — все пустое. — Она подняла руку, тонкую как лапка паука. — Я могу так легко сокрушить…
Последний встал перед ней и оттолкнул, так что она чуть не упала. — Я устал тебя слушать, — зарычал он. — Оставь ее.
Вздох закашлялась и унеслась прочь.
— Спасибо, — сказала Асана. — Это было так… больно.
Но Последний взглянул ей прямо в глаза: — Это не место для страхов, Асана. Победи свои, да поскорее.
Стоявший поблизости Наппет заржал. — Тупой фермер не так уж туп. Но разве он от этого стал меньшим уродом?

* * *

Подойдя к задней лапе, Раутос и Таксилиан увидели, что пьедестал прямоугольный, походит на основание храма. Стена была чуть выше их голов и все еще несла слабые следы фриза, искусно сделанного бордюра. Невозможно было понять, что именно здесь изображено. И ни следа входа.
— Мы снова в затруднении, — сказал Раутос.
— Не думаю. Ты неправильно смотришь, друг. Ты ищешь перед собой. Смотришь направо и налево. Да, город подталкивает к заблуждению. Дракон манит взглянуть вверх, он же такой большой. Но… — Он ткнул пальцем.
Раутос проследил и удивленно крякнул. У основания пьедестала была полузасыпанная песком впадина. — Путь внизу.
Подошел Шеб. — Придется копать.
— Думаю, да, — согласился Таксилиан. — Зови всех, Шеб.
— Я не приму от тебя приказов. Пусть Странник поссыт на всех вас, высокородных ублюдков.
— Я не высокородный, — сказал Таксилиан.
Шеб оскалился: — Ты им притворяешься, что еще хуже. Стань тем, кем ты был, Таксилиан. Если не сможешь сам, я тебе помогу. Это я обещаю.
— У меня есть некоторые знания. Шеб, почему это тебя так пугает?
Шеб положил руку на один из кинжалов. — Не люблю выскочек, а ты таков. Думаешь, большие слова делают тебя умнее, лучше. Тебе нравится, что Раутос тебя уважает. Думаешь, он видит в тебе равного. А он просто смеется, Таксилиан. Ты для него домашняя собачонка.
— Вот так мыслят летерийцы, — вздохнул Раутос. — Это и держит их на месте. Вверх, вниз — даже люди, говорящие, будто презирают систему, делают все, чтобы сохранить свое положение.
Таксилиан вздохнул в ответ: — Я это понимаю, Раутос. Стабильность помогает тебе помнить, кто ты есть. Говорит, что у тебя есть законное место в обществе, пусть и плохое.
— Послушайте их, двух говноедов.
Подошли остальные. Таксилиан показал на впадину: — Мы думаем, что нашли вход. Но придется копать.
Последний вышел вперед, в руках его была лопата. — Начну.
Призрак повис над ними, ожидая. На западе солнце уходило за тусклую полосу горизонта. Когда Последнему потребовался отдых, его место занял Таксилиан, затем Наппет, затем Шеб. Раутос тоже попробовал копать, но к тому времени яма была глубокой, он с трудом спустился, а бросать лопатой землю за край и вовсе не сумел. Шеб не стал терпеть его беспомощную возню, прорычав, чтобы он вылезал и оставил работу низкорожденным, знающим это дело. Последний и Таксилиан помогли Раутосу вылезти из ямы.
В сумраке было видно, что они раскопали основание — большие, сложенные без раствора блоки.
Недавний разговор растревожил духа, хотя он не понимал, чем именно. Он ведь давно забыл о подобных глупостях. Игры общественного положения, столь горькие и саморазрушительные — какая потеря времени и энергии, проклятие людей, способных глядеть вовне, но не внутрь. Не это ли мера разума? Неужели несчастные жертвы всего лишь глупы, неспособны к интроспекции, к честному суждению о себе? Или это качество низкого интеллекта, заставляющее носителя инстинктивно избегать слишком многого и слишком беспокоящего знания о себе самом?
Да, именно мысль о самообмане делает его странно беспокойным, открытым, ранимым. Он же может видеть самую суть. Когда истинная личность — чудовище, кто не захочет спрятаться от нее? Кто не убежит, едва завидев ее поблизости? Кто захочет учуять ее, ощутить дыхание? Да, даже дикий зверь понимает, что не нужно познавать себя слишком хорошо.
— Я дошел до пола, — провозгласил выпрямивший спину Шеб. Когда все сгрудились на обрывистом крае, он рявкнул: — Держитесь подальше, дурачье! Хотите меня похоронить?
— Это искушение, — сказал Наппет. — Но тогда нам придется откапывать твой мерзкий труп.
Лопата заскребла по камням. Вскоре Шеб сказал: — Вижу перед собой арку входа. Низкая, но широкая. Ступеней нет, просто пандус.
«Да», — подумал дух, — «так и должно быть».
Шебу не хотелось передавать лопату другим — не сейчас, когда он уже видит вход. Он копал быстро, постанывая с каждым броском тяжелого сырого песка. — Я чую воду, — пропыхтел он. — Неужели тоннель залит… но мы хотя бы не умрем от жажды.
— Я туда не пойду, — заявила Вздох, — если в тоннеле вода. Не пойду. Вы все утонете.
Сход вел вниз на протяжении шести или семи шагов, так что Шеб утомился. Наппет заменил его и вскоре, едва темнота сгустилась за спинами, лопата проникла в пустоту. Они пробились…
Тоннель сочился влагой, воздух отдавал сладковатой плесенью и чем-то еще более неприятным. Под ногами было скользко — слой воды глубиной не более чем в палец. Царила абсолютная тьма.
Все зажгли фонари. Видя это, призрак снова испугался. Как и в предыдущих случаях, вроде внезапного появления лопаты, он что-то важное упустил — ведь вещи не могут просто возникать из ничего, когда они нужны. Реальность так не работает. Нет, это он, должно быть, слеп к некоторым вещам, проклят избирательностью зрения, видит лишь то, что нужно сейчас, что важно в данный момент. Он вдруг сообразил: группу может сопровождать целый фургон припасов. У них могут быть слуги. Охранники. Армия. Подлинный мир, понял он с содроганием, вовсе не таков, каким он его видит от мгновения к мгновению. Подлинный мир непознаваем. Он подумал, что сейчас завоет. Он подумал, что готов дать голос ужасу перед отвратительными откровениями. Ведь… если мир действительно непознаваем, им управляют неведомые силы, и как он может защититься от них?
Он замер, не способный двигаться. Потом группа спустилась в тоннель и его поразило новое открытие — цепи потянули его в яму, потащили — вопящего — в проход.
Он не свободен.
Он привязан к жизням странных людей, и ни один не знает даже, что он существует. Он их раб, столь бесполезный, что ему не дали голоса, тела, идентичности за пределами нынешней насмешки над «я» — и долго ли протянет такая сущность, если ее никто не видит? Если даже каменные стены и слизистая вода не знают о его прибытии?
Не таковы ли мучения всех духов?
Эта возможность показалась столь ужасной, столь отвратительной, что он задрожал. За что смертная душа может заслужить вечную кару? Какое великое преступление сделало наказанием саму жизнь? Или это лишь его особенная участь? Какой бог или богиня были так жестоки, настолько лишены милосердия?
При этой мысли он, волочившийся вслед хозяевам, ощутил прилив ярости. Вспышку негодования. «Какой бог решил, что наделен правом судить меня? Такая наглость непростительна никому.
Кто бы ты ни был, я найду тебя. Клянусь. Я найду тебя и зарублю. Заставлю покориться. На колени! Как ты посмел?! Как ты решаешься кого-то судить, если прячешь свое лицо? Если стираешь все следы своего бытия? Своего злотворного присутствия. Прячешься от меня, кем бы ты ни был — или кем бы ты ни была. Детская игра. Подлая игра. Предстань перед ребенком своим. Докажи правоту, докажи право судить меня.
Сделай так, и я прощу тебя.
Оставайся скрытым, обрекая мою душу на муки — и я выслежу тебя.
Выслежу и сражу».
Пандус повел кверху и достиг широкой комнаты с низким потолком.
Она была завалена трупами рептилий. Гниющими, вонючими, посреди луж густого ихора и кислой крови. Двадцать, может и больше.
К’чайн Че’малле. Строители города.
У каждого рассечено горло. Зарезаны, словно козлы на алтаре.
За ними виднелась пологая спиральная лестница. Все молчали, поодиночке пробираясь мимо жертв резни. Таксилиан повел их кверху.
Призрак видел, что Вздох помедлила, наклонилась, провела пальцем по гниющей крови.
Вложила палец в рот. И улыбнулась.

КНИГА ВТОРАЯ
Пожиратели алмазов и самоцветов

Я слышала рассказы о реке
река — такое место
где вода струится по земле
блестя под солнцем
это сказка
и сказка лживая
особенно про чистоту воды
мы знаем лучше
что вода красна как кровь
но люди любят сказки
в сказках скрыт урок
я думаю
что эта сказка говорит о нас
о реках крови
что очистятся когда-то.

«О реке», Баделле

Глава 7

Вот встали в тесный строй горячечные твари
ряды щитов, ряды пятнистых лиц
они выходят маршем изо рта
убийцы это любят
они собой горды, пускай никто не смотрит
знамена подняты, расшиты стяги
и музыка звучит как топот ног
святоши это любят
клинки начищены, гляди! — они мечтают
внести разлад в тупой, унылый мир
слепые черви ползают в грязи
летят слова любви
ныряют лебеди в глубины, а тюлени
скребутся в стены ледяной тюрьмы
все наши сны не ведают оков…

«Признания Осужденного», Банетос из Синей Розы

Странник шел по затопленному тоннелю, вспоминая тела, которые некогда плавали здесь словно бревна и медленно обращались в студень. И сейчас нога то и дело пинает невидимые кости. Темнота не обещает одиночества, истинного уединения, последнего упокоения. Темнота — всего лишь дом заблудших. Вот почему саркофаги закрывают плитами, а крипты засыпают курганами из земли и камней. Темнота — видение за сомкнутыми веками, всего лишь отрицание света, когда детали перестают быть важными.
Он мог бы найти мир по себе. Всё, что требуется — сомкнуть единственный глаз. Это должно работать. Он не понимает, почему это не работает. Жгуче — холодная вода плещется у бедер. Он приветствует дар онемения. Воздух сперт, но он привык. Ничто вроде бы не должно держать его здесь прикованным к настоящему мигу.
События разворачиваются, так много событий — и ни одно не началось от его толчка, ни одно не покорилось его воле. Гнев уступил место страху. Он отыскал алтарь, который Пернатая Ведьма освятила его именем. Он надеялся найти ее душу, ее плотную волю, всё ещё обвивающую сухожилия и кости… но ничего не нашел. Куда она ушла?
Он еще может чувствовать ее волосы в руке, безмолвное сопротивление — остатки здравого смысла сражаются за глоток воздуха, за лишнее мгновение жизни. Ладонь зудит от слабых содроганий, начавшихся, когда она наконец сдалась и впустила воду в легкие, раз, другой — словно новорожденная, вкушающая дары неведомого мира — чтобы отпрянуть, раствориться и ускользнуть угрем в темноту, в которой первым делом забываешь себя саму.
Откуда навязчивые воспоминания? Он совершил акт милосердия. Охваченная гангреной, безумная — ей оставалось недолго. Всего лишь малый толчок, вовсе не продиктованный мотивами мести или отвращения. И все же она могла проклясть его с последним сиплым выдохом.
Ее душа должна плавать в черной воде. Но Странник знал, что оказался в одиночестве. Алтарная комната не дала ему ничего, кроме уныния.
Он брел — скользкий пол тоннеля опускался с каждым шагом — ноги вдруг поскользнулись, вода охватила его грудь, сомкнулась на плечах, хлопнула по горлу. Макушка коснулась неровных камней потолка; еще миг — и он оказался под водой. В глазу защипало.
Он плыл сквозь сумрак, пока вода не стала соленой; свет, отраженный от водной глади в саженях сверху, замерцал, словно смутные полузабытые воспоминания о молниях. Он смог ощутить тяжелые удары буйных потоков и понял, что наверху действительно ярится шторм. Но творящееся под потолком мира не повлияет на него здесь, внизу. Он идет по дну океана, вздымает вековой ил.
Здесь нет гниения; все, что не раздавило в пыль неистовое давление пучины, издавна лежит под одноцветным покрывалом ила, словно мебель в громадной покинутой комнате. Это королевство навевает ужас. Время забыло путь, заблудилось, пока бесконечный дождь обломков не прибил его вниз, не поставил на колени. Не похоронил. Все и вся могут удостоиться такой же участи. Угроза, риск весьма реальны. Ни одно разумное существо не выдержит долгого пребывания здесь, где вечно звучит жуткая мелодия тщеты.
Он заметил, что идет мимо большого скелета: покосившиеся кривые ребра поднимаются по сторонам колоннадой храма, рухнувшего под собственной тяжестью. Он пересек неровную линию валунов — позвонков чудовища. Четыре лопатки стали широкой платформой, от них, словно поваленные столбы, отходили до нелепого длинные кости. В такой темноте он мог лишь вообразить очертания чудовищного черепа. Да, вот еще храм, иного рода. Драгоценное хранилище самости, пространство, желающее быть занятым, существование, требующее знаний о себе.
Мысль понравилась Страннику. Сколь тонкие самообманы собирают воедино кости души! Он миновал последнюю лопатку, заметив следы перелома. Кость походит на громадное разбитое блюдо.
Оказавшись у черепа, Странник увидел: одна из орбит раздроблена, длинное перекошенное рыло полно выбитых зубов. Старший Бог помедлил, изучая повреждения. Он не мог вообразить, что это за зверь; он подозревал, что это дитя глубоких течений, пловец давно минувших эпох, так и не понявший, что время его ушло. Он подумал: не был ли удар — ударом милосердия?
Ах, но разве может он бороться со свой натурой? Большинство его толчков имели фатальные последствия, это правда. Побуждений у него много, и милосердие не числится в самых последних. Ощущение волос под рукой… да, это выпрыгнула совесть, это трепет раскаяния. Ничего. Пройдет.
Он пошел дальше, зная, что находится на верном пути.
Есть места, которые можно найти лишь по приглашению, по сомнительной любезности сил, их сотворивших, придавших форму. Преграды презирают желания и жажду большинства искателей. Но он давно, очень давно изучил тайные тропы. Ему не нужно приглашений; ни одна сила не устоит перед его алчбой.
Тусклый свет башни показался раньше ее очертаний; он вздрогнул, когда насмешливое око заплясало в сумраке. Течения набросились на него, ударяя по телу словно бы в безнадежных попытках сбить с пути. Ил взвился, желая его ослепить. Но он устремил взгляд на зовущий огонек — и вскоре различил и приземистый дом, и черные кривые сучья деревьев во дворе, и низкие каменные стены.
У башни Азата скопились залежи ила. Курганы во дворе оказались полуразрытыми; корни накренившихся деревьев торчали наружу. Ступая по качающимся плитам дорожки, Странник видел кости, рассыпанные вокруг провалившихся могильников. Да, они наконец-то сбежали из тюрьмы, но смерть пришла за ними раньше. Терпение — рок долгоживущих. Оно способно погрузить потерявшую счет годам жертву в спячку, пока не истлеет плоть, пока не отвалится череп.
Он дошел до двери. Потянул, открыв.
Потоки из узкого коридора овеяли его, теплые словно слезы. Едва портал закрылся за спиной, Странник сделал жест. В следующий миг он стоял на сухом полу. В воздухе висело тонкое облачко дровяного дыма. По коридору плыл, приближаясь, огонек фонаря.
Облаченная в домотканую одежду фигура заставила Странника содрогнуться. Воспоминания взвихрились мутным илом; он словно на мгновение ослеп. Тощий Форкрул Ассейл горбился, словно доказательства и улики правосудия согнули его, сломали спину. Бледное лицо стало сборищем морщин, оно походило на мятую кожу. Измученные глаза лишь на миг впились в Странника. Затем Ассейл сделал шаг в сторону. — Огонь и вино ждут тебя, Эрастрас. Входи, ты знаешь дорогу.
Они прошли в двойную дверь на пересечении коридоров, в сухое тепло комнаты очага. Ассейл указал рукой на столик у стены, а сам подковылял к креслу около камина. Не принимая приглашения выпить — пока что — Странник подошел к другому креслу и уселся.
Они сидели и смотрели друг на друга.
— Ты малость поизносился, — сказал Ассейл, — с последней нашей встречи…
— Хохот Бездны, Сетч! Ты сам себя давно видел?
— Забытым не подобает жаловаться. — Хозяин поднял хрустальный кубок, поднес к лицу, созерцая мерцающий свет, запертый в янтаре вина. — Когда я гляжу на себя, вижу… угольки. Они угасают, они умирают. И это, — закончил он, — хорошо.
Ассейл выпил вино. Странник оскалился: — Жалкие слова. Но твои прятки окончились, Костяшки.
Сечул Лат улыбнулся старому титулу, и это была горькая улыбка. — Наше время утекло.
— Так было. Но ныне все возродится.
Сечул покачал головой. — Ты правильно сдался в прошлый раз…
— Это была не сдача! Меня вытеснили!
— Тебя заставили отдать то, чего ты оказался недостоин. — Мрачные глаза поднялись, захватывая взор Странника. — К чему роптать?
— Мы были союзниками!
— Да, были.
— И станем снова, Костяшки. Ты был Старшим Богом, ближе всех стоявшим к моему трону…
— К твоему Пустому Трону, да.
— Битва грядет. Слушай меня! Мы можем изгнать жалких новых богов. Мы можем утопить их в крови! — Странник подался вперед. — Боишься, что против них выйдем лишь мы двое? Уверяю, старый друг, в одиночестве мы не окажемся. — Он снова расслабился, уставился в огонь. — Твои смертные родичи, должно быть, нашли новую силу, заключили новые союзы.
Костяшки фыркнул: — Ты доверишься миру и правосудию Форкрул Ассейлов? После всего, что они с тобой сотворили?
— Я умею узнавать необходимость.
— Эрастрас, мое время подошло к концу. — Он пошевелил пальцами. — Оставляю всё на Близняшек. — Ассейл улыбнулся. — Лучший мой бросок.
— Отказываюсь верить. Ты не станешь в стороне перед грядущим. Я ничего не забыл. Помнишь силу, которой мы когда-то владели?
— Помню. Думаешь, почему я сижу здесь?
— Я хочу эту силу. Снова. И получу.
— Зачем? — спокойно спросил Костяшки. — Чего ты ищешь?
— Всего, что потерял!
— Ах, старый друг, ты не помнишь всего.
— О?
— Да. Ты забыл, что потерял в самом начале.
Повисло молчание.
Странник встал и отошел, чтобы долить вина. Вернувшись, поглядел на приятеля — Старшего сверху вниз. — Я пришел сюда, — произнес он, — не только ради тебя.
Костяшки моргнул.
— Я намерен призвать весь Клан Старших. Всех, кто выжил. Я Владыка Плиток. Они не смогут отказаться.
— Нет, — буркнул Костяшки. — Этого мы не сможем.
— Где она?
— Спит.
Странник скорчил гримасу. — Это я и так знал, Сетч.
— Сядь, Эрастрас. Прямо сейчас. Прошу. Давай просто… посидим. Выпьем за память дружбы. И за невинность.
— Когда кубки опустеют, Костяшки.
Он сомкнул веки, кивнул: — Так и будет.
— Больно видеть тебя таким, — сказал, усевшись, Странник. — Мы снова сделаем тебя прежним.
— Дорогой Эрастрас, ты ничему не научился? Времени плевать на наши желания, и ни один из существовавших богов не был безжалостнее времени.
Странник прищурил глаз. — Погоди, пока не узришь мир, который я переделаю. Ты вновь встанешь у Пустого Трона. Вновь познаешь наслаждение неудач, повергая мечтающих о лучшей доле смертных. Снова и снова.
— Помню, — пробормотал Костяшки, — как они сетовали на невезение.
— И пытались ублажить судьбу все новыми жертвами крови. На алтарях. На полях брани.
— И в темных сделках души.
Странник кивнул — обрадованный, утешенный. Да, следует выждать еще немного. Целительное мгновение. Оно всегда ему отлично служило.
Он может еще немного отдохнуть здесь.
— Тогда расскажи мне, — предложил Костяшки, — историю.
— Какую историю?
— О том, кто взял у тебя глаз.
Странник поморщился и отвернулся. Хорошее настроение испарилось. — Смертные, — буркнул он, — съедят всё.

* * *

В башне Азата, в комнате, бывшей целым миром, она спала и грезила. Грезы ее жили отдельно от времени, и потому она вновь брела по местности, умершей тысячи лет назад. Но воздух все еще свеж, небо над головой чисто, сверкает ртутным блеском — как в день яростного рождения. Со всех сторон здания, ставшие грудами обломков, кривыми костлявыми курганами. Прошедшие потопы запятнали все илистой грязью до уровня ее бедер. Она шла, удивляясь и даже не веря глазам.
Только это и осталось? Трудно поверить.
Курганы выглядели странно одинаковыми — груды камня почти идентичного размера. На улицах не было видно мусора; даже грязь облепила все аккуратной ровной коркой.
— Ностальгия, — произнес голос сверху.
Она встала, подняла глаза на белокожую фигуру, усевшуюся на одном из курганов. Золотые спутанные волосы отросли, в них появился намек на какой-то алый оттенок. Белый двуручный меч прислонен к боку, и кристальное навершие рукояти сверкает под ярким солнцем. Оно принимает много форм, это существо. Одни прекрасные, другие — как эта — подобные плевку в глаза. Кислотой.
— Твоя работа, так?
Рука провела по эмалевому лезвию — касание любовника, заставившее ее вздрогнуть. Он сказал: — Мне противна твоя небрежность, Килмандарос.
— А ты делаешь смерть столь… опрятной.
Он дернул плечами: — Скажи, если в последний свой день — или ночь, без разницы — ты обнаружишь себя в постели, в комнате. Слишком слабой, чтобы встать, но еще способной оглядеться — но не больше. Скажи мне, Килмандарос, не утешит ли тебя опрятность всего, что увидишь вокруг? Ты будешь понимать, что оно останется и после, неизменное, привязанное к медленному, весьма медленному ритму увядания?
— О чем ты спрашиваешь, Оссерк? О ностальгии по комнате, в которой я сейчас сижу?
— Не это ли финальный дар смерти?
Она подняла руки, показав ему кулаки. — Иди сюда, получи мой дар, Оссерк. Я знаю это тело, лицо, которые ты мне явил. Я знаю искусителя, знаю слишком хорошо. Иди же сюда. Неужели ты не скучаешь по моим объятиям?
И Оссерк хихикнул в ужасной яви сна. Таким смехом, который врезается в жертву, злобно сжимает горло. Презрительный, лишенный сочувствия смех его говорил: «Ты мне больше не интересна. Вижу твою боль, и это меня веселит. Вижу, что ты никак не избавишься от пустячка, который я легко выбросил, от заблуждения, будто мы все еще нужны друг другу».
Столь многое в смехе сна, о да.
— Эмурланн распался, — сказал он. — Большая часть кусков так же мертва, как этот. Будешь корить меня? Аномандера? Скабандари?
— Меня не интересует дурацкое тыканье пальцем. Обвиняющему нечего терять и есть что скрывать.
— Но ты объединилась с Аномандером…
— Он тоже не любит укорять. Мы объединились, да, чтобы спасти что можно.
— Значит, тем хуже, что я пришел сюда первым.
— Куда делись жители, Оссерк? Их город ты уничтожил…
Он поднял брови: — Да никуда не делись. — Он повел рукой, показывая на ряды курганов. — Я отказал им даже в миге… ностальгии.
Она почувствовала, что дрожит. — Сойди же сюда, — проскрежетала она, — ибо смерть заждалась тебя.
— У тебя много конкурентов, — бросил он. — Поэтому я и… гмм… прохлаждаюсь здесь. Остался лишь один портал. Нет, не тот, через который прошла ты — он давно разрушился.
— И кто поджидает тебя в нем, Оссерк?
— Ходящий-По-Краю.
Килмандарос оскалила длинные клыки в широкой улыбке. И швырнула ему его же смех.
Двинулась прочь.
Голос за спиной прозвучал удивленно: — Что ты делаешь? Он зол. Ты не понимаешь? Он зол.
— Это мой сон, — шепнула она. — В нем все такое, каким должно быть. — Но она удивлялась. У нее вроде бы нет воспоминаний именно об этом месте, как и о встрече с Оссерком на руинах Куральд Эмурланна.
«Значит, иногда сны вправду могут тревожить нас».

* * *

— Тучи над горизонтом. Черные, приближаются ломаным строем. — Буян надавил на глаза пальцами, потом мельком поглядел на Геслера. Лицо его покраснело. — Что за глупые сны, а?
— Мне откуда знать? Есть мошенники, делающие состояние на снах дураков. Почему не пойти к такому?
— Ты назвал меня дураком?
— Только если последуешь моему совету, Буян.
— Да. Вот почему я завыл.
Геслер склонился, раздвигая кружки и все прочее, освобождая место для мускулистых, покрытых шрамами рук. — Заснуть в разгар бурной пирушки — уже непростительное преступление. Вскочить с воплями — ну, это вовсе безумно. Половина из нас, идиотов, за сердца схватились.
— Не нужно было ввязываться, Гес.
— Заладил свое. Мне тоже не нравится. Но мы вызвались искать Хеллиан. — Он кивнул на третью сидящую за столом, хотя была видна лишь ее макушка с намокшими от пролитого эля волосами. Храпы летели над столом; казалось, это сотня короедов приканчивает больную сосну. — И вот мы ее нашли, только она не в состоянии вести взвод. Вообще ни для чего не в состоянии. Ее могут обобрать, изнасиловать, даже убить. Придется стоять на страже.
Буян рыгнул, вцепился в бороду. — Это был не совсем сон.
— Помнишь, когда в последний раз видел приятный сон?
— Не знаю. Давно, наверное. А может, мы забываем хорошие, только плохие помним.
Геслер наполнил кружки. — Итак, приближается буря. У тебя сны на редкость тонкие. Даже пророческие. Ты спишь и слышишь шепот богов, Буян.
— У меня дурное настроение, Гес. Напоминай, чтобы я о снах больше не говорил.
— Я и не просил о них говорить. Ты сам заорал.
— Не заорал я. Завыл.
— Есть разница?
Поморщившись, Буян потянулся за кружкой. — Иногда, ну… боги не шепчут.

* * *

— Волосатые женщины все еще тревожат ваши сны?
Бутыл открыл глаза и подумал, не метнуть ли нож ей в лицо. Но всего лишь моргнул. — Добрый день, капитан. Я удивлен, что вы не…
— Простите, солдат, но вы только что мне подмигнули?
Он сел. — Это было подмигивание, капитан? Вы уверены?
Фаредан Сорт отвела глаза, что-то пробурчала и ушла к выходу.
Когда дверь хлопнула, Бутыл сел поудобнее, наморщил лоб. Да, влезать в голову офицера — это стало у него второй натурой. Но его встревожили ее слова. Такой вопрос звучит нелепо, в особенности от Фаредан Сорт. Он сомневался, что капитану известно о его личном проклятии. Откуда ей? Какой дурак доверил бы такое офицеру? Особенно такому, что злобно убивает талантливого и радостно женатого скорпиона без всякой причины. Если она действительно что-то знает, это значит, кто-то поделился кусочком информации в обмен на что-то иное. Привилегию, подачку. Это же тайное предательство за спинами обычных солдат легиона!
Кто оказался таким подлым?
Он раскрыл глаза, огляделся. Один в казарме. Скрипач увел взвод на полевые упражнения, военную игру против заново сформированных батальонов Брюса Беддикта. Жалуясь на больной желудок, постанывая и кряхтя, Бутыл сумел отказаться от участия. Не для него бессмысленная беготня по кустам и полям; к тому же не так давно они убивали летерийцев по-настоящему. Отличный шанс забыть, что отныне они друзья. И для той, и для другой стороны. Так или иначе, он успел первым пожаловаться на живот, так что у других не прокатило — он поймал злобный взгляд Улыбы, но он же привык, он всегда более быстрый…
Улыба. Он поглядел на пустую койку, поглядел внимательно и придирчиво. Ее излюбленный приемчик — удар из-за спины, не так ли? А кто еще тут остался? Никого.
Он опустил ноги на пол — боги, какая холодина! — и подошел к ее постели. Следует двигаться осторожно. Если кто и умеет делать хитрые, подлые ловушки у вещей, которые для других не предназначаются, так это брызгливая полусумасшедшая киса с острыми ножиками.
Бутыл вынул кухонный нож и начал надавливать на тонкий матрац, склонившись поближе, чтобы изучить по видимости беспорядочные швы и выступы обшивки — каждая может оказаться отравленной… но выступы и швы оказались, гмм… всего лишь случайными выступами и швами на обшивке.
«Пытается меня подначить… нутром чую…»
Он встал на колени, пощупал под кроватью. Ничего особенного; это заставляет тревожиться еще сильнее. Бормоча под нос, Бутыл заполз за койку и уставился на сундучок.
Летерийская работа — не из тех, что они привезли с собой. У нее было слишком мало времени, чтобы его оснастить — то есть хитроумно оснастить. Нет, иголки и лезвия будет легко заметить.
Она его продала, и она об этом пожалеет.
Ничего не обнаружив на внешних сторонах, он просунул кончик ножа в замочную скважину и начал трудиться над механизмом.
Открытие, что сундучок вообще не заперт, ввергло его в бесконечное мгновение ужаса — дыхание сперло, по лбу покатился пот. «Явная ловушка. Рассчитанная на убийство. Улыба не приглашает мужчин к себе, тем более в себя… гмм, в свой… Подниму крышку — и покойник».
Он дико вскочил, услышав стук сапог, и увидел Корабба Бхилана Зену’аласа. — Дыханье Худа, солдат! Хватит выслеживать меня вот так!
— А ты что делаешь? — спросил Корабб.
— Я? Что делаю? Не говори, что муштра уже закончилась…
— Нет. Я потерял новый меч. Сержант взбесился, отослал домой.
— Невезение, Корабб. Не досталось тебе славы.
— Мне такая не нужна. Ненастоящий бой. Я не вижу смысла, Бутыл. Они чему-то научатся, только когда мы возьмем оружие и порубим сотню — другую.
— Точно. В этом смысл есть. Подскажи Скрипачу.
— Я так и сказал. А он меня отослал.
— С каждым днем он все более упрямый.
— Забавно. Именно так я и сказал. А ты все-таки что делал? Это не твои вещи.
— Ты необыкновенно умен, Корабб. Она ставит хитрые ловушки. Догадываюсь, что с ядом. Потому что я остался, понял? Пытается меня убить.
— Ого, — отозвался Корабб. — Хитрая.
— Недостаточно хитрая, друг. Потому что ты здесь.
— Я здесь.
Бутыл глянул на сундучок: — Не заперт. Хочу, чтобы ты поднял крышку.
Корабб прошел, скрипнул крышкой.
Успевший упасть Бутыл поднял голову и подполз поглядеть.
— Теперь что? — спросил сзади Корабб. — Это была тренировка?
— Тренировка?
— Да.
— Нет, Корабб… боги, как странно… погляди на барахло! Такая одежда…
— Ну, я имел в виду, теперь можно открывать сундук Улыбы?
— Что?
— Это Карака. Ты смотришь в сундук Каракатицы, Бутыл. Он рядом стоял.
— М-да, — пробурчал Бутыл, роняя крышку. — Это объясняет гульфик.
— Объясняет?
Они стояли и пялились друг на друга.
— Как думаешь, скольких ублюдков ты успел наплодить?
— Что?
— А что?
— Ты что-то сказал.
— Я сказал «а что».
— Нет, перед «а что».
— Насчет ублюдков.
Корабб потемнел лицом: — Ты меня назвал ублюдком?
— Нет, никак нет. Откуда мне знать?
— Как…
— Это не мое дело, понял. — Бутыл хлопнул парня по твердому как камень плечу и пошел искать сапоги. — Я ухожу.
— Хотя больной?
— Мне уже лучше.
Едва выбежав — и чуть не получив по причине глупого недопонимания смертельный удар самым крепким кулаком во взводе — Бутыл глянул на полуденное солнце и двинулся куда собирался. «Ладно, паразитка. Я буду внимателен. Куда же…»
— Почти время. Я уж засомневался.
— Быстрый Бен! Давно ли вы играетесь с Мокра? Представляете, как у нас к вечеру головы разболятся?
— Расслабься, у меня кое-что есть против этого. Бутыл ты мне нужен в Старом Дворце. Я спущусь в склеп.
«Где тебе и место».
— Впервые мне вот так открыто… Скажешь, Бутыл, когда дойдешь до места.
— А что вы делаете в подземельях, Быстрый Бен?
— Я у Цедансии. Тебе нужно увидеть, Бутыл.
— Значит, вы их нашли?
— Кого?
— Синн и Гриба. Слышал, пропали они.
— Нет, их здесь нет. Вообще ни признака недавних посещений. Как и я доложил Адъюнкту, чертенята ушли.
— Ушли? Куда?
— Без понятия. Но они ушли.
— Плохие новости для Адъюнкта… она потеряла магов…
— У нее есть я. И больше никого не нужно.
«Ух, все мои страхи оказались напрасными».
— Ты, наверное, не понял, Бутыл, но я задал вопрос о волосатой любовнице не без причины.
— Ревнуете?
— Быстрее сюда, не терпится тебя удавить. Нет, не ревную. Хотя если подумать, не припоминаю, когда в последний…
— Вы сказали, Быстрый Бен, что у вас были причины. Хотелось бы услышать.
— Что тебе наплел Мертвяк?
«Что? Ничего. Ну…»
— Ха, так и знал! Не верь ему, Бутыл. Он не имеет понятия — ни малейшего! — что тут творится.
— Знаете, Быстрый Бен… ладно. Я уже на месте. Куда теперь?
— Тебя кто-нибудь видел?
— Вы не велели идти скрытно!
— Кто-нибудь рядом есть?
Бутыл огляделся. Крылья Старого Дворца окружила глубокая грязь; штукатурка потрескалась или совсем упала, обнажив кирпичные стены. Клочья травы поглотили старые мостовые. От мелкого пруда осталась пустая площадка. В воздухе зудят насекомые.
— Нет.
— Хорошо. В точности следуй моим указаниям, Бутыл.
— Уверены? То есть… я намеревался игнорировать каждый третий поворот.
— Скрипачу придется провести с тобой краткую беседу, солдат. Насчет правил вежливости по отношению к Верховным Магам.
— Слушайте, Быстрый Бен. Если хотите, чтобы я нашел вашу Цедансию, не мешайте. У меня нюх на такие вещи.
— Я знал!
— Что знали? Я просто…
— Она шепчет тебе в ухо…
— Боги подлые! От нее даже шепота не исходит, тем более слов. Я не…
— Она посылает видения, так? Вспышки воспоминаний. Целые сцены.
— Откуда вы знаете?
— Расскажи.
— Чего это вы решили, что это ваше дело?
— Хоть одно, чтоб тебя!
Бутыл прихлопнул москита. Некоторые видения передать легче, он это понимает. Потому что они лишены смысла. Всего лишь воспоминания, точно. Замороженные сцены. Тропы в джунглях, лай карабкающихся по утесам макак. Опасная теплота ночи, кашель хищников во тьме. Но есть одно, возвращающееся снова и снова, в бесчисленных вариациях…
Внезапно расцветает синее небо, впереди прогалина, запах соли. Тихий шелест спокойных волн на белоснежном коралловом пляже. Безоглядный бег по берегу, хор радостных криков и восклицаний. Кульминация ужасных странствий по суше, когда казалось: родного дома уже не отыскать. И вот нежданный дар…
— Берег моря, Быстрый. Ослепительное солнце, горячий песок под ногами. Возвращение домой… даже если дома не видно. Они вдруг собираются и строят лодки.
— Лодки?
— Всегда лодки. Острова. Места, в которых пятнистые охотники не ждут тебя во мраке. Места, в которых они могут быть… в безопасности.
— Эресы…
— Жили ради морей. Океанов. Пересекая великие континенты, они существовали в страхе. Берега кормили их. Обширная пустота за рифами взывала к ним.
— Лодки? Какого рода?
— По-разному видится. Я никогда не путешествую с одной и той же группой. Долбленые. Из тростника. Бамбуковые плоты. Мехи с воздухом. Корзины на шестах, похожие на затопленное дерево с гнездами. Быстрый Бен, Эрес’алы — они были разумными, они были умнее, чем вы могли бы подумать. Они не так уж отличались от нас. Завоевали целый мир.
— Но что случилось с ними?
Бутыл пожал плечами: — Не знаю. Думаю, впрочем, что с ними случились мы.
Он обнаружил разбитую дверь. Он шел по длинным темным коридорам, спускался по спиралям лестниц на уровни, залитые водой по лодыжки. Он поворачивал налево и направо, безошибочно выбирая краткий путь к пульсирующим остаткам древней мощи. «Дома, Плитки, Оплоты, Блуждания — всё звучит вполне разумно, Быстрый Бен. Не так ли? А как насчет морских дорог? К чему их отнести? Как насчет сирен, поющих на ветру? Я о том, что мы видим в себе великих скитальцев, смелых исследователей и первооткрывателей. Но Эрес'алы, Верховный Маг… они сделали всё первыми. Мы ступаем на любую почву, только чтобы найти следы их ног. Унизительная мысль, не так ли?»
Он достиг узкого тоннеля с неровным, похожим скорее на острова среди озера полом. Впереди манил солидный портал из песчаника. Маг шагнул через порог и увидел мостик, за ним более широкую платформу. На которой стоял Быстрый Бен.
— Ну, вот я и здесь, Быстрый Бен. С промокшими ногами.
Обширная комната купалась в золотом свете, подобно туману поднимавшемуся от Плиток, что лежали вокруг диска на полу. Быстрый Бен, озабоченно склонивший голову к плечу, пробежал по мостику. В глазах читалось нечто странное.
— Ну?
Он моргнул и взмахнул рукой: — оглядись, Бутыл. Цедансия жива.
— Что означает..?
— Я надеялся, ты мне объяснишь. Магия здесь должна была угаснуть. Мы ведь открыли садки. Принесли Колоду Драконов. Заколотили дверь Хаоса. Мы как будто принесли колеса в племя, знающее лишь носилки и волокуши. Среди магов королевства произошла революция. Даже жрецы видят, как все переворачивается с ног на голову. Было бы полезно проникнуть в культ Странника… Так или иначе, это место должно было умирать, Бутыл.
Бутыл огляделся. Одна из Плиток, поблизости, изображала кучку костей — и они светились янтарным сиянием. Другая изображала пустой трон. Но самая яркая из Плиток подняла образ над каменной поверхностью — он плавал в воздухе, бурлил, расширялся, став трехмерным. Дракон. Широко раскрытые крылья, распахнутые челюсти. — Дыханье Худа! — пробормотал он, подавляя дрожь.
— Твои дороги морей, Бутыл. Они заставляют меня думать о Маэле.
— Да, трудно не думать о Маэле в этом городе, Верховный Маг.
— Значит, знаешь.
Бутыл кивнул.
— Это не так страшно, как творящееся там, в Малазанской Империи. Возвышение Маллика Реля, Джисталя.
Бутыл нахмурился. — И почему это должно быть более опасным, чем появление Старшего Бога у летерийского трона?
— Он не у трона стоит. У Теола. Насколько я могу догадываться, у них давние отношения. Маэл скрывается здесь, стараясь держать голову пониже. Но он не станет возражать, если смертные сумеют ухватить часть его силы. Он охотно поддается им.
— Старший Бог морей всегда отличался бездонной жаждой. И дочка его не лучше.
— Нерруза?
— Кто еще? Повелительница Спокойных Морей — иронический титул. Всегда следует, — сказал Бутыл, не отводя взора от Плитки дракона, — всё понимать иносказательно.
— Я подумываю, — заметил Быстрый Бен, — просить Адъюнкта о повышении тебя до Верховного Мага.
— Даже не пробуйте! — рявкнул Бутыл.
— Дай причину не пробовать. Только не плети жалобные сказки о дружбе и преданности взводу Скрипа.
— Ну ладно. Подумайте вот о чем. Вы можете держать меня как личную затычку для всех дыр.
Верховный Маг прищурил заблестевшие глаза и улыбнулся. — Я могу тебя не любить, Бутыл, но иногда… мне нравится то, что ты говоришь.
— Рад за вас. Теперь можно уйти из этого места?

* * *

— Думаю, пришло время, — сказала она, — уходить.
Вифал покосился, потер заросший подбородок. — Мечтаешь о больших удобствах, дорогая?
— Нет, идиот. Я говорю об уходе. От Охотников, от города, от всего. Ты сделал, что должен был сделать. И я сделала. Жалкий выводок Рейка теперь далеко. Здесь нас больше ничто не держит. К тому же, — добавила она, — не люблю мест, где постоянно что-то происходит.
— Чтение…
— Чепуха. — Она упрямо уставилась на него. — Я похожа на Королеву Высокого Дома Тьмы?
Вифал не знал, что сказать.
— Ты ценишь жизнь, супруг?
— Если хочешь уйти, что же, думаю, никто нас не задержит. Можно записаться на корабль. Куда-нибудь. — Тут он нахмурился. — Погоди, Сенд. Куда мы поедем?
Женщина оскалилась, вскочив на ноги и меря шагами скудно обставленную комнату. — Помнишь трясов? На острове — тюрьме?
— Да. Тех, что иногда использовали старые андийские слова.
— Поклоняющихся берегу.
— Ну?
— Они, кажется, думали, что берег умирает.
— Наверное, тот, что они знали. Всегда есть какие-то берега.
— Море поднимается.
— Да.
— Уровень моря, — продолжала она, глядя через окошко на город, — долгое время был неестественно низким.
— Неужели?
— Омтозе Феллак. Ритуал льда. Джагуты и их войны с Т’лан Имассами. Большие ледяные поля тают, Вифал. — Она повернулась к нему. — Ты мекрос, ты сам видел ураганы. Там, на Фентской Косе. Океаны в хаосе. Времена года исказились. Наводнения, засухи, инфекции. А куда поведет армию Адъюнкт? На восток, в Колансе. Но в Летере все думают, что Колансе охвачено ужасной засухой. — Ее темные глаза прищурились. — Ты видел целый народ, умирающий от жажды?
— Нет. А ты?
— Я стара, муженек. Я помню Саэлен Гара, народ, отделившийся от Тисте Анди. В родном моем мире. Они жили в лесах. Пока леса не умерли. Мы просили их перебраться в Харкенас, в другие города королевства. Они отказались. Они сказали: «Наши сердца разбиты». Их мир умер, и они решили умереть с ним. Андарист умолял.. — Взор затуманился, она снова отвернулась в окну. — Да, Вифал. Видела. И не хочу видеть снова.
— Очень хорошо. Куда же?..
— Начнем, — ответила она, — с посещения трясов.
— Что они могут тебе передать, Сенд? Перемешанные воспоминания. Невежество, суеверия.
— Вифал. Я пала в битве. Мы воевали с К’чайн Че’малле. Пока Тисте Эдур не предали нас, не перебили. Очевидно, что никакая бойня не бывает полной. Кое-кто выжил. Кажется, здесь обитали не только К’чайн Че’малле, но и люди.
— Трясы.
— Люди, которые стали трясами, приняв выживших Анди. Потом мифы и легенды рас переплелись и стали неузнаваемыми. — Она помолчала. — Но даже тогда произошел некий раскол. Или же Тисте Анди Синей Розы были более ранними обитателями, пришли до нас. Но я думаю так: некоторые трясы вместе с Тисте Анди переселились вглубь материка. Там они создали Синюю Розу, теократию с культом Чернокрылого Лорда. Аномандера Рейка, Сына Тьмы.
— А возможно ли, — предположил Вифал, — что ушли все Тисте Анди? Остались лишь трясы, принявшие, наверное, чуточку чужой крови. Всего лишь люди, но унаследовавшие спутанный клубок мифов?
Она поглядела на него, нахмурив брови:- А это мысль, супруг. Выжившие Тисте Анди использовали вначале людей, чтобы восстановить силы, выжить в незнакомом мире. Скрыться от охотников — Эдур. Потом, решив, что уже готовы, что стало безопасно, они ушли.
— Тогда почему трясы не отвергли их наследие? Их истории? Их слова? Они же явно не поклоняются Анди. Они поклоняются берегу… признай, что это довольно странная религия. Молитвы полоске пляжа и тому подобному?
— Вот почему они интересуют меня больше выживших Анди. Вот почему я желаю поговорить со старейшинами, ведьмами и ведунами.
— Мертвяк описал жуткие скелеты, которые Синн и его взвод нашли на севере острова. Полулюди, полурептилии. Выродки…
— Их быстро убивали, от них избавлялись. Это примесь К’чайн Че’малле, Вифал. Значит, до прихода Тисте Анди они жили в тени Че’малле. Но не в изоляции. Были контакты, были какие-то связи. Должны были быть.
Он подумал над ее словами, но так и не понял, куда она клонит. Почему так важно открыть секреты трясов. — Сендалат, почему вы, Тисте Анди, воевали с К’чайн Че’малле?
Она выглядела раздраженной. — Почему? Потому что мы разные.
— Понимаю. А они сражались с вами. Потому что вы разные или потому, что вы вторглись в их мир?
Женщина протянула руку, захлопнув ставни, скрыв вид на город и небо. Внезапно наступивший сумрак словно окутал беседу саваном. — Я ухожу немедленно, — сказала она. — Начинай собирать вещи.

* * *

С предельной осторожностью Телораст просунула коготок под веко, подцепив и подняв. Кодл склонилась для тщательного осмотра — и отпрянула, с трудом удержавшись задними лапами на куртке Банашара.
— Пьян до уссачки. Точно. Задутая свеча. Погашенный костер, разбитая лампада. Вонючий труп.
Телораст отпустила веко, поглядела, как оно закрывает глаз. Банашар булькнул, вздыхая, застонал и заворочался в кресле, мотая головой.
Два скелетика спрыгнули и пошли навстречу друг дружке. Встреча состоялась на подоконнике. Головы мотались из стороны в сторону. — Что теперь? — прошипела Кодл.
— Что за вопрос такой? Что теперь? Ты разум потеряла?
— Так что теперь, Телораст?
— Откуда мне знать? Но слушай, что-то нужно сделать! Странник, он… он… ну, я его ненавижу, вот он что! Еще хуже — он пользуется Банашаром, нашим собственным жрецом. Хотя и бывшим.
— Нашим питомцем.
— Верно. Нашим, а не его!
— Нужно бы его убить.
— Кого? Банашара или Странника?
— Если убьем Банашара, ни у кого питомца не будет. Если убьем Странника, оставим Банашара себе.
— Точно, Кодл, — закивала Телораст. — Что разозлит Странника сильнее?
— Хороший вопрос. Нужно что-то, чтобы свести его с ума, совсем свести. Вот лучшая месть за кражу питомца.
— А потом убьем.
— Кого?
— Неважно кого! Почему ты такая тупая? Глупый, однако, вопрос. Слушай, Кодл, мы только что составили план. Хорошо. Для начала. Давай подумаем еще. Отмщение Страннику.
— Старшему Богу.
— Да, да.
— Который все еще бродит тут.
— Точно.
— Крадет питомцев.
— Кодл…
— Я всего лишь думаю вслух!
— Это ты называешь думанием? Не удивляюсь, что мы закончили порванными на кусочки, мертвыми и еще хуже!
— О! А что думаешь ты?
— У меня нет времени, ведь я только и отвечаю на твои вопросы.
— У тебя всегда есть отмазка, Телораст, знаешь? Всегда.
— Ты сама сплошная отмазка, Кодл. Знаешь?
Из другого угла комнаты прокаркал голос: — О чем вы там шепчетесь?
Скелетики вздрогнули. Телораст, вытянув хвост, склонила голову перед Банашаром. — Абсолютно ни о чем, вот о чем. В этом-то, любимый питомец, и проблема! Всякий раз. Это Кодл. Она идиотка. Она меня с ума сводит! А тебя подталкивает к пьянству, поклясться готова!
— Странник играет с судьбой, — потирая лицо, продолжал Банашар. — Использует — злоупотребляет — возможностями, тенденциями. Тянет и толкает за край. — Он слепо моргал, пытаясь разглядеть скелетики. — Чтобы свалить его, нужно извлечь пользу из этой одержимой самовлюбленности. Устроить ловушку.
Телораст и Кодл спрыгнули с окна и поскакали к сидящему человеку, мотая хвостами и низко склоняя головы. — Ловушка, — прошипела Телораст. — Отлично. Мы думали, ты сменил богов, вот что мы думали…
— Не говори ему, что мы думали! — шикнула Кодл.
— Это уже неважно — он на нашей стороне! Ты не слушаешь?
— Странник хочет, чтобы стало как раньше. Храмы, поклонники, владычество. Сила. Для этого нужно свергнуть богов. Высокие Дома… в руинах. Горящие развалины. Грядущая война против Увечного представляется ему шансом — небольшие толчки на поле битвы, кто их заметит? Он хочет кровопролития, подруги мои, вот чего он хочет.
— А кто не хочет? — спросила Кодл.
Твари добежали до потертых башмаков Банашара и принялись кланяться и подлизываться. — Хаос битвы, — мурлыкнула Телораст. — Это было бы идеально. Да.
— Для нас, — кивнула Кодл.
— Точно, точно. Наш шанс.
— Сделать что? Найти себе парочку тронов? — Банашар фыркнул. Не обращая внимания, что ящерицы пали ниц у его ног, воздел руки: — Видите, подружки, как они дрожат? Что это означает? Я вам скажу. Я последний живой жрец Д’рек. Почему меня пощадили? Я потерял привилегию возносить молитвы во храме. Я потерял доступ к мирским играм власти и влияния, стал ничтожным в глазах братьев и сестер. Думаю, в глазах всех людей. Но я никогда не прекращал славить свое божество. — Он поморщился. — Я должен был умереть. Меня просто забыли? Д’рек понадобилось больше времени, чем она думала, выследить нас всех? Когда богиня найдет меня? — Еще миг — и он опустил руки. — Я просто… жду.
— Наш питомец разочарован, — шепнула Телораст.
— Это плохо, — шепнула в ответ Кодл.
— Нужно найти ему женщину.
— Или ребенка на обед.
— Они не едят детей, Кодл.
— Ну, тогда другой подарок.
— Бутылку!
— Бутылку, да, это хорошо!
Банашар ждал.

* * *

Корик нацелил арбалет на шлем разведчика. Палец коснулся железного курка.
Кончик ножа показался в опасной близости от правого глаза. — У меня приказ, — шепнула Улыба. — Убить тебя, если ты убьешь кого-нибудь.
Он отвел палец. — Худа с два у тебя приказ. К тому же это мог быть несчастный случай.
— О, я видела лично, Корик. Твой палец чисто случайно опустился вот так. А потом опустился мой ножик. Еще одна случайность. Трагедии! Мы сложим тебе погребальный костер в сетийском стиле, это обещаю.
Он положил арбалет и перекатился набок, чтобы не видеть неловкого разведчика на дороге внизу. — Да, в этом есть великий смысл, Улыба. Костер для человека, живущего в степях. Мы любим, чтобы в похоронах участвовали все. Мы сжигаем целые деревни, мы покрываем почву золой на лиги во все стороны.
Она удивленно моргнула, пожала плечами: — Все что угодно, чтобы почтить такого мертвеца.
Он пошел по склону. Улыба следом.
— Моя очередь, — сказала она. Когда они оказались внизу. — Тебе приказано ждать наверху.
— Ты ждала, пока я не проделаю весь путь?
Она ухмыльнулась и начала пробираться через кусты, пока сослуживец карабкался наверх. Летерийские разведчики не так уж плохи. Скорее им мешают привычные представления о войне как схватке огромных армий на обширных полях. Разведчики используются только для отыскания мест вражеских укреплений. Идея о враге, способном на манер малазан растворяться на местности — даже мысль о враге, разделяющем силы, избегающем прямого столкновения, изнуряющем Летер набегами, засадами и перерывами в снабжении — всё это так и не стало частью здешней военной науки.
Тисте Эдур были опаснее. Их стиль войны оказался гораздо ближе малазанскому, и это, возможно, объясняет, почему они завоевали Летер.
Разумеется, малазане умеют стоять в регулярном строю, но ведь всегда имеет смысл вначале деморализовать и ослабить противника!
Этим летерийцам еще учиться и учиться. Ведь однажды малазане могут вернуться. Не Охотники за Костями, но армии Императрицы. Новое королевство для завоевания, новый континент для покорения. Если король Теол желает удержать то, что имеет, брату его лучше командовать толковой и злой армией, понимающей, как встречать малазанских морпехов, как противодействовать тяжелой пехоте, боевым магам, саперам с морантскими припасами и умелой кавалерии.
Она хмыкнула, приближаясь к скрытому лагерю. «Бедный Брюс Беддикт. Им лучше сдаваться сразу».
— Не будь ты такая уродина, — произнес чей-то голос, — я бы тебя убил сразу.
Она замерла, скорчив рожу. — Покажись, дозорный.
К ней вышел чернокожий солдат, половина лица и лысый лоб которого были «украшены» грязно-розоватым пятном. Тяжелый арбалет в руках взведен, но болт не вставлен.
Улыба двинулась дальше: — Кому говорить об уродстве. Знаешь, Чайчайка, ты являешься мне в кошмарах.
Мужчина пошел следом. — Ничего не могу сделать со своей популярностью у дам.
— Особенно у летериек.
Даже с таким вот похожим на птичий помет пятном было в Чайчайке нечто, заставлявшее женщин смотреть на него снова и снова. Улыба подозревала, что в его жилах есть примесь крови Тисте Анди. Миндалевидные глаза, никогда не обретающие постоянного цвета; привычка двигаться так, словно ему принадлежит все время мира — а также слухи, согласно которым, у него не только язык хорошо подвешен… Покачав головой, чтобы избавиться от дурацких мыслей, она сказала: — Их разведка прошла мимо. Они так и не сходят с тропы. Значит, кулак может нас передвинуть. Нападем на главную колонну, поорем погромче — и дело сделано.
Они уже вошли в лагерь, где несколько сотен солдат лениво сидели или лежали среди деревьев, пеньков и в кустах.
Увидев Кенеба, Улыба поспешила с донесением.
Кулак сидел на походном стульчике и кончиком клинка счищал грязь с подошвы сапога. Рядом, на пеньке, дымился травяной чай. Сержант Скрипач растянулся на траве; около него сидел скрестив ноги сержант Бальзам, с озадаченным видом изучая свой короткий меч. Поблизости маялись с десяток панцирников, мерявшихся длиной вытянутых рук. «Готова клясться — потом будут считать волоски на пальцах».
— Кулак, разведчик Улыба с донесением. Сэр.
Кенеб поднял голову. — Как и должно быть?
— Да, сэр. Можно их убивать?
Кулак глянул на Скрипача: — Похоже, проиграли вы пари, сержант.
Не открывая глаз, Скрипач что-то хрюкнул и ответил: — Ну, сэр, пока что никого мы не убили. Брюс Беддикт изрядно порыбачил в наших мозгах и наверняка подцепил и плавничок, и чешуйку. Улыба, сколько разведчиков было на тропе?
— Всего один, сержант Скрипач. Ковырял в носу.
Скрипач открыл глаза, покосился на Кенеба: — Вот оно, Кулак. Беддикт изменил схему разведки. Ходят они парами. Если Улыба с Кориком заметили одного, где второй? — Он повозился, устраиваясь удобнее. Снова сомкнул веки. — Он пустил впереди основных сил пять разведгрупп. Десять человек. Итак…
— Итак, — нахмурился Кенеб. Встал, вложил кинжал в ножны. — Если он послал одну или две группы по тропе, значит, хотел, чтобы их заметили. Сержант Бальзам, найдите карту.
— Карту, сэр? Какую карту?
Неслышно выругавшись, Кенеб подошел к пехотинцам. — Вы там — да, вы! Имя?
— Релико, сэр.
— Что вы делаете среди тяжелой пехоты, Релико?
— Как? Я один из них, сэр!
Улыба фыркнула. Макушка корявой головы Релико едва достигала ее плеча. Парень вообще был похож на сливу с ручками и ножками.
— Кто ваш сержант? — спросил Кенеб дальхонезца.
— Бадан Грук, сэр. Но он остался сзади, сэр, с сержантом Смолой и Целуй-Сюда. Мы с Больше Некуда вошли во взвод Спешки и Мелоча. Их сержант Чопор, сэр.
— Очень хорошо. Идите в палатку командира и принесите карту.
— Слушаюсь, сэр. А стол тоже принести?
— Нет, не обязательно.
Когда солдат ушел, Скрипач подал голос: — Могли бы уже обернуться, сэр. Сами.
— Мог бы, да. Раз уж высказались, сержант… идите и принесите мне стол для карт.
— Я думал, не обязательно, сэр?
— Я передумал. Встать!
Скрипач со стоном сел, пихнул Бальзама: — У нас с тобой есть работа.
Тот замигал, выпучил глаза. Потом вскочил, выхватывая меч: — Где они!?
— За мной, — сказал, вставая, Скрипач. — И убери эту штуку, пока меня не проткнул.
— Чего бы мне тебя протыкать? Я тебя знаю, так ведь? Дай-ка посмотрю… Точно, знаю.
Они столкнулись с Релико у входа в палатку.
Когда солдат подошел к Кенебу, тот взял свернутый пергамент. — Спасибо, Релико. Постойте. У меня есть вопрос. Почему вы там разглядываете руки?
— Мы складываем отрубленные части, сэр, чтобы получилась целая рука.
— И как?
— Не хватает большого пальца, но мы слышали о панцирнике без обоих больших пальцев. Наверное, в легионе Блистига.
— Неужели? И как его имя?
— Непотребос Вздорр, сэр.
— И как этот солдат без пальцев владеет оружием?
Релико пожал плечами: — Не могу сказать, сэр. Я его видал один раз и то очень издалека. Думаю, он оружие привязывает, сэр.
— Может, — заинтересовался Кенеб, — у него одного пальца не хватает. На левой руке.
— Может быть, сэр. Если мы найдем большой палец, дадим ему знать, сэр.
Кенеб хмуро поглядел в спину солдата.
— Королевства рушатся во прах, — сказала Улыба — из-за таких вот солдат, сэр. Я это говорю себе постоянно, поэтому и держусь.
— Держитесь за что?
— За здравый рассудок, сэр. Он тот самый, знаете?
— Кто, какой самый?
— Самый мелкий панцирник Малазанской Империи, сэр.
— Неужели? Уверены, разведчик?
— Сэр?
Кулак развернул карту и изучал ее.
Подошли Скрипач и Бальзам, сгибавшиеся под тяжестью большого стола. Кенеб положил карту. — Можете идти, сержант. Спасибо.

* * *

Улыба быстро добежала назад, туда, где Корик прятался на склоне. За ней увязался капрал Тарр. Он шумел, словно тележка лудильщика. Улыба сверкнула глазами, оглянувшись через плечо: — Знаешь, тебе надо всё подвязывать.
— Это треклятые учения. Какая разница?
Они встали у подножия холма.
— Жду здесь. Собирай придурков, Улыба, и побыстрее.
Подавив желание огрызнуться, она полезла вверх. Была бы большая разница, будь капралом она. Вот превосходный пример. Будь капралом она, по склону ползал бы Тарр. Факт.
Корик услышал ее и спустился навстречу. — Никакой колонны, а?
— Да. Как догадался?
— А чего тут гадать? Я ждал и… нет колонны.
Они сошли по склону туда, где ждал Тарр.
— Мы потеряли противника, капрал?
— Похоже на то, Корик. Теперь кулак нас растормошит — выдохнемся, пока их ловим. Он думает, что мы сунули голову в осиное гнездо.
— Эти летерийцы не смогут подловить нас в нашей же игре, — заявил Корик. — Мы их уже учуяли бы.
— Но не учуяли, — заметила Улыба. — Они нас сделали.
— Ленивые, — сказал Тарр. — Самодовольные. Скрипач был прав.
— Разумеется, — ответила Улыба. — Он же Скрипач. Вечная проблема — люди у власти никогда не слушают людей знающих. Это словно два мира, два разных языка. — Она замолчала, заметив, как мужчины смотрят на нее. — Чего?
— Ничего, — сказал Тарр. — То есть… какое умное замечание, Улыба!
— О, и это вас потрясло?
— Меня потрясло, — сказал Корик.
Она скорчила рожу. Хотя втайне была довольна. «Верно. Я не такая дура, как вы думали. Я не дура, хотя всё думают… Ну, они сами и есть настоящие дураки».
Они поспешили вдогонку роте, но всё закончилось раньше.
Засада Летера ждала Кенебову толпу на лесистом склоне, на спуске в ложбину. Ряды вражеских солдат встали над недавно вырытыми окопами, выпустив несколько сотен стрел без оперения и с глиняными шариками вместо железных наконечников. В реальном бою половина малазан была бы сразу убита или ранена. Еще несколько залпов — и остатки солдат также пришлось бы списать в расход.
Брюс Беддикт прошагал между завывающих и скачущих от радости летерийцев, подойдя к Кенебу и украсив его кожаную кирасу алой полоской, проведенной смоченным в краске пальцем. — Простите, кулак, но вас только что стерли.
— Точно, Командор, — признал Кенеб. — Три сотни мертвых малазан валяются в лесном «мешке». Очень ловко проделано. Хотя я думаю, что один урок вы так и не выучили.
Улыбка на лице Брюса несколько поблекла: — Кулак? Боюсь, я не понимаю.
— Иногда тактика вынуждает нас к жестокости, Командор. Особенно когда вы выбились из времени и приходится спешить.
— И?
Внезапно загудели рога из-за холмов, что были за спинами отрядов Летера с… ну, короче говоря, со всех сторон.
Кенеб закончил: — Три сотни мертвых малазан. И восемь сотен мертвых летерийцев, включая главнокомандующего. Неравный размен, но это война. Думаю, Адъюнкт одобрила бы…
Брюс сухо усмехнулся, вздохнув: — Урок выучен, Кулак Кенеб. Мои комплименты Адъюнкту.
Тут к ним подошел Скрипач. — Кулак, вы задолжали мне и моему взводу две ночи… Разрешите идти, сэр?
Кенеб ухмыльнулся Брюсу: — Адъюнкт, конечно, примет ваши комплименты, Командор, но на деле они предназначены этому вот сержанту.
— Ага, вижу.
— Вот еще урок для обдумывания. Нужно прислушиваться к ветеранам, даже низкого звания.
— Что же, — пробормотал Брюс, — я могу поохотиться за немногими оставшимися в живых ветеранами. Тем не менее, Кулак, я полагаю: жертва тремя сотнями солдат вряд ли позволительна в вашем положении. Даже ради выигранной битвы.
— Верно. Отсюда мои слова насчет времени. Я послал вестового к кулаку Блистигу, но мы не успели организовать взаимодействие к моменту засады. Я же предпочел бы вовсе избежать всякого контакта с вашими силами. Но, зная, что все мы предпочли бы провести ночь в кроватях, я решил, что более полезным будет устроить столкновение. Теперь, — улыбнулся он, — можно маршировать к назад, Летерасу.
Брюс вытащил носовой платок, смочил из фляжки. Подошел к кулаку и тщательно стер красную полосу с кирасы.

* * *

Капитан Фаредан Сорт вошла в конторку Добряка и обнаружила его стоящим около стола, взирающим на огромную неопрятную кучу каких-то волос.
— Боги подлые, это что такое?
Добряк поднял взгляд: — А на что похоже?
— На волосы.
— Верно. Волосы животных, насколько могу судить. Самых разных зверей.
— Воняет. Что волосы делают на вашем столе?
— Отличный вопрос. Скажите, лейтенант Прыщ был во внешней конторе?
Капитан покачала головой: — Боюсь, никого там не было.
Добряк хмыкнул: — Подозреваю, прячется.
— А я сомневаюсь, что он посмел сделать такое…
— О, не напрямую. Но готов поставить фургон золотых империалов, что руку он приложил. Воображает себя особо умным, лейтенантик мой.
— Если он владеет чем-то, что очень ценит, — сказала она, — раздавите это ногой. Вот так я забочусь обо всех, что кажутся готовыми устроить проблемы. Так я сделала на Семиградье — и он до сих пор смотрит с тоской в глазах.
— Точно? С тоской в глазах?
— Точно.
— Это… превосходный совет, Фаредан. Спасибо.
— Рада слышать. Но я заходила узнать, не повезло ли вам найти наших блудных магов.
— Нет. Полагаю, пора привлечь Верховного Мага, Быстрого Бена. — Если, — добавил он, — они того стоят.
Женщина отвернулась и поглядела в окошко. — Добряк, Синн спасла многие, многие жизни в И’Гатане. В ночь осады и потом, когда выжившие пробрались под городом. Ее брат капрал Шип сам не свой от тревоги. Она резкая, это точно, но я не считаю, что это всегда плохо.
— Адъюнкт, кажется, испытывает отчаянную нужду в магах. Почему бы?
Сорт пожала плечами: — Я знаю не больше вас, Добряк. Скоро мы уйдем от удобств Летераса.
Мужчина хмыкнул: — Никогда не давайте солдату избытка комфорта. От этого все беды. Она права, подгоняя нас. Но было бы приятно знать, куда мы идем.
— А мне было бы еще приятнее знать, что восемь тысяч солдат сопровождает не один полусумасшедший Верховный Маг. — Она помедлила. — Мы не найдем еще одного Клюва среди взводов, Добряк. Чудеса не повторяются.
— Вы начинаете говорить как мрачный Блистиг.
Капитан одернула себя. — Вы правы. Простите. Я только тревожусь насчет Синн.
— Так найдите Быстрого Бена. Пусть заглянет во все сортиры или как их там…
— В садки.
— Вот-вот.
Вздохнув, она повернулась к двери. — Пошлю к вам Прыща, если увижу.
— Не надо. Он рано или поздно вылезет. Оставьте лейтенанта мне, Фаредан.

* * *

Сержант Смола бросала кости с сестрой и Баданом Груком. Дальхонезская версия — человеческие костяшки, отполированные от долгого употребления, блестящие как янтарь. Легенда гласит, что они принадлежали трем торговцам из Ли Хенга, приехавшим в деревню ради воровства. Естественно, они потеряли не только пальцы на руках. Дальхонезцы не любят учить нарушителей; они склонны к делам менее утонченным. В конце концов, кому не по нраву сеанс добрых пыток? А дураков — торговцев меньше не станет…
Конечно, это произошло в нецивилизованные времена. Келланвед положил конец пыткам. «Государство, разрешающее пытку, взывает к варварству и не заслуживает ничего иного, кроме как пожать плоды собственных злоупотреблений». Говорят, это слова Императора, хотя Смола и не убеждена. Звучит слишком… гладко, особенно для треклятого дальхонезского вора.
Но жизнь во времена цивилизованности стала менее веселой… по крайней мере, так шепчут старики. Хотя они всегда что-то шепчут. Это последняя работа в жизни, дальше только смерть от дряхлости, награда за долголетие. Что до нее самой, Смола не надеялась пережить работу солдата.
Интересно, что больше всех жалуются молодые да зеленые. Ветераны всегда спокойны. Наверное, это проклятие начала и конца жизни: и молодые и старики оказываются в ловушке вечного недовольства.
Целуй-Сюда собрала кости и бросила еще раз. — Ха! Бедный Бадан — тебе ни в жизнь не перебить. Давай, бросай!
Смола согласилась: это был хороший бросок. Четыре основных, только двух не хватает для настоящего «моста». Бадану потребуется поистине идеальный бросок.
— Я выхожу, — сказала она. — Бросай, Бадан. И без жульничества.
— Я не жульничаю, — ответил он, собирая кости.
— Тогда что у тебя к ладони прилипло?
Бадан открыл ладонь и скривился: — Она смолой намазана! Вот почему ты так хорошо бросала!
— Если смолой намазана, — крикнула Целуй-Сюда, — то Смола и виновата!
— Дыханье Худа, — вздохнула Смола. — Смотрите, придурки — мы все жульничаем. Это у нас в крови. Значит, никто никогда не признается, что смазал ладонь смолой. Давай, счищай — и продолжим.
Остальные согласились, отчего Смола ощутила облегчение. Поганая живица оставалась в кармане слишком долго, перепачкав все. Да и пальцы стали липкими. Она исподтишка опустила руки и потерла о бедра, как бы пытаясь согреться. Целуй-Сюда мрачно поглядела на нее: в казарме было жарко, словно в костре коптильщика человеческих голов.
Они попытались не обратить внимания на стук сапог. Кто-то шел к столу. Бадан Грук бросил кости, получив шесть из шести основных.
— Видели? Ну как!? — Бадан улыбался широко, но откровенно неискренне. — Глядите же на кости!
Но они смотрели на него, потому что шулеры всегда себя выдают — начинают дергаться, потеть, подскакивать на стуле.
— Смотрите! — снова показал он пальцем, но слова прозвучали умоляюще. Он поднял руки: — Пальцы чистые, подружки…
— В первый раз за всю жизнь, — сказал человек, вставший около стола.
На лице Бадана Грука нарисовалась сначала полнейшая невинность, а затем и намек на обиду. — Несправедливо, сэр. Вы видели мой бросок — да и пальцы мои видели. Чистые как сама чистота. Ни смолы, ни дегтя, ни воска. Солдат не может быть грязным и вонючим — это плохо для морали.
— Уверены?
Смола повернулась на стуле: — Чем можем служить, лейтенант Прыщ?
Глаза мужчины удивленно блеснули: — Вы меня не узнали, сержант Смола. Я капитан…
— Добряка нам уже показали, сэр.
— Мне казалось, я приказал вам срезать волосы.
— Мы срезали, — сказала Целуй-Сюда, — а они снова отросли. Это свойство дальхонезцев, наследственное. Извращение. Такое слово, Смола? Извращение к коротким прическам. Мы волосы обрезаем, а они желают отрасти и выглядеть как раньше. Случается ночами.
— Можете утешаться, — сказал Прыщ, — думая, что я не капитан Добряк. Что я не тот человек, на которого вам указали. Но вы уверены, что вам указали на кого следует? Да и того кто указал, знаете? Это мог быть лейтенант Прыщ. Он известен дурными шутками. Просто-таки печально знаменит. Он мог решить поиздеваться над вами. Это у него в крови. Наследственное.
— Тогда, — спросила Смола, — на кого же нам указали?
— Да на кого угодно.
— Разве лейтенант Прыщ — женщина?
— Нет, конечно. Но…
— Это была женщина, которая нам Добряка показывала.
— Ага, но она могла указывать на лейтенанта Прыща, если вы спрашивали старшего по званию. Ну что же, раз все выяснилось, я должен проверить, выполнили ли вы приказ о восстановлении веса.
Целуй-Сюда и Смола одновременно повернулись, внимательно глядя на него.
Мужчина засверкал улыбкой.
— Сэр, — начала Смола, — как вы намерены выяснять?
Улыбка сменилась выражением полнейшего потрясения: — Вообразили, что ваш капитан — грязный старый развратник? Искренне надеюсь, что нет! Что же, вы придете в мою контору на девятый ночной звон. Разденетесь до белья в наружной комнате. Потом постучитесь и, услышав мой голос, немедленно войдете. Я понят, солдаты?
— Так точно, сэр! — сказала Смола.
— Тогда до скорого.
Офицер отошел.
— И долго, — сказала Целуй-Сюда, дождавшись, когда он покинет казарму, — мы будем так забавляться?
— Еще только начали, — улыбнулась Смола, собирая кости. — Бадан, раз уж тебя выперли из игры за явное жульничанье, окажи мне мелкую услугу. Ну не такую уж мелкую… я хочу, чтобы ты сходил в город и привел парочку самых жирных и страшных шлюх, каких сможешь найти.
— Не нравится мне, куда всё заходит, — буркнул Бадан.
— Послушай сам себя. Стареешь…

* * *

— Что она сказала?
Сендалат Друкорлат поморщилась: — Она удивилась, что мы так долго ждали.
Вифал хмыкнул: — Женщины…
— Да уж. — Сендалат остановилась на пороге, сверкнув глазами на трех нахтов, притулившихся около подоконника. Они обвили друг дружку черными мускулистыми руками, образовав кучку конечностей и тел, над которой торчали три разномастные головы. Бегающие глазки подозрительно щурились. — С ними что?
— Думаю, они пойдут с нами, — сказал Вифал. — Вот только они не знают, разумеется, куда мы идем.
— Привяжи их. Запри. Сделай что-нибудь. Пусть останутся здесь. Муженек, они смехотворны.
— Они мне не домашние зверьки.
Анди скрестила руки на груди: — Неужели? Тогда почему они все время трутся у твоих ног?
— Честно? Не знаю.
— Кому они принадлежат?
Он долго смотрел на нахтов, но ни одно существо не пожелало встретиться с ним глазами. Они выглядели жалко.
— Вифал…
— Да, да. Думаю, это зверьки Маэла.
— Маэла?!
— Да. Я ему молился. И они появились. На острове. Или они появились до того, как я начал молиться? Не помню. Но они увезли меня с острова, и это заслуга Маэла.
— Так отошли их к нему!
— Вряд ли молитва на такое способна, Сенд.
— Благослови нас Мать, — вздохнула она, выходя из комнаты. — Собирай вещички. Отправляемся в полночь.
— В полночь? Темно будет, Сенд!
Она взглянула на него так же, как глядела на Шлёп, Хруста и Писка.
«Темно. Да уж, сказанул».
Хуже всего было уловить блеск сочувствия в бусинках глаз нахтов. Они следили за ним, словно плакальщики на похоронах.
«Ну, человек учится ловить сочувствие от кого угодно».

* * *

— Если это новый садок, — шепнул Гриб, — лучше будет держаться старых.
Синн промолчала, как молчала весь слишком долгий день странствий по ужасному миру.
Во все стороны простиралась выметенная ветрами пустыня. Прямая как копье дорога рассекала ее надвое. Тут и там они могли заметить прямоугольные россыпи камней, когда — то бывшие жилищами, остатки кирпичных сараев или садовых оград. Но здесь ничего не растет. Совсем ничего. Воздух кислый, воняет горящей смолой — что неудивительно, ведь на горизонте поднимаются столбы черного дыма.
На дороге, сложенной из кусков битого камня и какого-то стекла, им попадаются сцены разорения. Сожженные остовы карет и телег, обугленная одежда, куски мебели. Почерневшие трупы — руки и ноги скорчены словно обгорелые корни, рты раскрыты, пустые глазницы взирают в бездонное небо. Повсюду искореженные куски металла непонятного происхождения.
В горле у Гриба першило. Утренний холод быстро сменился удушающей жарой. Растирая глаза и едва волоча ноги, он тащился за Синн, пока тень ее не растянулась, не стала резко обрисованной. Грибу казалось, что он видит женщину, которой станет эта девушка. Он ощущал, что в нем нарастает страх — и ее молчание только способствует этому.
— Ты теперь и со мной немая? — спросил он наконец.
Она мельком глянула на него через плечо.
Скоро снова станет холодно. Он потерял слишком много жидкости, чтобы пережить очередную ледяную ночь. — Нужно разбить стоянку, Синн. Сделай огонь…
Она грубо засмеялась, так и не обернувшись. — Огонь, — сказала она. — Да. Огонь. Скажи, Гриб, во что ты веришь?
— А?
— Некоторые вещи реальнее прочих. Для всех. И для каждого есть своя вещь. Что самое реальное для тебя?
— Нам не выжить в этом месте — вот самое реальное, Синн. Нужна вода. Еда. Убежище.
Он видел, как она кивает. — Вот что говорит нам этот садок, Гриб. Именно. Ты веришь в выживание. Дальше твоя мысль не заходит, так? Что, если я скажу: так было прежде почти со всеми? До городов, до того как люди изобрели способы разбогатеть?
— Разбогатеть? О чем ты вообще?
— Прежде чем некоторые люди не изобрели иные верования. И сделали иные вещи более реальными, нежели всё остальное. Они решили, что за это можно даже убивать. Порабощать людей. Держать их в дикости и бедности. — Она метнула ему взгляд. — Знаешь, что у меня был учитель — таноанец? Странник Духа?
— Ничего про них не знаю. Жрецы из Семи Городов?
— Он сказал однажды, что непривязанная душа может утонуть в мудрости.
— Как это?
— Мудрость растет, отбрасывая верования, пока не перерезает последнюю привязь — и ты вдруг взлетаешь. Но, поскольку глаза твои широко раскрыты, ты видишь, что в этом мире нельзя летать. Можно только тонуть. Вот почему самые злобные религии стараются удержать паству в невежестве. Знание — яд. Мудрость бездонна. Невежество же держит тебя на отмели. Каждый таноанец совершает последнее странствие духа. Он разрезает последнюю привязь и душа не может вернуться. Когда такое происходит, остальные таноанцы скорбят, зная, что странник утонул.
Во рту его слишком сухо, в горле слишком жжет… но ему все равно нечего было бы ответить. Он хорошо знает лишь собственное невежество.
— Оглядись, Гриб. Видишь? Здесь нет даров. Погляди на дурацкие трупы и дурацкие фургоны скарба. Последней и самой реальной для них вещью был огонь.
Его внимание привлекала вздымающаяся туча. Она отсвечивала золотом. Что-то движется по тракту, который пересекает впереди их дорогу. Стадо? Армия?
— Огонь — не дар, что бы ты ни думал, Гриб.
— Без него мы помрем.
— Нужно оставаться на дороге.
— Зачем?
— Чтобы узнать, куда она ведет.
— Но мы здесь помрем!
— Эта земля, Гриб — сказала она, — хранит благородные воспоминания.

* * *

Солнце почти успело сесть, когда подошла армия. Колесницы, тяжелые от добычи фургоны. Воины — темнокожие, высокие и тощие, в бронзовых доспехах. Гриб подумал, что их тысяча, а может, и больше. Он видел копейщиков, стрелков и некий тип тяжелой конницы, вооруженной серповидными топорами и короткими кривыми мечами.
Они пересекали дорогу, словно не замечая ее; Гриб вздрогнул, поняв, что всадники и колесницы просвечивают. Это призраки. — Они воспоминания земли? — спросил он Синн.
— Да.
— Они могут нас видеть?
Она указала на колесницу, прогрохотавшую мимо, но начавшую разворачиваться. Человек сзади что-то говорил возчику. — Он жрец. Он нас не видит, но чувствует. Святость не всегда привязана к одному месту. Иногда она проходит мимо.
Гриб задрожал, обхватив себя руками. — Хватит, Синн. Мы не боги.
— Нет, мы не боги. Мы, — усмехнулась она, — скорее божьи посланники.
Жрец спрыгнул с колесницы. Гриб видел теперь старые пятна крови на спицах высокого колеса, видел и места, куда крепятся боевые косы. Массированная атака таких колесниц должна была вызывать ужасные опустошения.
Человек с лицом ястреба подходил все ближе, озираясь словно слепой.
Гриб сделал шаг назад, однако Синн схватила его за руку и удержала. — Не надо, — промурлыкала она. — Пусть коснется божественного. Пусть получит дар мудрости.
Жрец воздел руки. Вся армия замерла. Гриб видел некоего человека на роскошной колеснице — царя или командующего — который сошел наземь и направился узнать, что за странные жесты делает священник.
— Мы не можем дать мудрости, — сказал Гриб. — Синн…
— Не глупи. Просто стой. Жди. Нам вообще ничего не нужно делать.
Вытянутые руки приближались. На ладонях запеклась кровь, а вот мозолей видно не было. Гриб прошипел: — Это не воин.
— Точно. Но кровь любит очень.
Ладони застыли, потом скользнули вперед, безошибочно отыскав их лбы. Гриб увидел, как раскрываются глаза жреца и мгновенно понял: он видит всё, не только дорогу и груды обломков — видит век давно минувший или еще не наступивший, век, в котором существуют Гриб и Синн, живые и реальные.
Жрец отпрянул и завыл.
Смех Синн был жестоким:- Он увидел реальность! Увидел! — Она развернулась к Грибу, сверкая глазами. — Будущее — пустыня! И дорога! И нет конца глупым войнам, безумной резне… — Она снова глядела на жреца, бредущего назад к своей колеснице. — Он верил в бога-солнце! Верил в бессмертие славы и богатства — в золотые поля, в роскошные сады, сладкие дожди и бесконечно текущие сладкие реки! Верил, что его народ — хо, хо! — избран! Они все так верят, понимаешь? Все и всегда! Видишь наш дар, Гриб? Видишь, как мудрость передается ему? Убежище невежества расколото! Сады одичали. Он брошен в море мудрости! Ну разве не божье послание?
Грибу казалось, что в нем не осталось влаги для слез. Он ошибался.
Армия, жрец и царь исчезли, умчались как листья по ветру. Но перед этим появились рабы, сложив стол из камней, заставив его подношениями: кувшины с пивом, вином и медом, финики, смоквы, хлебы. Зарезали двух коз, оросив кровью песок.
Призрачное угощение… но Синн заверила, что оно поддержит их силы. Божественные дары, сказала она, и не дары вовсе. За них приходится платить.
— Он заплатил, Гриб? О да, он заплатил!

* * *

Странник ступил в огромную, невозможную комнату. Уже блекли отзвуки приятных воспоминаний, разворошенные беседой беззаботные дни былого стали бесцветными, почти мертвыми. Костяшки держался на шаг позади, как подобало его роли — прошлой и будущей.
Она пробудилась, сгорбилась над россыпью костей. Она поймана играми удачи и неудачи, блестящими и смущающими дарами Сечула Лата, Повелителя Оплота Случая — Сокрушителя, Обманщика, Попирающего Руины. Но она слишком глупа, чтобы понимать: по воле Повелителя он бросает сейчас вызов основным законам вселенной! Хотя они, законы эти, и так гораздо неопределеннее, чем верят смертные.
Странник подошел и подошвой сапога разбросал несказанный узор.
Лицо ее стало маской ярости. Она отпрянула, поднимая руки — и замерла, заметив Странника.
— Килмандарос.
В глазах ее он увидел промельк страха.
— Я пришел, — произнес он, — поговорить о драконах.

Глава 8

Я провел жизнь в изучении десятков разновидностей муравьев, которые обнаружены в тропических лесах Даль Хона, и постепенно пришел к убеждению, что все формы жизни вовлечены в борьбу за выживание, и что внутри каждого вида существует значительная разница природных способностей, свойств и особенностей поведения, помогающих либо мешающих успеху в битве выживания и размножения. Более того, я подозреваю, что таковые свойства передаются при размножении. В целом можно считать установленным, что дурные свойства уменьшают вероятность и выживания, и размножения. Исходя из вышесказанного, я предлагаю достойным ученым, моим коллегам по сегодняшнему заседанию, закон выживания, охватывающий все формы жизни. Но перед этим я должен произнести некоторое предупреждение, извлеченное мною из особенностей поведения излюбленных моих муравьев. Малейший успех одной жизненной формы чаще всего вызывает опустошительный коллапс в среде соперников, а иногда и полнейшее вымирание. Фактически уничтожение конкурентов и является важнейшей чертой успеха.
Посему, коллеги, я намерен предложить годный для всех форм жизни образ действий, который я скромно назвал (подробности читайте в новейшем моем четырехтомном трактате) «Предай Лучшего».

Протокольные записи, четвертый день заседаний, вступительная речь Скавета Гилла, Анта, Малазанская Империя, 1097 г Сна Бёрн

То ли ветер принес некий запах; то ли земля задрожала под ногами; то ли сам воздух наполнился чуждыми мыслями, злобными и гневными мыслями — какова бы ни была причина, но К’чайн Че’малле узнали, что их преследуют. Им не терпелось обогнать медлительную Келиз. Ганф Мач сменила походку, хребет ее стал почти параллелен земле, словно за одно утро изменилась форма скелета, мышц и суставов; не успело солнце высоко взойти над головами, как она подхватила Дестрианта, усадив между лопаток, где острые шипы успели сгладиться, а кожа сформировала подобие седла. Так Келиз оказалась всадницей Че’малле — движения были гораздо более мягкими, чем тогда, когда она ездила на лошади, она словно плыла над изломанными пейзажами на скорости средней между рысью и галопом. Ганф Мач пользовалась передними лапами лишь изредка, взбираясь по склону или огибая случайный холм; обычно покрытые чешуйками конечности торчали в стороны, словно лапки богомола.
Охотники К’эл Руток и Кор’Туран бежали по бокам, а Сег’Черок ушел почти на треть лиги вперед — даже со спины Ганф Мач Келиз редко удавалось разглядеть здоровенную тварь. Его местоположение выдавала лишь бегущая тень (шкуры всех К’чайн Че’малле приобрели теперь оттенки пестрой земли и скудной растительности Пустошей).
«И всё же… всё же… они устрашены».
Они боятся не людей-охотников. Те были лишь случайной, временной помехой для миссии. Нет, страх засел в самих внутренностях жутких демонов. Он исходит от Ганф’ен Ацил словно волны по ледяной воде, охватывает каждого из ее детей. Давление все растет, хрустящее, оглушающее.
«Близится война. Мы все это знаем. Но лишь я не знаю облика врагов. Дестриант. Что означает такое звание? Кто я этим тварям? Какую веру должна я выковать? Мне неведома их история, я не знаю мифов и легенд Че’малле — если они вообще существуют. Ганф’ен Ацил устремила взор на людскую расу. Она украдет верования моего народа.
Она поистине безумна! Я ничего не могу ей дать!»
Ей нечего взять у своего народа. Все мертвы, не так ли? Их предали свои же верования. Что дождь будет идти всегда; что земля всегда будет плодоносить; что будут родиться дети, а матери и тети воспитывать их; что вечно будут гореть костры, вечно будут танцы, любовь, страсти и смех. Сплошные враки, заблуждения, ложные надежды — зачем ворошить угасшие угли?
А что еще остается для создания славной новой религии? Бесчисленные тысячи глаз ящеров смотрят на нее. Что она может предложить?
Утром они направились на восток, но сейчас забирают к югу. Келиз ощутила, что бег демонов замедляется; скользя над лощиной, она увидела силуэт Сег’Черока, неподвижно ожидавшего их подхода.
Что-то случилось. Что-то изменилось.
Блеск пожелтевшего от времени белого объекта впереди, среди травы — ствол упавшего дерева? Келиз впервые подскочила в «седле»: Ганф Мач прыгнула в сторону, избегая столкновения. Дестриант увидела, что это длинная кость. Поистине огромным должно было быть существо, которому она принадлежала…
Все К’чайн Че’малле вели себя схожим образом, проходя мимо останков скелета: они отпрыгивали, словно расщепленные кости излучали ядовитую, ослепляющую их чувства ауру. Келиз видела, как заблестели от масла бока Охотников — они впали в буйные эмоции. Ужас, гнев? Она не умеет читать их переживания.
Еще одно поле брани? Нечто смутно шептало ей, что все кости принадлежат одному, сказочных размеров зверю. «Дракон? Вспомни о Гнездах, об Укорененных. Они вырезаны в подобие драконов… дыхание зари, не это ли религия К’чайн Че’малле? Поклонение драконам?»
В этом есть смысл — разве рептилии даже физически не похожи на драконов? Она никогда дракона не видела, но среди ее племени ходили легенды… Она припоминала сказку, услышанную в детстве, спутанную и потерявшую от времени почти весь смысл. «Драконы плывут по небу. Клыки режут, кровь льет потоками. Драконы воюют между собой, десятки и десятки, а на земле внизу все живые твари могут лишь прятаться. Дыхание драконов воспламенило небеса».
Они подошли к Сег’Чероку. Едва Ганф Мач встала, Келиз слезла с ее спины. Ноги чуть не подкосились. Она выпрямилась, огляделась.
Куски черепа. Даже тяжелые клыки расщеплены. Тварь словно была взорвана.
Келиз поглядела вверх — и увидела над головой темную точку. Описывающую круги. «Он показывает себя. Это важно». Она наконец поняла, что так волновало К’чайн Че’малле. Не страх. Не гнев. Предвкушение. «Они чего-то ждут от меня».
Она поборола приступ мгновенной паники. Во рту было сухо; она ощущала себя так, словно душе стало неуютно в привычном теле.
Келиз бродила между останков давней битвы. На толстых пластинах черепной коробки дракона видны были царапины от когтей, следы клыков. Найдя выбитый зуб, она подняла его, тяжелый словно боевую палицу.
Отполированный дождями, отбеленный солнцем с одной стороны, грязно-янтарный с другой. Она подумала, что часть души должна сейчас хохотать — та часть, что не верила в драконов.
К’чайн Че’малле следили за ней с почтительного расстояния. «Чего вам нужно? Я должна помолиться? Сложить погребальную пирамиду из костей? Пустить себе кровь?» Взгляд зацепился за что-то около обломка черепа… она подошла, склонилась…
Клык, похожий на тот, что она еще несет в руках, несколько больше — но странного цвета. Солнце не сумело его отбелить. Ветер и грязь не поцарапали эмаль. Дождь не выгладил поверхность. Клык так глубоко впился в череп дракона, что выпал — обломались корни. Он имеет цвет ржавчины.
Она положила первый зуб и присела. Провела пальцами по красноватому клыку. Холоден как металл, несмотря на палящую жару и лучи солнца. Текстура напомнила Келиз окаменелое дерево. Она гадала, что это был за дракон — железный? Как такое может быть? Она потянула за клык, но он не выходил из кости черепа.
Сег’Черок заговорил в ее разуме странно слабым голосом: — Дестриант, в этом месте нам трудно дотянуться до тебя. Отатарал мешает.
— Что мешает?
— Нет одного бога. Не может быть одного бога. Чтобы был один лик, нужен другой. На’рхук не думают в таких терминах, разумеется. Они говорят о силах противоположности, о неизбежности напряжения. Все, что связано, должно создавать по меньшей мере два фокуса. Даже существуй бы такой одинокий, изолированный в своем совершенстве бог — он пришел бы к пониманию необходимости силы вне себя, вне собственного всеведения. Если все остается внутри, Дестриант — только внутри — нет смысла в существовании, нет повода создавать себя. Если все упорядочено, неприкосновенно для хаоса, вселенная будет вовеки лишена значения и ценности. Бог быстро понял бы, что и его существование лишено смысла, и прекратил бы себя. Сдался логике отчаяния.
Она смотрела на ржавый клык, а слова Сег’Черока шелестели в голове. — Прости, — вздохнула она, — я не понимаю.
Хотя, может быть, понимала.
К’чайн Че’малле продолжал: — Узнав все это, бог понял бы необходимость внешнего, того, что лежит вне прямого контроля. В напряжении рождается смысл. Если вашему роду так угодно, Дестриант, наполняйте эфир богами, богинями, Первыми Героями, духами и демонами. Склоняйте колени перед одним или множеством, но никогда — никогда, Келиз — не держитесь веры, будто существует всего один бог, что всё пребывает в одном боге. Прилепившись к такой вере, вы всеми неизбежными путями логики пройдете к заключению, что бог ваш проклят, стал тварью невозможных притязаний и оглушительной несправедливости, капризной и жестокой, слепой к милосердию и лишенной жалости. Не пойми меня неправильно. Можешь верить в единого бога, но не забывай помнить, что есть «иной», сущность за пределами твоего бога. Если у бога есть лик, то есть лик и у иного. Понимая это, Дестриант, готова ли ты обрести свободу, что лежит в сердце всякой жизни, признав, что выбор — это единственный моральный акт и что только свободный выбор можно рассматривать в контексте морали?
Свобода. Это слово укололо ее. — Что… что это за отатарал такой, Сег’Черок?
— Нам горько, когда приходится обнажать лик иного бога — бога отрицания. У вашего рода ложные понятия о магии. Вы вскрываете вены других миров и пьете кровь, и в этом ваше волшебство. Но вы не понимаете. Вся жизнь — волшебство. В основе своей душа волшебна, и всякий химический процесс, подчинение и сотрудничество, сдача и борьба — по любой шкале — являются магическим браком. Разрушьте магию и вы разрушите жизнь. — Последовала долгая пауза, и сквозь Келиз поплыл поток горькой насмешки. — Убивая, мы убиваем магию. Обдумай необъятность этого преступления, если схватит смелости.
Что такое отатарал? Это противоположность магии. Растворение творения, отсутствие присутствия. Если твой бог — жизнь, отатарал — иной бог, бог-смерть. Но прошу понять: это не враг. Это неизбежное проявление противоборствующих сил. Обе необходимы и вместе составляют природу сущего. Но мы не любим обнажать истину…
Низшие твари этого мира и любого другого мира не задаются вопросами. Понимание им врождено. Когда мы убиваем животное на этой равнине, когда смыкаем челюсти на затылке, сдавливаем дыхательное горло… когда мы делаем так, мы смотрим — с глубоким сочувствием, с полным пониманием — как свет жизни покидает глаза жертвы. Мы видим, как борьба ступает место капитуляции, и мы рыдаем в душе, Дестриант.
Она стояла на коленях и слезы заливали лицо, ведь все, что чувствовал Сег’Черок, передавалось ей, жестокое как гангрена, и опускалось в глубины души.
— Убийца, Отатараловый Дракон, был скован. Но его освободят. Они дадут ему свободу. Ибо верят, что смогут его контролировать. А они не смогут. Дестриант, ты дашь нам лик нашего бога?
Она подпрыгнула, поворачиваясь к нему: — И что я должна сделать? Этот Отатараловый Дракон — ваш бог?
— Нет, Дестриант, — скорбно ответил Сег’Черок, — он наш иной.
Она провела пальцами по истончившимся волосам. — Вам нужен… его лик. — Покачала головой: — Он не может быть мертвым. Он должен быть живым, дышащим. Вы строите крепости в виде драконов, но ваша вера разрушена, опустошена ошибкой. Вас предали, Сег’Черок. Всех вас. — Она повела рукой, указывая на поле битвы. — Смотрите! Ваш «иной» убил бога!
Все К’чайн Че’малле пристально смотрели на нее.
— Мой народ тоже был предан. Кажется, — сухо добавила она, — у нас все-таки нашлось что-то общее. Для начала сойдет. — Она снова огляделась. — Здесь для нас нет ничего.
— Ты не понимаешь, Дестриант. Это здесь. Всё здесь.
— Чего же вам нужно?! — Она вновь чуть не заплакала, на этот раз от беспомощности. — Тут одни… кости. — И вздрогнула, когда Руток шагнул, угрожающе поднимая широкие лезвия.
Некая безмолвная команда ударила Охотника: он застыл, дрожа и раскрыв пасть.
Если она не справится, поняла Келиз, они могут убить ее. Разрубить, как того несчастного дурака в красной маске. Эти твари любят неудачи не больше людей. — Простите, — шепнула она, — но я ни во что не верю. Ни в богов, ни во что иное. О, они могут существовать, но о нас не заботятся. Да и зачем? Мы разрушаем, чтобы созидать. Но мы отвергаем ценность разрушенного, ибо так легче совести. Переделывая мир под себя, мы всё уменьшаем и опошляем. Красота потеряна навеки. У нас нет системы ценностей, не умаляющей мир, не истребляющей зверей, с которыми мы его делим — как будто мы сами боги. — Она опустилась на колени, охватила ладонями виски. — Откуда пришли эти мысли? Раньше все было проще — в уме — намного проще. Я так хочу назад!
Он только тогда поняла, что бьет себя по голове, когда две сильные лапищи схватили ее запястья и развели в стороны. Она смотрела в изумрудные глаза Ганф Мач.
И впервые Дочь заговорила внутри ее разума: — Расслабься. Глубоко вбирай мое дыхание, Дестриант.
Отчаянно вздохнув, Келиз уловила странный жгучий аромат Ганф Мач.
Мир завертелся. Она упала, простираясь по земле. Некая вещь заполнила череп, словно иноземный цветок, ядовитый, влекущий… она потеряла тело, ее унесло прочь…
И обнаружила себя стоящей на холодном влажном камне. Ноздри полнила кислая, жгучая вонь. Едва глаза привыкли к сумраку, Келиз отпрянула, закричав.
Над ней нависал дракон с чешуей цвета ржавчины. Громадные штыри пронизывали его лапы, пригвоздив к исполинскому кривому дереву. Тяжесть тела дракона заставила некоторые штыри выпасть. Клиновидная голова размером с фургон переселенца свесилась вниз, из пасти текла густая слюна. Крылья обвисли словно побитые бурей палатки каравана. Свежая кровь окружала подножие дерева — казалось, все сооружение растет из мерцающего озера.
«Убийца, Отатараловый Дракон, был скован. Но его освободят…» Слова Сег’Черока отдавались в уме. «Они дадут ему свободу». Кто? Это неважно, поняла она. Это будет сделано. Отатаралового Дракона выпустят в мир, во все миры. Сила отрицания, убийца магии. И они потеряют контроль… лишь безумец может думать, что удержит в рабстве такое существо…
— Погодите, — прошипела она. Мысли летели наперегонки. — Погодите. Силы противоположны. Уберите одну — приколотите к дереву — и вторая потеряется. Она не может существовать, не сможет выжить, взирая в Бездну и не видя никого, не видя противника. Вот почему вы потеряли бога, Сег’Черок. А если он жив, то доведен до безумия, погружен в забвение. Слишком одинок. Сирота… как и я.
Да, это откровение. И что с ним делать?
Келиз посмотрела на дракона. — Когда тебя наконец освободят, должен вернуться другой, чтобы вновь вступить в вечную битву. Но даже тогда… эта схема уже оказалась порочной. Она подведет нас снова, ведь в ней есть нечто неправильное, нечто… сломанное. Силы в противоборстве, да, это я понимаю. Мы все играем роли. Мы создаем образ «иного» и записываем хронику жизни — хронику бесконечной военной компании, череды побед и неудач. Битвы, ранения, триумфы и горькие отступления. Мы уставляем воображаемые крепости удобной мебелью. Мы укрепляем форты убеждениями. Мы куем мир, насилуя всех и вся. И обретаем вместо мира — одиночество.
Где-то далеко позади тело Келиз лежит на иссохшей траве, простерлось на каменной сковороде Пустошей. «Это здесь. Всё здесь».
— Мы поистине сломаны. Мы… пали.
Но что делать, если битву невозможно выиграть? Она не видит ответов. Единственное утешение, единственная истина — вот эта кровавая жертва, в конечном итоге своем бесполезная. — Значит, правда, что мир без магии — мир мертвый? Ты обещаешь именно это? Такое будущее ты несешь? Но нет — когда тебя освободят, пробудится и твой враг. Война возобновится.
В такой схеме нет места смертным. Да, действительно нужен новый курс. Новое будущее — для К’чайн Че’малле, для людей всех империй, всех племен. Если ничего не изменится в смертном мире, то не наступит конца конфликтам, и противоположные силы вечно станут сталкивать культуры, религии. Предлог не важен.
Она не понимала, как «разумная жизнь» могла оказаться столь глупой.
«Они требуют веры. Религии. Они желают вернуться к тщетной „праведности“. Но я не могу! Не стану. Пусть Руток меня убьет, ведь я не предложу им того, чего они хотят услышать». И вдруг она снова увидела безоблачное синее небо, жара окутала голые руки и ноги, лицо. Она ощутила дорожки высохших слез на щеках. Присела. Мышцы болели. На языке застыла горькая корка.
К’чайн Че’малле все еще взирали на нее.
— Ну ладно, — сказала она, вставая. — Я даю вам вот что. Найдите веру друг в друге. Не смотрите дальше. Боги будут воевать, и всё, что мы можем — оставаться незамеченными. Пригибайтесь. Двигайтесь спокойно. Прячьтесь. Мы муравьи в траве, мы ящерицы среди камней. — Она помедлила. — Где-то там, не знаю где, вы найдете чистейшую эссенцию этой философии. Может быть, в одном человеке, может быть, в десяти тысячах. Не ищите иной сущности, иной воли. Свяжите себя лишь дружеством, заточенной до абсолютной остроты преданностью. Но избегайте дерзости. Мудрость — в смирении. Один, равный десяти тысячам. Это путь. Он готовит себя, не отклоняясь. Но он не желает грозить небу кулаком. Он поднимает одинокую руку, и рука его полна слез. — Она поняла, что сердито сверкает глазами на громадных рептилий. — Возжелали веры? Хотите верить во что-то или в кого-то? Нет, не поклоняйтесь ни одному, ни десяти тысячам. Поклоняйтесь жертве, которую они принесут, ибо они сделают это ради сочувствия — единственной причины умирать и сражаться.
Вдруг ощутив себя уставшей, она отвернулась, пнув ногой отбеленный клык. — А теперь пойдем искать поборников.
Она пошла первой, и К’чайн Че’малле были этим довольны. Сег’Черок смотрел, как хрупкая, крошечная женщина делает короткие шажки, оставляя за спиной место битвы двух драконов.
Охотник К’эл был доволен вдвойне, ибо ощущал сладкую волну радости Ганф Мач.
Она гордилась своим Дестриантом.

* * *

Влекомый четырьмя волами фургон тяжело въехал на стоянку. Его окружила толпа матерей, вдов и детей, поднявших заунывный плач. Руки тянулись, словно желая удержать души умерших, тела которых срубленными деревьями лежали на днище. Повозка заскрипела и встала. Толпа заволновалась еще сильнее. Завыли псы.
Сеток наблюдала творящийся на стоянке бедлам с ближайшего холма. Она стояла недвижно, лишь ветер перебирал волосы.
Воины побежали к своим юртам — готовиться к войне. Только никому не ведомо лицо врага, не оставившего никаких следов. Желавшие стать вожаками битвы кричали и ревели, стуча себя по груди и воздевая оружие. Но, при всей ярости и гневе, было в этой сцене нечто жалкое, заставившее ее устало отвести глаза.
Никому не нравится оказываться жертвой неведомого. Им уже хочется стать бичом, без разбора хлещущим всякого, кто окажется поблизости. Она слышала, как воины клялись мстить акрюнаям, драсильянам и даже летерийцам. Клан Гадра идет на войну. Вождь Столмен отсиживается в своем шатре, чтобы алчущие крови воины не свергли его. Но нет, скоро ему придется встать во весь рост, надеть на широкие плечи бхедриний плащ и поднять двустороннюю секиру. Его жена, еще более яростная, чем сам Столмен, начнет накладывать боевую маску смерти на покрытое шрамами лицо супруга. Ее мать — старая морщинистая карга — сделает то же самое для дочери. Клинки поют на точилах. Баргасты идут на войну.
Она увидела, что из шатра Столмена выходит Кафал. Даже на таком расстоянии лицо направившегося к самой большой толпе воинов шамана выражает разочарование. Затем шаги его замедлились и Кафал замер на месте. Сеток отлично его понимала. Он потерял Гадра.
Она видела, как шаман крутит головой. Наконец он заметил еще одного одиночку. Ливень уже оседлал кобылу. Но не чтобы присоединиться ко всеобщему безумию, а чтобы уехать.
Кафал направился к овлийскому воину. Сеток пошла к ним.
Какими бы словами ни успели они переброситься, удовольствия Великому Ведуну это не доставило. Он повернулся к девушке. — Ты тоже?
— Я пойду с вами, — сказала она. — Волки не будут участвовать. Напрасная суета.
— Гадра решили повести войну с акрюнаями, — сказал Кафал. — Но акрюнаи ничего нам не сделали.
Она кивнула, поднимая руку и сбрасывая с лица прядь волос.
Ливень влезал в седло. Лицо его было бледным, одержимым. Похоже, он не спал всю ночь. Он натянул поводья…
Кафал повернулся к нему: — Стой! Прошу, Ливень, подожди.
Тот скривил губы: — Такой ли должна быть моя жизнь? Меня таскают из одного женского шатра в другой. Мне врасти в землю здесь? Или мчаться рядом с тобой? Вы, Баргасты, ничем не отличаетесь от моего народа. Вы разделите его судьбу. — Он кивнул на Сеток. — Волчья дочь права. Скоро падальщики плотно набьют животы.
Сеток заметила в траве какое-то движение — заяц? Нет, Талемендас, тварь из прутиков и соломы. Дитя безумных богов-Баргастов, дитя детей. Шпионит за ними. Она злобно усмехнулась.
— Но, — вскричал Кафал, — куда ты уедешь, Ливень?
— Я поеду к Тоолу, попрошу отставки. Попрошу извинить меня. Я должен был защищать от летерийцев наших детей. Не его друга. Не Мезлу.
Глаза Кафала широко раскрылись, но миг спустя он устало опустил плечи. — Ах, Ливень. Малазане знают путь… — Он уныло улыбнулся овлу. — Они могут научить всех нас смирению. Тоол отвергнет твои просьбы, ведь прощать нечего. Против тебя не выдвигают обвинений. Это был путь Мезлы, его выбор.
— Он выехал вместо меня…
Великий Ведун распрямил спину: — А ты смог бы сражаться так же, как он?
Жестокий вопрос. Сеток заметила, как он уязвил молодого воина. — Но не…
— Да, именно так, — бросил Кафал. — Реши Тук, что ты сильнее его — послал бы тебя против летерийцев. А сам увел бы детей. Если бы этот малазанин сидел бы сейчас передо мной… уж он не лил бы слезы, не бормотал о прощении. Понял, Ливень?
Юноша выглядел жестоко обиженным. — Даже если так, я поскачу к Тоолу, а потом уеду один. Я избран. Не пытайся обрезать нити моей судьбы, ведун.
Сеток грубо захохотала. — Не ему это делать, Ливень.
Глаза его сузились. Она ожидала отповеди — обвинений, гнева, бушующего негодования. Он же промолчал, крепче натянув удила. Метнул взгляд Кафалу: — Ты идешь пешком, я скачу. Я не желаю замедляться ради…
— А если я скажу, что умею путешествовать быстро и успею к Тоолу первым?
— Не умеешь.
Сеток видела, что Великий Ведун облизывает пересохшие губы; видела, что на широком плоском лбу выступил пот. Сердце сильно забилось в груди. — Кафал, — начала она, — это не ваша земля. Те садки, о которых говорят ваши люди — здесь они слабы. Сомневаюсь, что ты хотя бы дотянешься до них. Ваши боги не готовы…
— Не рассуждай о богах Баргастов! — пропищал тонкий голосок. Талемендас, древопойманная душа, вылез из укрытия и неловко прыгал к ним. — Ничего ты не знаешь, ведьма…
— Знаю достаточно, — оборвала его она. — Да, твой род некогда ходил по этим равнинам. Тысячу лет назад? Десять тысяч? Вы вернулись, чтобы отомстить за предков — но не нашли тех Эдур, о которых говорят сказания. В отличие от Баргастов, они изменились…
— Так всегда с победившими, — зашипел древопойманный. — Их раны исцеляются быстро. Да. Ни гнили, ни воспаления. На языках нет горечи.
Она презрительно сплюнула. — Можно ли так говорить? Их император мертв. Они изгнаны из завоеванных земель!
— Но не нашими руками!
Вопль заставил поворачиваться головы. Воины подошли ближе. Кафал безмолвствовал, лицо его вдруг стало замкнутым; Ливень склонился в седле, глядя на древопойманного так, словно сомневался в здравости своего рассудка.
Сеток улыбнулась Талемендасу: — Да, вот что вас донимает пуще язвы на заднице. Что же, — повернулась она к окружившим их воинам, — теперь вы сможете нанести поражение акрюнаям. Раны начнут гнить, и гниль глубоко проникнет в души, и каждый выдох будет смердеть.
Ее тирада, кажется, поколебала их. Она снова плюнула. — Они не убивали ваших разведчиков. Вы сами знаете. Но вам все равно! — Она ткнула пальцем, указывая на Кафала: — Да, Великий Ведун идет к Тоолу. Он скажет ему: «Владыка Войны, еще один клан отпал. Он ведет бездумную войну с ложным врагом, из-за действий Гадра все местные племена вскоре поднимутся против Баргастов». Акрюн и Д'расильани, Керюн, Сафинанд и Болкандо. Вас осадят со всех сторон. Тех, кого не перебьют в битвах, изгонят на Пустоши, в безбрежный океан пустоты. Там они пропадут, и даже кости станут прахом.
Толпа заволновалась. Воины расступались перед Боевым Вождем Столменом; ощерившись, он шагал к Сеток, а жена шла на шаг позади. Глаза женщины были темными, в них бурлила злоба.
— Вот что ты делаешь, ведьма, — прохрипела она. — Ослабляешь нас. Снова и снова. Ты желаешь ослабить нас!
— А тебе не терпится увидеть смерть своих детей?
— Мне не терпится увидеть их славу!
— Их славу или свою, Секара?
Секара готова была наброситься на Сеток, но Столмен удержал ее рукой, чуть не уронив. Он не видел, что жена бросила на него взгляд, полный мстительной обиды.
Ливень спокойно сказал Сеток: — Иди со мной, волчье дитя. Уедем от этого безумия.
Он протянул руку.
Она схватилась и легко взлетела на лошадь, сев позади седла. Когда она обняла его руки за поясницу, Ливень сказал: — Хочешь что-то забрать из палатки?
— Нет.
— Изгоните их! — заорала Секара. — Прочь, инородцы, лжецы! Шпионы Акрюна! Идите и травите свой народ! Наведите на него ужас — скажите, что мы идем! Белые Лица! Баргасты! Мы снова сделаем эту землю своим домом! Скажи им, ведьма! Это они захватчики, не мы!
Сеток давно чувствовала, что женщины клана все сильнее ненавидят ее. Она слишком привлекает взгляды мужчин. Ее дикость пробуждает в них аппетит, любопытство — она же не слепа. Но все же нынешняя вспышка гнева поразила, испугала ее. Она заставила себя встретить взгляд горящих глаз Секары. — Я владычица тысячи сердец. — Говоря это, она послала мужу Секары намекающую улыбку.
Столмену снова пришлось удерживать жену, взмахнувшую ножом. Ливень подал лошадь назад. Сеток ощутила, как он напрягся. — Хватит! — бросил он ей через плечо. — Хочешь, чтобы нас освежевали заживо?
Толпа увеличилась и стиснула их со всех сторон. Она наконец заметила, что тут гораздо больше женщин, нежели мужчин, и задрожала под десятками злобных взглядов. Не только жены. То, как она прильнула к Ливню, зажгло пламя и в глазах юных девушек.
Кафал подошел к ним, и белизна его лица словно высмеивала маски воинов. — Я готов открыть садок, — тихо проговорил он. — При подмоге Талемендаса. Мы уходим вместе или будем убиты. Понимаешь? Для Гадра слишком поздно… твои слова, Сеток, оказались слишком правдивыми. Они стыдятся.
— Давай поскорее, — зарычал Ливень.
— Талемендас.
— Оставим их уготованной участи, — пробурчал древопойманый, скорчившись словно миниатюрная горгулья. Казалось, его дергают, мнут и комкают невидимые руки.
— Нет. Бери всех.
— Пожалеешь о своем великодушии, Кафал.
— Садок, Талемендас.
Древопойманный зарычал без слов и выпрямился, распрямляя ручки-веточки.
— Кафал! — зашипела Сеток. — Погоди! Чую что-то неправильное…
Белый огонь внезапно объял их с оглушительным ревом. Кобыла завизжала и попятилась. Сеток не удержала руки и упала с конской спины. Обжигающая жара, леденящий холод. Они исчезли так же быстро, как выросли огненные языки. Череп охватила боль. Удар копытом — она закувыркалась, бедро отчаянно заломило. Сомкнулась тьма — или, подумала Сеток с ужасом, она ослепла? Глаза стали вареными яйцами, сжались в орбитах…
Но тут она уловила проблеск, что-то мутное. Обнаженное лезвие? Лошадь Ливня скакала, мотая головой; воин — овл удержался в седле, она слышала, как он бранится, пытаясь совладать с животным. Это он выхватил скимитар.
— Боги подлые!
Это кричал Кафал. Сеток села. Каменистая, мокрая земля; кучки плесени или птичьего помета. Она ощутила запах горящей травы. Поползла к смутно видимому темному пятну, от которого исходил голос ведуна. Ей хотелось стошнить. — Идиот, — пропыхтела она. — Нужно было слушать. Кафал…
— Талемендас. Он… он уничтожен.
Вонь горелого стала еще сильнее; она увидела отсвет рассыпанных угольков. — Сгорел? Сгорел, да? Неправильный садок — он сожрал его, поглотил — я тебя предупреждала, Кафал. Что-то заразило твои садки…
— Нет, Сеток, — бросил Кафал. — Это не так, ты неправильно понимаешь сущность отравы. Это… совсем иное. Сберегите духи, мы потеряли сильнейшего шамана…
— Ты не знал этих врат, так? Похоже, ты вообще ничего не знаешь! Слушай! Я тебя пыталась…
Они слышали, как Ливень слезает с лошади и шлепает мокасинами по странно мягкому, податливому грунту. — Тихо вы. Поспорите потом. Слушайте эхо. Думаю, мы заперты в пещере.
— Ну, — сказала, вставая, Сеток, — из пещеры должен быть выход.
— Откуда знаешь?
— Здесь летучие мыши.
— Но у меня лошадь. Проклятие! Кафал, забери нас куда-нибудь еще…
— Не могу.
— Что?
— Сила принадлежала Талемендасу. Соглашения, обещания, договоры с разными богами людей. С Худом, Повелителем Смерти. Баргастские боги были слишком молоды. Я… я их даже ощутить не могу. Простите, но я не знаю, куда мы угодили.
— Я обречен следовать за дураками!
Сеток вздрогнула — столько боли было в этом крике. «Бедняга Ливень. Ты всего лишь решил уехать, оставить нас. Глупое чувство долга тянуло тебя к Тоолу. А теперь гляди…»
Все долго молчали. Тишину нарушали лишь звуки дыхания и нетерпеливое фырканье лошади. Сеток пыталась ощутить потоки воздуха, но все было мертво. Бедро болело. Она снова села. Потом наугад выбрала направление и поползла. Помет стал толще, она перепачкала руки. Затем она уперлась в каменную стену. Провела пальцами, попутно стирая грязь. — Вот! Камни уложены… я нашла стену!
Сзади послышался шорох, потом бряцание железа о кремень. Искры, яркие вспышки… потом ровный свет. Еще миг — и Ливень вставил фитиль в фонарик. Комната обрела форму.
Вся «пещера» была сложена из грубых камней. Над головой огромные, без видимого порядка нагроможденные глыбы. В щелях примостились летучие мыши, запищавшие и возбужденно задвигавшие крыльями.
— Смотрите туда! — указал Кафал.
Мыши слетались к плохо уложенным блокам, пролезали в щели.
— Вот твой путь наружу.
Ливень горько рассмеялся: — Мы похоронены заживо. Однажды сюда проберутся грабители, найдут кости двух мужчин, девочки и лошади. Подумают, что мы уехали на ней в треклятый посмертный мир. Удивятся, заметив, что все кости погрызены, кроме одного набора, что повсюду лежат трупики мышей с откушенными головами… Камни расцарапаны и…
— Придержи воображение, — посоветовал Кафал. — Хотя наружу ведут трещины, мы знаем, что до поверхности недалеко. Пора копать.

* * *

Сеток села поближе к фонарику, слушая, как скрипят по камням ножи. Ее мучили воспоминания о белом огне. Голова болела, словно жара сожгла часть мозга, оставив за глазными яблоками белые полосы. Она не слышала отдаленных завываний — Волки стали недоступны ей в этом месте. Что они обнаружат? Кто поджидает за стенами могильника? Светит ли там солнце? Способно ли оно убивать своим блеском — или это царство вечной, лишенной жизни тьмы? Ну, кто-то же построил эти стены. Хотя… если это действительно могила, где кости? Она подняла светильник, поморщившись: кривая ручка обожгла пальцы. Проворно встала, поиграв пятном света на мокрой почве у ног. Гуано, несколько упавших камней. Если здесь когда-то положили тело, оно успело рассыпаться. На нем не было украшений. Даже пряжки не видно. — Это, — заметила она вслух, — наверное, было сто тысяч лет назад. Ничего не осталось от похороненного.
Ливень что-то буркнул; Кафал оглянулся на нее: — Мы копаем там, где уже кто-то порылся. Если это могильник, его успели разграбить.
— Зачем же грабители унесли труп?
— Помет, наверное, едкий, — сказал Кафал. — Растворяет кости. Но суть в том, что можно не бояться обрушения потолка…
— Не будь так уверен, — отозвался Ливень. — Нужно прорыть дыру достаточно большую, чтобы прошла моя лошадь. Грабители могли не быть такими амбициозными.
— Лучше привыкай к мысли, что ее придется убить.
— Нет. Она овлийская лошадь. Последняя. Она моя… нет, мы с ней заодно. Одинокие. Если ей нужно умереть, я умру вместе с ней. Пусть могильник станет нам миром посмертия.
— У тебя гнилой разум, — бросил Кафал.
— И неспроста, — пробормотала Сеток, все еще тщательно осматривавшая почву. — Ага! — Она наклонилась, подняв маленький покрытый коростой предмет. Монетка. Медяк. Поднесла ее поближе к фонарю: — Не узнаю — не летерийская, не болкандийская…
Кафал подошел к ней: — Позволь. Мой клан имеет обыкновение собирать монеты и делать доспехи. Проклятая монетная кольчуга и утащила отца в глубь моря…
Она передала ему монетку.
Он долго изучал ее, переворачивая раз за разом. Наконец со вздохом покачал головой: — Нет. Думаю, какая-то императрица. Очень царственно выглядит. Скрещенные мечи могли бы быть семиградскими, но надписи неправильные. Не наш мир, Сеток.
— Я тоже так думаю.
— Закончил там, Кафал? — сказал от стены Ливень. Нетерпение сделало его голос злым.
Кафал криво улыбнулся ей и пошел назад, копать стену.
Долгий скрежет, тяжкий стук — и холодный от росы воздух ворвался в склеп. — Чуете? Это лес, чтоб его.
Услышав слова Кафала, Сеток подошла к нему. Подняла фонарь. Ночь, прохлада… холоднее, чем в Овл’дане. — Деревья, — сказала она, глядя на разномастные стволы, смутно видимые при таком свете.
Кажется, и болото. Она слышала лягушек.
— Если стоит ночь, — удивился Ливень, — почему мыши сидели внутри?
— Наверное, был закат, когда мы сюда провалились. Или близка заря. — Кафал тянул следующий камень. — Помоги, — позвал он Ливня. — Слишком тяжелый для одного… Сеток, не мешай нам.
Едва они вытащили огромный блок, остальные камни обвалились. Мужчины чуть успели отскочить, когда плита перекрытия упала на завал. Поднялись тучи пыли, раздался страшный скрежет — это оседал потолок могильника.
Закашлявшийся Кафал махнул Сеток рукой: — Скорее! Наружу!
Она пробежала три шага и обернулась. В глазах жгло. Потолок обрушился; лошадь завизжала от боли. Показался Кафал, за ним и Ливень, которому как-то удалось заставить кобылу встать на колени. Он бешено тянул за уздечку. Голова лошади показалась в проеме, блеснули глаза. Сеток никогда еще не видела, чтобы лошади ползали, и раньше не поверила бы, что такое возможно — но вот она, кобыла, пролезает в расселину, покрытая полосами пыли и пота. За ней падали новые камни; лошадь закричала от боли, рванулась и встала на ноги.
Прошло еще несколько мгновений — и поросшая мхом крыша могильника загрохотала и провалилась, скрывшись в облаках пыли. Выросшие на склонах стволы падали, шелестя листвой. Трещала древесина.
По ляжкам кобылы текла кровь. Ливень еще раз попытался ее успокоить, поглаживая. — Не так уж плохо, — прошептал он. — Сломай она бедро…
Сеток видела, что воин дрожит. Привязанность к злосчастной кобыле стала для него заменой всех столь жестоко порванных нитей прежней жизни; эта связь быстро становилась чем-то уродливым. Если она умрет, он уйдет вослед. «Безумие, Ливень. Это же треклятая лошадь, тупая скотина. Дух ее сломлен кнутом и уздою. Если бы она сломала бедро или спину — хорошо бы поужинали!»
Она видела, что и Кафал долго смотрел на овла, прежде чем начать изучение окрестностей. Затем он поднял взор к небу. — Никаких лун. А звезды кажутся… туманными. Их слишком мало. Ни одного знакомого созвездия.
— Тут нет волков.
Он посмотрел на нее.
— Духи… есть. Но никого живого. Последние ушли столетия назад. Столетия.
— Ну, я вижу следы и помет оленей, так что они не погибли от голода.
— Нет. Их выследили. — Она содрогнулась. — Расскажи мне, как мыслят те, что готовы убить каждого волка, чтобы не слышать их заунывного воя, не видеть — да, холод по спине — стаю, гордо несущуюся за добычей. Великий Ведун, объясни мне, я не понимаю.
Он пожал плечами: — Мы соперники, Сеток. Нам ненавистен блеск знания в их глазах. Ты еще не видела цивилизованных стран. Животные ушли. И никогда не вернутся. Они оставили за собой тишину, а тишину разорвало бормотание нашего рода. Будь наша воля, мы убили бы саму ночь. — Он поглядел на фонарь в ее руке.
Поморщившись, она задула свет.
Ливень выругался, когда вдруг наступила темнота.
— Это не поможет, волчья дочь. Мы палим огни, но тьма остается — в наших душах. Брось свет внутрь, и увиденное тебе не понравится.
Что-то хотело рыдать в ее душе. За души волков. За нее саму. — Нужно найти путь домой.
Кафал вздохнул:- Здесь есть сила. Незнакомая. Но я все же готов попробовать. Чувствую, что она… расщеплена, разорвана. Думаю, ее не использовали уже очень, очень долго. — Он огляделся. — Мне нужно очистить пространство. Освятить.
— Даже без Талемендаса? — спросил Ливень.
— Он бы мало чем помог. Его связи были порваны. — Кафал поглядел на Сеток:- А ты, волчья дочь, помочь сможешь.
— Чем?
— Призови духи волков.
— Нет. — Мысль показалась ей мерзкой. — Мне нечем будет расплатиться.
— Может быть, путем вовне? В другой мир, пусть наш, где они найдут живых сородичей, где смогут незримо бежать с ними, плечо к плечу, и вспоминать охоту, старую дружбу, искры любви.
Она взглянула на ведуна. — Такое возможно?
— Не знаю. Но давай попробуем. Мне этот мир не нравится. Даже в лесу воздух прогорклый. Гнусный. Перед нами почти вся ночь. Давай же сделаем всё, что сможем, прежде чем взойдет солнце. Прежде чем нас обнаружат.
— Так освящай землю, — сказала Сеток.
Она отошла в лес, села на замшелое упавшее дерево — нет, дерево сваленное, причем так чисто, как не сделает никакой топор. Но почему же его бросили на месте? — Какое-то безумие, — шепнула она. Закрыла глаза, постаралась отогнать унылые мысли…
«Духи! Волки! Слушайте вой моего ума! Услышьте гнев и горе! Услышьте обещание — я выведу вас из адского царства. Я найду вам сородичей. Горячую кровь, теплый мех, писк детенышей, рычание соперников — я покажу вам степи, дети мои. Просторы бесконечные!»
И она ощутила их, зверей, павших в боли и горе в этом самом лесу так давно, давно. Первым подбежал дух последней жертвы, загнанной в угол и жестоко изрубленной. Она расслышала эхо рычащих псов, вопли людей. Ощутила страх волка, отчаяние, беспомощное удивление. Ощутила и как кровь зверя пролилась на вывороченную почву; ощутила его сдачу, понимание — в последний миг — что ужасное одиночество наконец окончилось.
И ум ее взвыл вновь — крик безмолвный, но все же заставивший закачаться ветки деревьев, с которых взлетели вороны, заморозивший на месте оленей и зайцев, в которых вдруг встрепенулся древний страх.
Ей ответил вой. Идущий со всех сторон.
«Ко мне! Соберите все остатки сил!»
Она слышала, как трещат кусты, хотя лишь воля и память пробирались сквозь подлесок. Она потрясенно ощутила, что тут жил не один вид. Одни — черные, приземистые, с горящими желтизной глазами; другие широкоплечие, высокие, и шерсть их отсвечивает серебром и белой костью. Она увидела и их предков, огромных мускулистых бестий с короткими носами.
Они прибывали в количествах, не поддающихся пониманию, и каждый был украшен смертельной раной, копья торчали из глоток и боков, кровь заливала грудные клетки. Капканы и силки звякали, болтаясь на раздробленных лапах. Иные раздулись от яда… она с нарастающим содроганием видела наследие жестоких, подлых охот, и плакала, и вой рвался из ее горла.
Ливень вопил, сражаясь за власть над обезумевшей лошадью, пока волки текли мимо, тысячи и сотни тысяч — это старый мир, и перед ней собралась дань всех его торжествующих загонщиков, всех безумных тиранов.
О, поток захватил и другие создания, животных, давно ушедших во прах. Она видела изюбрей, бхедринов, больших кошек. Видела громадных меховых зверей с широкими головами и рогами, торчащими из-под черных хоботов… так много, боги, так много…
— Сеток! Хватит! Сила — слишком много — она подавляет…
Однако она утеряла всякий контроль. Она не ожидала ничего подобного. Нараставшее давление грозило ее уничтожить. Она рыдала, словно последнее дитя земли, последнее живое создание, единая свидетельница всех погибших видов. Наследница расы, устроившей такое опустошение. Такую самоубийственную победу над природой.
— Сеток!
Она тут же различила нечто светящееся: портал, до смешного маленький — едва ли дырка от арбалетного болта. — Любимые мои, — прошептала она, — путь наружу там. Расширьте его.

* * *

Они уже далеко отошли от комнаты-бойни, в которой десятки К’чайн Че’малле были явно принесены в жертву. Фонари бросали достаточно яркий свет на металлические устройства в нишах вдоль стен коридоров, на провисающие с потолка кабели, с которых капало вязкое масло. В воздухе висели едкие запахи, заставлявшие слезиться глаза. Боковые проходы выводили в залы, загроможденные странными, загадочными механизмами. Ноги скользили по пролитой смазке.
Таксилиан возглавил поиски, пробираясь все дальше в путаницу низких коридоров. Раутос шел на шаг позади и слышал, как тот бормочет, но не понимал ни слова — и страшился, что Таксилиан сошел с ума. Это чуждый мир, созданный чуждым сознанием. Все они ничего вокруг не понимают; вот причина страха.
Раутосу почти наступала на пятки Вздох. Она кашляла и сипела, словно вечная болтовня об утоплении заставила сам воздух сгуститься вокруг нее.
— Тоннели! — прохрипела она. — Ненавижу тоннели. Ямы, пещеры. Темные — всегда темные — комнаты. Куда он нас заводит? Мы всё взбираемся кверху. Чего ищет этот дурак?
Раутосу было нечего ответить, и он молчал.
За спиной Вздох бранились Шеб и Наппет. Эти двое скоро перейдут на кулаки. Слишком они похожи. Оба порочны, оба до предела аморальны, оба склоны к предательству. Раутос мечтал, чтобы они поубивали друг дружку. Скучать никто не станет…
— Ага! — завопил Таксилиан. — Нашел!
Раутос передвинулся, чтобы заглянуть ему через плечо. Они стояли на пороге огромной восьмиугольной комнаты. Вдоль стен шел узкий мостик; настоящий пол терялся во тьме внизу. Таксилиан ступил чуть вправо и поднял фонарь. Они оказались на балкончике. Чудовищный механизм заполнял середину, поднимаясь уровень за уровнем, пока не пропадал из вида. Он казался сделанным целиком из металлов — меди и чистейшего железа. Восемь цилиндров размерами с городскую башню каждый. На каждом втором уровне цилиндры соединялись коваными поясами, из которых торчали болты и крепления; черные витые канаты тянулись в стороны, соединяясь с большими металлическими ящиками на стенах. Поглядев вниз, Раутос увидел, что цилиндры расширяются, словно каждый сидит на куполе или круглом улье.
Взгляд поймал одну из деталей, так изящно согнутую и укрепленную между двух выступов. Как будто ил поднялся над давно ушедшими на глубину, но вдруг потревоженными воспоминаниями… Он шагнул поближе — и отскочил с воплем… слепящие клубы вернулись, его уносило прочь… Если бы не рука Вздох, Раутос упал бы с балкона.
— Идиот! Решил покончить с собой?
Он потряс головой. — Прости. Спасибо.
— Не пузырись. Я действовала инстинктивно. Будь время подумать, я тебя, наверное, отпустила бы. Кто ты мне, жирный старикан? Никто. Да все вы мне никто. — Она уже кричала, чтобы все ее услышали.
Шеб фыркнул: — Похоже, сучке нужна пара уроков.
Вздох рывком развернулась к нему: — Мечтаешь получить проклятие? Какую часть тела сгноить первой? Может, я выберу…
— Пусти на меня магию, дура — и я тебя удушу!
Она со смехом отвернулась. — Играйся с Асаной, если нужда приперла.
Раутос успокоил дыхание и подошел к Таксилиану. Тот двинулся по мостику, не сводя взгляда с громадного устройства.
— Это машина, — сказал он Раутосу.
— Что? Вроде мельницы? Но я не вижу никаких колес и…
— Вроде мельницы, да. Можно спрятать колеса и рычаги внутри, спасая от грязи и тому подобного. Что еще важнее, ты можешь запечатать части, использовать разницу давления, перемещая предметы из одного места в другое. Это практикуется всеми алхимиками, особенно разница между теплом и холодом. Однажды я видел колдовское устройство, высасывающее эфир из стеклянного кувшина и гасящее поставленную туда свечку. Зачарованный насос удалял жизненную силу воздуха! — Он показал рукой на башни. — Думаю, это комнаты повышенного давления или вроде того.
— И зачем они?
Таксилиан оглянулся. Глаза его блестели. — Это мы и должны понять.
К башням не вели трапы или лестницы. Таксилиан вернулся к входу. — Идем выше, — сказал он.
— Нам нужна еда, — озабоченно, испуганно сказал Последний. — Можем тут заблудиться…
— Хватит ныть, — бросил Наппет. — Я смогу вывести вас наружу в любое время.
— И никто из вас, — крикнула Асана, заставив всех вздрогнуть, — не желает говорить о том, что мы нашли в самой первой комнате. О том, от чего мы сбежали. Те… те монстры… их убили! — Она с ненавистью глядела на них, словно готовясь убежать. — То, что их убило, может таиться именно здесь! Мы ничего не понимаем…
— Монстры сражены не в битве, — сказал Шеб. — Это было ритуальное убийство. Жертвоприношения, вот оно как.
— Может, у них не было выбора.
Шеб фыркнул: — Вряд ли животные желают, чтобы их приносили в жертву. Разумеется, выбора у них не было. Это место брошено. Воздух пахнет пустотой.
— Поднявшись выше, — сказал Последний, — мы избавимся от влажности и можем найти следы на пыльном полу.
— Боги подлые! Фермер все-таки на что-то годится! — с холодной ухмылкой отозвался Наппет.
— Идемте же, — предложил Таксилиан. Все снова двинулись за ним.
Плавая между ними, безголосый, полуслепой от падавшего на него подобно полотнищам ливня горя дух пытался дотянуться хотя бы до одного. До Таксилиана, Раутоса, даже до туповатого и вялого фермера. Во время странствия по кишкам Драконьей Крепости знание поразило его словно гром, заставило дрожать и шататься.
Он знает это место. Кальсе Укорененный. Обиталище К’чайн Че’малле, пограничная крепость. Обширное тело, ныне лишенное всякой жизни. Труп, мертвыми глазами смотрящий на равнину. Он знает, что Охотников К’эл убил Ассасин Ши’гел. Чтобы скрепить печатью падение твердыни.
Поражение близилось. Шепчущее пение, скрип чешуи. Высланная отсюда великая армия была истреблена. Остался лишь жалкий арьергард. Часовые Дж’ан, должно быть, унесли Матрону на поле брани, чтобы похоронить среди навеки павших.
«Таксилиан. Услышь меня. Лишенное жизни не обязательно мертво. Павшее может подняться вновь. Берегись — будь очень осторожен в этом месте…»
Но криков его никто не слышит. Он заперт снаружи, и чем больше понимает, тем беспомощнее становится. Фонтаны знаний рушатся в бездну невежества…
Он знал, что Асана корчится внутри разума своего, мечтает покинуть тело. Что она хочет отказаться от всего, способного на измену. От проклятой плоти, умирающих органов. От самого рассудка. Она пробудилась, осознав, что тело — это тюрьма, причем тюрьма, неумолимо и жестоко распадающаяся. Да, впереди ждет последнее бегство, когда ржавые прутья уже не преграждают путь, когда душа свободна лететь, бить крыльями в поисках незримых берегов. Но это освобождение — насколько они понимает — заставит ее потерять себя. Асане придет конец. Она исчезнет, а то, что восстанет из пепла, не вспомнит о мире живых, не оглянется на мир праха, боли страдания. Она станет равнодушной, преобразится, и всё прошлое, принадлежавшее смертной жизни, потеряет смысл.
Ей непонятно столь жестокое возрождение. И все же она стремится к смерти. Жаждет сбежать из иссохшей шелухи, не испытав финального увядания, погружения в пучину жалких страданий. Удерживает ее только страх, иначе в той восьмиугольной комнате она оступилась бы, упав на невидимый, далеко внизу поджидающий пол. Страх грызет ее, терзает когтями. Демоны бродят по крепости. Она боится будущего…
На шаг позади нее бредет Последний, благоразумно выбравший позицию в хвосте. Плечи его сутулятся, голова сгибается, как будто потолок еще ниже, чем в действительности. Он человек, рожденный для просторов, бездонного неба над головой, безграничных пейзажей. В захваченных привидениями лабиринтах он словно уменьшился, став калекой. На каждом повороте, на каждом перекрестке его охватывает головокружение. Он видит, что стены становятся ближе. Ощущает неизмеримый вес нависших уровней, громад камня.
Внезапно накатили воспоминания. Он помогал отцу — прежде чем пришли долги, прежде чем их лишили всего ценного и значимого… он помогал отцу разбирать навес около конюшни. Они отдирали подгнившие доски и бросали в беспорядочную кучу около плетня. Работа началась еще до посева; сегодня к полудню навес разобран, и отец велел ровнее разложить доски, сортировать по длине и качеству.
Он принялся за работу. Воспоминания поблекли, а потом… он поднял серую, побитую дождями доску — хотя ее, кажется, вытесали лишь прошлой осенью — и увидел, что она раздавила при падении гнездо мышей, ловко сплетенный из травы шар. Капли крови, крошечные кишки… Голые беспомощные сосунки разбросаны, изломанные, и каждый потерял жидкость, дающую ему жизнь. Оба родителя задохнулись под весом доски.
Упав на колени перед гнездом, словно опоздавший на подмогу бог, он взирал на уничтоженную семью. Глупо плакать, конечно же. Мышей здесь много — видит Странник, местные коты от голода не страдают. Что за глупые слезы!
Но он же был ребенком. Чувствительный возраст. Позднее, ночью, после ужина, отец взял его за руку и привел к скромному могильнику на краю надела. Они совершили привычный ритуал, как всегда делали после смерти матери: сожгли снопы сухой, с вялыми цветочками травы, чуть не получив ожоги от яро взвившегося пламени. Колосья ржи взрывались, разбрасывая искры. Отец заметил слезы на его щеках, прижал к себе и промолвил: — Я давно этого ждал.
Да, уровни над головой кажутся хорошо сложенными, прочными. Нет смысла ждать, что они обрушатся от толчка некоего неосторожного бога — ребенка. Да уж, такие мысли способны лишь рассердить мужчину. Но каждый ребенок понял бы… Он идет, и сильные руки сжаты в кулаки.

* * *

Шеб был уверен, что умер в тюрьме или был так близок к смерти, что надзиратель велел выкинуть его в яму с известью, и сторожа швырнули его на груду пыльных трупов. Мучительная боль ожогов вывела из лихорадочного забвения, и он, должно быть, вылез, раскидав наваленные сверху тела.
Он помнил борьбу. Тяжкий, неумолимый вес. Помнил даже, как подумал, что все проиграно. Что слишком слаб, что ему никогда не получить свободы. Помнил, как полосы красной блестящей кожи слезали с рук, когда он беспомощно барахтался… помнил кошмарное мгновение, когда выцарапал себе глаза, спасаясь от нестерпимой боли…
Бред безумца, это ясно. Он победил. Если бы он не обрел свободы, как оказался бы сейчас живым? Идущим рядом с Наппетом? Нет, он обдурил их всех. Агентов Хиванара, возведших ложные обвинения. Адвокатов, откупивших его от Топляков (где он выплыл бы, нет сомнения) и пославших в рабочий лагерь. Десять лет тяжелых работ — такого никто не перенесет.
«Кроме меня. Шеба неистребимого. Придет день, Ксарантос Хиванар, и я вернусь, украду остатки твоего состояния. Разве я забыл то, что знал? Ты заплатишь за молчание. В этот раз бы не буду беззаботным. Твой труп окажется в яме для бедняков. Клянусь перед самим Странником! Клянусь!»
Наппет шагал рядом с Шебом, и на губах была злая холодная улыбка. Он знал: Шеб желает стать главным громилой среди них. У него сердце змеи, каменные змеиные позвонки и клыки, источающие яд с каждым ленивым движением. Но однажды ночью он бросит глупца на спину и подарит ему разрезанный змеиный язычок!
Шеб сидел в летерийской тюрьме — Наппет уверен. Его привычки, манеры, сторожкие движения… они говорят все, что нужно, о гремучей гадине по имени Шеб. Да его каждую ночь пользовали в камере. Мозолистые колени. Рыбий дух. Сладкие щечки. Для таких, как он, есть много прозвищ.
Шеб получил столько, что ему это дело понравилось, так все их перебранки означают только одно: парень видит, кто окажется котом, а кто киской.
Четыре года ломать спину на карьере близ Синей Розы. Таково было наказание Наппета за ту кровавую ночку в Летерасе. Муж сестры любил распускать руки и шарить по сторонам — ни один брат мимо такого не пройдет. Если брат хоть чего-то стоит. Но весь позор в том, что он мерзавца не убил. Хотя почти. Все кости были переломаны, он отныне сидеть с трудом может, не то чтобы бродить по дому, портя вещи и избивая беспомощную женщину.
Не то чтобы она была благодарна… Кажется, семейные ценности в наши дни приказали долго жить. Он простил ее за упреки. Она ведь видела то месиво. Какие были крики! Разум бедняжки помутился — да она и раньше умом не отличалась. Будь она умной, не вышла бы за вислоносого уродца.
Наппет знал, что рано или поздно получит Шеба. Пока тот это понимает, Наппет остается главным. А Шеб все понимает и даже хочет, так что пускай притворяется озлобленным, обиженным и так далее. Они играют в одной песочнице.
Вздох оступилась, и Наппет толкнул ее: — Глупая баба. Неловкая и глупая, вот ты какая. Как и все вы. Ты не лучше старой карги, что сзади. Твои соломенные волосы в болоте побывали. Знаешь? Пахнут болотом.
Она сверкнула глазами и пошла вперед.

* * *

Вздох чуяла запах ила. Казалось, он сочится из каждой поры. Тут Наппет прав. Но это не мешает ей думать, как бы его убить. Если бы не Таксилиан и еще Последний, они с Шебом изнасиловали бы ее. Разок — другой, чтобы показать, кто тут главный. В конце концов — она это понимала — они найдут больше удовольствия друг в друге.
Ей рассказали историю (хотя непонятно кто и непонятно когда), историю о девочке, которая была ведьмой, хотя сама этого не знала. Она была чтицей Плиток задолго до того, как их впервые увидела. Дар, которого никто не ожидал найти в крошечной белокурой девчонке.
Даже до первой месячной крови мужики за ней увивались. Не высокие серокожие, хотя девочка боялась их больше всего — по непонятным причинам — но люди, жившие рядом. Летерийцы. Рабы, да, рабы, как она сама. Та девочка. Та ведьма.
И там был один мужчина, может быть, единственно важный. Он не смотрел на нее с похотью. Нет, в глазах его была любовь. Та настоящая вещь, о которой девочка мечтала. Но он был низкого рода. Он был никто. Починщик сетей, человек, у которого с красных рук сыпется рыбья чешуя.
Вот и трагедия. Девочка еще не нашла Плиток. Если бы она нашла их пораньше, взяла бы того мужика в постель. Сделала своим первым. Тогда между ее ног не родилась бы боль, смешанная с темным желанием.
До Плиток она отдавала себя другим мужикам, равнодушным мужикам. Позволяла собой пользоваться.
И эти мужики дали ей взамен новое имя, пришедшее из легенды о Белом Вороне, который некогда даровал людскому роду способность летать, обронив перо. Но люди падали, разбиваясь до смерти, и ворон смеялся, видя их падение. Воронам ведь нужно есть, не так ли?
«Я Белый Ворон, и я питаюсь вашими мечтами. Славно питаюсь!»
Они назвали ее Пернатой за обещание, даваемое, но никогда не исполняемое. Найди она Плитки, была уверена Вздох, она нашла бы и другое имя. Та маленькая блондинка. Кто бы она ни была.

* * *

Раутос, еще не нашедший свое семейное имя, думал о жене. Пытался вспомнить хоть что-то из совместной жизни, что-то кроме жалкой убогости последних лет.
Мужчина не на женщине или девушке женится. Он женится на обещании, и оно сияет бессмертной чистотой. Иными словами, сияет отсветом лжи. Добровольным самообманом.
Обещание это просто по сути, как раз под стать тупоголовым молодым людям, и оно клянется, что настоящий миг растянется навсегда, что плотское желание, и сама плоть, и страсть в глазах останутся навеки. И вот он здесь, на другом конце брака. Где жена — непонятно. Может быть, он ее убил. А скорее — учитывая врожденную трусость — он попросту сбежал. Неважно. Теперь он может взирать в прошлое с беспощадной ясностью и видеть, что ее исчезновение оказалось сродни его падению. Они походили на два куска воска, тающих с каждым летом, теряющих форму, пока нельзя стало и догадаться, какую форму они некогда имели. Оседающие, влажные — две груды, две прокисшие души, мятая кожа, стоны и сетования… Глупцы, они не шли по жизни рука об руку — нет, им не досталось мудрости, позволяющей иронически встречать неизбежное. Ни один из них не отказался от желаний молодости, не принял жестоких ограничений возраста. Он мечтал найти женщину помоложе, красивую, свежую, непорочную. Она жаждала высокого, крутого парня, готового набрасываться на нее с восторгом и почитать с алчностью околдованного.
Но желания принесли им лишь одиночество и разочарования. Словно два набитых мусором мешка, они сидели каждый в своей спальне. В пыли и паутине.
«Мы уже не разговаривали… хотя нет, мы НИКОГДА не разговаривали. Мы проходили мимо друг дружки все эти годы. Проходили, желая чего-то иного, слишком тупые, чтобы хотя бы сухо улыбнуться — какими тупыми мы были! Неужели нельзя было научиться смеху? Все могло бы пойти иначе… Всё…
Сожаления и монеты любят скапливаться грудами».
Кошмарная крепость так идеально походит на жуткий хаос его разума. Непонятные сооружения, гигантские машины, коридоры и странные пологие переходы на другие уровни, загадки со всех сторон. Как будто… как будто Раутос потерял понимание себя, потерял все таланты, которые почитал естественными. Как могло знание пасть так быстро? Как мог разум превратиться с бесформенный, бесструктурный ком, столь похожий на окружающую его плоть?
А может, подумал он с содроганием, он и вовсе не бежал. Может, он лежит в мягкой постели, и глаза не видят истины, а разум блуждает по лабиринтам увечного мозга. Эта мысль устрашила Раутоса, он побежал за Таксилианом, чуть не наступая ему на пятки.
Тот оглянулся, подняв брови.
Раутос пробормотал извинения, утер пот с двойного подбородка.
Таксилиан снова поворотился к наклонному проходу. Впереди была видна ровная площадка. Воздух стал чрезвычайно теплым. Он подозревал, что скрытые вентиляторы и трубы регулируют потоки теплого и холодного воздуха по всему городу нелюдей; однако до сих пор он не нашел ни одной открытой решетки, не заметил ни одного сквозняка. Если в воздухе и есть течения, они столь тихи, столь незаметны, что кожа человека не способна ощутить шепот их касания.
Город мертв, но он живет, дышит, и где-то медленно стучит сердце, сердце из железа и меди, из бронзы и едких масел. Клапаны и шестерни, прутья и шарниры, скобы и заклепки. Он нашел легкие. Он знает, что на одном из уровней дожидается его сердце. А еще выше, в черепе дракона, дремлет тяжкий разум.
Всю жизнь его душу, его внутренний мир заполняли сны, скорее подобающие богу, творцу невозможных изобретений, машин столь сложных, что ум человеческий, внезапно понявший их, уподобился бы блещущим молниям. Он видел изделия, переносящие людей на великие расстояния быстрее, чем кони и корабли. Другие могли вместить душу, сохранив все мысли и чувства, даже знание о себе — и сохранить ее, невзирая на гибель слабой плоти. Изделия, способные покончить с голодом, нищетой, раздавить жадность в зародыше, отбросить жестокость и равнодушие, подавить неравенство, избавить человека от садистских склонностей.
Нравственные механизмы — о, это были грезы безумца. Разумеется.
Люди требуют, чтобы окружающие вели себя правильно, но редко применяют высокие стандарты к самим себе. Логика служит самооправданию, ложь процветает на соглашательстве, иллюзия владения собственностью завлекает любого.
В детстве он слышал сказки о героях, высоких, суровых лицами искателях приключений. Они поднимали знамена верности и чести, правдолюбия и единства. Но по мере развертывания сюжета сказок Таксилиана охватывал ужас: герои прорубали кровавый путь через толпы жертв, преследуя высокие (по мнению мира) цели. Их суд был скорым, но односторонним, а попытки жертв сохранить жизнь рассматривались как признак трусости и подлости.
А вот нравственная машина… ах, разве механики не настроили бы ее на соблюдение одних и тех же стандартов в отношении всех мыслящих существ? Неподвластная лести, она правила бы абсолютно. Абсолютно справедливо.
О, эти мечты молодости… Такая машина, догадывался он, вскоре решила бы, что единственным правильным действием является полное уничтожение всех форм разумной жизни во всех известных ей мирах. Разум несовершенен — наверное, так будет всегда — и порочен. Он не способен различить истину и ложь даже в себе, ведь зачастую их вес одинаков. Ошибки и злая воля — всё это относится к сфере намерений, а не действий. Всегда будут насилие, катастрофы, близорукая глупость, некомпетентность и безответственность. Мясо истории кишит личинками всяческих людских пороков.
И все же, все же… Дракон, вмещающий в себе город; город, живущий, хотя даже эхо умерло на его улицах. Само его существование — знак.
Таксилиан верил — ну, скорее хотел верить — что в этом месте отыщется древняя истина. Он столкнется лицом к лицу с нравственным механизмом. Асана недавно болтала о убитых К’чайн Че’малле, что были в первой комнате… Таксилиан думал, что понимает смысл этой сцены. Разум механизма пришел к неизбежному заключению. Осуществил единственно возможное правосудие.
Если только он сумеет проснуться еще раз — совершенство вернется в мир.
Таксилиан, конечно, не мог ощутить, какой ужас охватывает духа от его мыслей. Правосудие без жалости разрушает мораль. Это бесчувственный убийца.
«Оставим всё подобное на волю природы, на волю сил, которые не подвластны даже богам. Если тебе нужна вера, Таксилиан, прими лучше вот эту. Природа может действовать медленно, но она отыщет равновесие — и этот процесс не остановить никому, ибо он — порождение самого времени».
Дух вдруг осознал, что многое знает о времени.
Они прошли мимо больших помещений, заполненных бочками, в которых росли грибы и непонятные растения, похоже, не нуждающиеся в свете. Они спотыкались о гнезда чешуйчатых крыс — ортенов, с визгом разбегавшихся в резком свет фонарей.
Ряды спален, залов для собраний и ритуалов. Мастерские и низкие просторные залы, забитые загадочными деталями, каждая совершенно одинаковой формы, изготовлена с устрашающей точностью. Арсеналы с грудами странного оружия, склады с упаковками провианта, холодильные камеры, в которых висят на крюках куски мяса. Ниши, набитые связками тканей, кож и чешуйчатых шкур. Целые комнаты, содержащие лишь ряды тыкв.
Воистину город ожидал их.
Но Таксилиан всё шел вперед. Словно одержимый.

* * *

Разразился мятеж. Вооруженные группы островитян носились по берегу, целые толпы прочесывали леса; оружие звенело и сочилось кровью. Жалкие лагеря беженцев познали грабеж, убогий в бессмысленности своей. Убийства, насилие. Повсюду пожары озаряют небеса оранжевыми сполохами. Перед зарей лес загорелся и сотни погибли в дыму и от жары.
Яни Товис увела трясов на скалистый берег, где несколько человек способны были отражать нападения распоясавшихся убийц.
Бывшие заключенные Второй Девы уловили слух — увы, вполне достоверный — что Королева Полутьма готовится увести их в неведомый мир, в царство темноты, по дороге без конца. Что, если она ошибется и заблудится, все люди навеки окажутся в пустошах, никогда не знавших солнечного света и не благословленных теплом.
Несколько тысяч островитян укрылись среди трясов. Остальные, насколько ей было известно, усердно убивают и умирают среди дыма и ярящегося пламени. Она стояла, глядя на изрытый склон, на гнилые пни и разрушенные хижины внизу. Лицо покрылось копотью и пятнами грязи, глаза щипал горький дым. Яни Товис пыталась отыскать в себе смелость, волю, чтобы вновь принять командование. Но усталость проникла в самые кости, нет, в глубину души. Волны наполненного пеплом, горячего воздуха обдавали ее. Далекие крики заглушались злобным бурчанием толпы негодяев, подбиравшейся все ближе.
Кто-то начал расталкивать столпившихся сзади, извергая проклятия и зловещие предсказания. Еще миг — и показалась Сквиш. — Тама их больше тыщи, Королева. Когда осмелеют и сюды доберутся, нас в клочки порвут. Тута же только линья бывших охранников и стоит. Лучше б вам чо-нибудь сделать и поскорше… Вашество.
Полутьма услышала, что сражение разгорается с новой силой где-то на пляже. И нахмурилась. Что-то знакомое в звуках… — Слышала? — спросила она скорчившуюся рядом ведьму.
— Чо?
— Это организованная атака, Сквиш. — Оттолкнув старуху, она пошла в сторону, откуда раздавался размеренный лязг, выкрикивались приказы. Мародеры вопили и стонали, умирая. Даже в неверном свете лесного пожара она увидела, что толпа подалась назад — клин летерийских солдат разгонял ее, подходя все ближе.
Полутьма застыла на месте. «Йедан Дерриг. И его отряд. Мой брат — чтоб его!»
Бывшие тюремные охранники неуверенно зашевелились, когда клин рассеял последних бандитов. Они подозревали, что новоприбывшие нападут на них и плохо вооруженной армии Острова придет конец. Полутьма поспешила встать между двух сил. Йедан выкрикнул приказ и тридцать его солдат повернулись с идеальной точностью, превращая клин в линейное построение. Они сомкнули щиты перед волнующейся толпой мародеров, взмахнули клинками.
Угроза с этого направления миновала. Количественное неравенство уже не имело значения. Дисциплина немногих способна одержать победу над массой — такова летерийская доктрина, рожденная в итоге бесчисленных битв с дикими обитателями пограничья. Яни Товис знала это, как и ее брат. Она прошла между своих стражников, замечая облегчение на повернутых к ней лицах, радость внезапного избавления от верной смерти.
Йедан, почерневший от сажи и забрызганный кровью, заметил ее раньше, чем она его, ибо успел выйти навстречу, подняв боковые пластины шлема. Черная борода, крепко сжатые зубы. — Моя Королева, — начал он. — Заря близка — время Дозора почти миновало. Ты теряешь тьму. — Он чуть помедлил. — Я не верю, что мы переживем еще один день мятежа.
— Конечно не переживем, наглый ублюдок!
— Путь в Галлан, моя Королева. Если его открывать, то сейчас. — Он взмахнул закованной в латную перчатку рукой. — Увидев открытый портал, они ринутся к нему, чтобы избежать пламени. Избежать воздаяния нашего мира. За тобой по пятам пойдут две тысячи уголовников.
— И что тут сделаешь? — Едва сказав так, она догадалась, каким будет ответ. Догадалась — и чуть не закричала.
— Королева, мои солдаты удержат портал.
— Их перебьют!
Он промолчал. Мышцы ритмично двигались под бородой.
— Проклятие! Чтоб тебя!
— Открой Дорогу, Королева.
Она повернулась к двум капитанам, возглавившим бывших охранников: — Сласть. Краткость. Помогайте солдатам Йедана Деррига — сколько сможете — но не ввязывайтесь в битву настолько, чтобы потерять возможность отступления. Я хочу, чтобы вы ушли через врата. Понятно?
— Сделаем как вы сказали, Ваше Величество, — рявкнула Краткость.
Яни Товис внимательно всмотрелась в женщин, снова удивившись, почему их единогласно избрали капитанами. Они даже солдатами никогда не были — это видно сразу. По сути, треклятые уголовницы. Но вот командуют. Покачав головой, она снова поглядела на брата. — Ты придешь вслед за нами?
— Если смогу, моя Королева. Но мы должны быть уверены, что портал обрушится позади. — Он помедлил и сказал сухо, как всегда: — Это будет скоро.
Яни Товис захотелось вцепиться себе в волосы. — Тогда я начну и… — она помедлила. — Надо поговорить со Стяжкой и Сквиш. Я буду…
— Не защищай меня, сестра. Пришло время вести народ. Иди и делай то, что должна.
«Боги, что за помпезный идиот!
Не умирай, чтоб тебя. Даже не смей умирать!»
Она не знала, уходя, расслышал ли он ее рыдания. Он снова закрыл лицо. Шлемы заглушают даже громкие звуки…
«Дорога в Галлан. Дорога домой. Всегда гадала, что заставило нас уйти? Что выгнало нас из Галлана? С первого берега? Что так испортило воду, что мы не могли больше там жить?»
Она добрела до кучи старых ракушек, около которой вместе с ведьмами освятила почву, и присоединилась к каргам. Ноги болели, в груди ломило.
Их глаза блестели нескрываемым ужасом. Да уж, с ними толком не поговоришь.
— Сейчас? — пискнула Стяжка.
— Да. Сейчас.
И Яни Товис повернулась кругом. Оглядела с возвышения всех своих последователей. Свой народ, сгрудившийся вдоль линии пляжа. За ними был лес — стена огня. Пепел и дым, пожарище. «Вот… вот это мы бросаем. Помните».
Отсюда она не могла разглядеть брата.
«Никто не спросит, почему мы бросили ЭТОТ мир».
Она отвернулась, вытаскивая благословленные кинжалы. Закатала рукава. «Дар королевской крови. Берегу».
Стяжка и Сквиш выкрикивали Слова Разделения. Их руки вцепились в ее запястья, впитывая кровь словно пиявки.
«Они не жалуются. Две, что выжили. Думаю, за это нужно благодарить брата. Увидев, что может дать королевская кровь… Да, все увидят».
Распахнулась темнота. Непроглядная, неприступная для воды, в которую погрузилась нижняя часть прохода. Путь домой.
Зарыдав, Яни Товис, Полутьма, королева трясов, вырвалась из хватки ведьм и побежала вперед. В холодное прошлое.
Туда, где никто не услышит ее горестных воплей.

* * *

Толпа колебалась дольше, чем ожидал Йедан. Сотни голосов закричали при рождении портала; крики стали алчными, а потом и злобными, когда трясы и присоединившиеся к ним островитяне ринулись во врата, пропадая, сбегая от здешнего безумия.
Он стоял со своими солдатами, оценивая ближайших бунтовщиков. — Капитан Краткость, — бросил он через плечо.
— Дозорный?
— Не медлите здесь. Мы сделаем все, что нужно.
— Мы получили приказ.
— Я сказал: мы продержимся.
— Простите, — рявкнула женщина. — Мы не в настроении наблюдать за чужим героизмом.
— К тому же, — вставила Сласть, — наши парни жить не смогут, если бросят вас.
Полдюжины голосов громко опровергли это заявление. Капитаны расхохотались.
Подавляя улыбку, Йедан промолчал. Толпа готова была напасть — людей попросту подталкивали сзади. Всегда одно и то же, подумал он. Смелость за чужой счет. Так просто бурлить за стеной плоти, так просто защищаться жизнью ближнего. Он различил фигуры самых гнусных подстрекателей и постарался запомнить лица во всех подробностях, чтобы испытать их личную храбрость при встрече.
— Просыпайтесь, солдаты, — крикнул он. — Они идут.
Для отражения атаки толпы прежде всего следует сделать два быстрых шага вперед, прямо на самых ретивых. Порубить их, отступить на шаг и держаться. Когда выжившие бросятся снова, повторить наступление, грубо и кроваво — удар прямо в зубы толпе, мелькают лезвия, щиты врезаются в тела, подкованные сапоги топчут оказавшихся внизу.
Ближайшие ряды отпрянули.
И вернулись, вздымаясь подобно волне.
Йедан и его отряд устроили им бойню. Они держались еще двадцать бешеных ударов сердца — а потом вынуждены были сделать шаг назад, и другой. В передние ряды вылезали мародеры, нашедшие себе хорошее оружие. Первый летериец упал, получив удар ниже пояса. Двое из охранников Краткости поспешили встать в строй, а лекарь бросился к раненому с клочьями паутины.
Сласть крикнула с возвышения, что было за спиной Йедана: — Почти половина прошла, Дозорный!
Вооруженные враги, дерзавшие подскочить к солдатам вплотную, падали им под ноги или убегали назад. Оружие упавших проворно подхватывалось охранниками, чтобы другие бунтовщики не успели взять его себе. Женщины старались получше вооружить своих, чтобы усилить арьергард — Йедан не мог вообразить иной причины их смелой (и порядком его раздражавшей) тактики.
Его солдаты уставали. Уже давно они не носили полного доспеха. Он плохо их муштровал. Слишком много скачки, слишком мало пеших маршей. Давно ли они проливали кровь? Разве что при эдурском завоевании.
И сейчас они расплачиваются. Пыхтение, неловкие движения, промахи.
— Шаг назад!
Строй подался назад…
— Теперь вперед, быстрее!
Толпа восприняла шаг назад как победу, как начало панического бегства. Внезапная лобовая атака ее ошеломила- все уже опустили оружие, не думая, что придется защищаться. Первая шеренга растаяла, как и следующая, и третья. Йедан и его солдаты, зная, что эта схватка будет последней, дрались не хуже рычащих зверей.
И тут толпа внезапно рассеялась, неровные шеренги распались. Бросая оружие, летя со всех ног, люди мчались на берег, забегали в воду. Десятки погибали под ногами бегущих, тонули в грязи и морских волнах. Сражение превратилось в отчаянную попытку спастись.
Йедан отвел солдат. Они, шатаясь, подошли к охранникам. Те молча смотрели, явно не веря собственным глазам.
— Позаботьтесь о раненых, — пролаял Йедан, поднимая пластины шлема, чтобы остудить лицо. Он с трудом ловил ртом воздух.
— Теперь мы можем идти. — Краткость потянула его за край щита. — Можем просто пройти… куда-то туда. Вы Дозорный, вы должны взять начало над армией трясов, понимаете?
— У трясов нет армии…
— Тогда надо ее сколотить. И поскорее.
— К тому же я изгнан… я перебил…
— Мы знаем, что вы сделали. Вы Странником клятый чокнутый маньяк, Йедан Дерриг. Лучший командир, какого может желать армия.
Сласть вставила: — Предоставь вести переговоры нам, милый. — И улыбнулась.
Он огляделся. Один раненый. Ни одного убитого. То есть ни одного убитого, о котором стоит сожалеть. С поля боя доносились жалобные стоны. Не обращая на них внимания, он вложил меч в ножны.
Идя к разрушающемуся порталу — последним из всех — Йедан Дерриг не оглянулся назад. Ни разу.

* * *

Было очень весело отбрасывать бесполезные слова. Хотя все привыкли мерить течение дня по движению ярого солнца через пустое небо, а ночи — по восходу и закату окутанной саваном луны, по нефритовым царапинам на фоне звезд, разум Баделле начал забывать сам смысл времени. Дни и ночи толпились бестолковой кучей, бесконечно шли по кругу. Зубы вцеплялись в хвосты. Время распадалось, оставляя за собой недвижно лежащие на равнине детские фигурки. Даже спиногрызы их больше не трогали.
Здесь, на краю Стекла, были лишь опалы — пожирающие падаль жуки, ползающие по сторонам безжизненной, выжженной дороги, и алмазы — лоснящиеся шипастые ящерицы, по ночам сосущие кровь из пальцев. Напившись, эти алмазы становились алыми. И еще здесь были Осколки, алчная саранча, падающая с неба блистающим облаком, обдирающая детей, прежде чем они успевали упасть. За ней оставались груды одежды, клочья волос и розовые кости.
Испепеленной местностью правили ящерицы и насекомые. Дети были здесь чужаками, захватчиками. Едой. Рутт попытался вести их вокруг Стекла, но конца и края у ослепительной пустыни, похоже, не было. Несколько вожаков собрались после второй ночи. Весь день они брели к югу, а вечером нашли яму, полную ярко-зеленой воды. Она имела привкус известковой пыли и заставляла многих детей корчиться от боли, хватаясь за животы. Некоторые умерли.
Рутт сидел, качая Хельд; слева от него присела на корточки Брайдерал, высокая костлявая девочка, напоминавшая Баделле о Казниторах. Она напористо пробралась в их ряды, за что Баделле ее не любила, не доверяла ей; однако Рутт ее не прогонял. Был здесь и Седдик, паренек, взиравший на Баделле с безумным обожанием. Он был ей отвратителен, но он лучше всех слушал ее стихи, ее слова, а потом мог повторить слово в слово. Сказал как-то, что собирает всё. Чтобы записать в книгу.
Книга об их путешествии. Значит, он верит, что они выживут. Полный дурак.
Итак, они четверо сели и в тишине, растянувшейся сверху и вокруг и снизу, а иногда пробиравшейся между ними, и задумались о том, что будет дальше. Для такого разговора слова не требовались. А на жесты у них не осталось сил. Баделле подумалось, что будущая книга Седдика должна содержать множество пустых страниц, чтобы вместить эту тишину и всё, что в ней таится. Истину и ложь, желания и нужды. Миг нынешний и миг грядущий, эти места и другие места. Увидев такие страницы, шелестя ими, перелистывая от конца к началу, она могла бы всё вспомнить. Как это было.
И тут Брайдерал замарала первую из чистых страниц: — Нужно пойти назад.
Рутт поднял налитые кровью глаза. Он держал Хельд у груди. Поправил рваный капюшон, погладил пальцем невидимую щеку.
Это был ответ, и Баделле согласилась. Да, согласилась. Тупая, опасная Брайдерал. А та скребла болячки, окружавшие ноздри. — Мы не сможем ее обойти. Сможем только пересечь. Но идти насквозь — значит умереть, и тяжело умереть. Я слышала об этой Стеклянной Пустыне. Ее никто никогда не пересекал. Она тянется бесконечно, прямиком в пасть заходящего солнца.
Вот это Баделле понравилось. Отличный образ, нужно запомнить. Прямиком в пасть, в алмазную пасть, стеклянную пасть, в острые, очень острые стекляшки. А они — змея. — У нас прочная шкура, — подала она голос, раз уж страница уже испорчена. — Мы заползем в пасть. Заползем внутрь, ведь так делают змеи.
— И умрем.
Четверо снова дали волю молчанию. Сказать такое! Замарать все страницы дня! Они дали волю молчанию. Пусть очищает.
Рутт повернул голову. Рутт глядел на Стеклянную Пустыню. Глядел долго, очень долго, пока темнота не залила все мерцающие низины. А потом закончил обозревать пустыню и склонился, укачивая Хельд. Укачивая и укачивая.
Итак, все решено. Они идут в Стеклянную Пустыню.
Брайдерал выбрала себе пустую страницу. А ведь в книге их тысячи!
Баделле отползла в сторону (Седдик следом) и уставилась в ночь. Она отбрасывала слова. Там. Тут. Тогда. Сейчас. Когда. Чтобы пересечь такую пустыню, все должны отбросить эти слова и их смысл. Отбросить всё ненужное. Даже поэты.
— У тебя есть стих, — сказал Седдик, темная фигура позади. — Я хочу послушать.

Я бросаю прочь
слова. Место есть тебе
и мне
чтоб начать
проснулась я
среди ночи — кровь сосут
ящерицы из руки
как щенки. Убила двух
только слов мне не вернуть
они выпили меня
и тебя. Отбросим груз
что тащили, отметем
я сегодня не несу
тебя
завтра ты не понесешь
меня

Протекло время без слов, и Седдик зашевелился.
— Я запомнил, Баделле.
— Не трогай пустых страниц.
— Чего?
— Пустых. Тех, что содержат истину. Тех, что не лгут ни о чем. Молчаливых страниц, Седдик.
— Это новая поэма?
— Но не записывай ее на пустых страницах.
— Не буду.
Он казался до странности довольным. Он плотно прижался к ее пояснице, словно спиногрыз, который еще не спиногрыз, а малый щенок, и заснул. Она глядела сверху вниз и думала, не съесть ли его руки.

Глава 9

Среди приглаженных ветрами трав
в излучине прогретого потока
таится заводь, отделенная стеной
от суетных речных течений
там даже тростники застыли неподвижно
природа не спешит утешить наши нужды
не даст и мига на бездонные раздумья
укрытие любое, как зыбун
охватит крепко якорь или ноги
течения помчатся мимо, влажно булькнув
смеясь при виде выцветшей рубахи
украсившей поломанную ветвь
опасности я чую отовсюду
склоняюсь низко, дух стараясь сохранить
и кажется, что рваная одежда
не грудь скрывает и биенье пульса
но реку облекает пеленой
и пачкается в илистой воде
пора оставить безнадежные попытки
и вниз поплыть, на поиск башмаков
набитых галькой. Человек любой желает
найти опору твердую…

«Одежда остается», Рыбак Кел Тат

— Ну, набил я брюхо, — сказал король Теол и, глянув на гостью, добавил: — Извини.
Капитан Шерк Элалле посмотрела на него, держа у полных, накрашенных великолепной помадой губ хрустальный кубок. — Еще один раздувшийся у моего стола.
— На самом деле, — заметил Багг, — это Королевский Стол.
— Я не буквально.
— И это хорошо, — крикнул Теол, — ведь жена сидит прямо здесь, рядом со мной. И, хотя она в диете не нуждается, лучше уж говорить обиняками. — Глаза его неловко задвигались. Король попытался спрятаться за кубком.
— Как в старые времена, — сказала Шерк. — Вот только эти неуклюжие паузы, абсурдное изобилие и тяжесть целого королевства на наших плечах. Напомните мне, что надо отклонить следующее приглашение.
— Тоскуешь по качающейся под ногами палубе? — спросил Теол. — О, как мне не хватает моря…
— Откуда такое томление, если вы на море никогда не были?
— Точно подмечено. Надо быть более внимательным. Мне не хватает ложных воспоминаний о тоске по морской жизни. Грубо говоря, я выражал тебе сочувствие.
— Не думаю, что желания капитана должны быть темой общей беседы, супруг, — чуть слышно произнесла Джанат.
Но Шерк ее услышала. — Ваше Высочество, эта ночь открыла всем ваше неразумное предубеждение против мертвых. Будь я живой, обиделась бы.
— Нет, не обиделась бы.
— Обиделась бы из сочувствия.
— Что же, извиняюсь, — сказала королева. — Я просто нахожу твои, гмм… чрезмерно откровенные приглашения чем-то из ряда вон…
— Мои чрезмерно откровенные что? Это называется макияж! И одежда!
— Скорее раздежда, — буркнула Джанат.
Теол и Багг перемигнулись.
Шерк Элалле хихикнула: — Ревность не подобает королеве…
— Ревность? Ты с ума сошла?
Громкость спора начала нарастать. — Да, ревность! Я не старею и одно это…
— Не стареешь, это точно. Зато все сильнее… протухаешь.
— Не тухлее вашего нелепого фанатизма! Всё, что мне нужно для исцеления — мешок свежих трав!
— Так тебе кажется?
— Ни один мужчина еще не жаловался. А вот вы так сказать не можете, клянусь.
— И что это должно означать?
Шерк Элалле придумала самый обидный из ответов — она просто промолчала. Сделав еще один маленький глоток вина.
Джанат выпучила глаза и посмотрела на мужа.
Тот вздрогнул.
Тихим натянутым голосом Джанат сказала: — Дорогой супруг, я не удовлетворяю тебя?
— Что ты, что ты!
— Я стала объектом неформальных обсуждений между тобой и этой… тварью?
— Неформальных? Тебя, с ней? Нет!
— Тогда что вы неформально обсуждаете?
— Ничто…
— Слишком заняты, чтобы болтать, да? Ах вы…
— Что мы?.. НЕТ!
— А, значит, для коротких советов у вас время находится? Понимаю.
— Я не… мы не…
— Безумие, — рявкнула Шерк. — У меня есть такой мужик, как Аблала. Зачем бы мне лезть к Теолу?
Король яростно закивал… и тут же нахмурился.
Джанат прищурилась на неупокоенную: — Я так понимаю, мой супруг для тебя недостаточно хорош?!
Багг хлопнул в ладоши и встал. Думаю, мне пора в сад. Прошу прощения, государь…
— Нет! Не сейчас! Я должен пойти с тобой!
— Даже не думай! — зашипела Джанат. — Я защищаю твою честь!
— Ба! — загоготала Шерк Элалле. — Вы защищаете свой выбор мужиков! Это совсем другое!
Теол встал, опрокинув стул, и собрал последние остатки достоинства. — Мы можем только заключить, — произнес он высокомерно, — что ностальгические ночи воспоминаний лучше проводить, говоря…
— Обиняками, — подсказал Багг.
— Да, лучше, нежели буквально. Совершенно верно. А сейчас мы с моим Канцлером совершим ночную прогулку. Придворные музыканты — сюда! Нет, туда! Натирайте воском инструменты или как там положено. Музыки! Чего-нибудь дружелюбного!
— Милосердного.
— И милосердного.
— Успокаивающего.
— Успокаивающего!
— Но не высокомерного…
— Но не… Ладно, хватит, Багг.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Шерк смотрела, как двое трусов бегут из столовой. Едва захлопнулись двери, а дюжина музыкантов настроилась на один мотив, капитан откинулась в кресле и принялась созерцать королеву. Вскоре она спросила: — И к чему было всё это?
— У меня гости. Придут поздно ночью и думаю, тебе нужно присутствовать.
— Да? В каком качестве?
— Им можешь понадобиться ты, да и твое судно. Дело сложное.
— Не сомневаюсь.
Джанат подозвала служанку, пробормотала указания. Невысокая пухлая женщина поплелась в заданном направлении.
— Вы действительно не доверяете Теолу? — спросила Шерк, смотря в спину уходящей служанке.
— Это не вопрос доверия. Скорее дело в исключении искушений.
Шерк фыркнула: — Никогда не помогает. Вы же сами знаете, не так ли? К тому же он король. У него королевское дозволение на совершение королевских шалостей. Это всеми уважаемое правило. Все, что от вас требуется — являть снисходительность.
— Шерк, я ученый и не более того. Не в моих привычках…
— Привыкайте, Ваше Высочество. С вас и с него упадет тяжкое бремя. Никаких подозрений, никакой ревности. Никаких неразумных ожиданий и бесполезных запретов.
— Что за либеральная философия, капитан!
— Да уж.
— Она обречена утонуть в ядовитом болоте ненависти, презрения и одиночества.
— Это ваша проблема. Живых. Вы привыкли во всем видеть плохое. Станете мертвячкой, как я — увидите, что всё это пустое. Трата драгоценной энергии. Рекомендую заиметь утулу — она пустит мысли в нужном направлении.
— Между ног, ты имеешь в виду?
— Точно. В наш сундучок с сокровищами, в комнату наслаждений, которую большинство женщин запирают на ключ, чтобы называть себя добродетельными. Какая добродетель в отказе от дара и всех его благ? Безумие! Как…
— Есть и другие виды удовольствий, Шерк…
— Но нет ни одного столь же доступного. Оно всегда с нами. Денег не нужно. Сохрани Странник, даже партнера не нужно! Я вам говорю, излишества — вот путь к удовлетворению.
— А ты его нашла? Удовлетворение, ведь насчет излишеств мне все известно.
— Воистину нашла.
— А если бы тебе дали новую жизнь?
— Я об этом уже думала. В последнее время думаю усиленно — среди малазан есть один некромант, он сказал, что мог бы провести возрождающий ритуал.
— И?
— Не решаюсь. Всё пустое.
— Так дорога возможность вечно выглядеть молодой?
— Нет, скорее возможность наслаждаться без ограничений.
— А ты не думала, что можешь пресытиться?
Это вряд ли.
Королева Джанат поджала губы. — Интересно, — сказала она.

* * *

Теол сорвал розовый фрукт с дерева, что росло у фонтана. Внимательно изучил. — Трудно было, — сказал он.
— Они очень старались, — сказал Багг. — Есть будете?
— Что? Ну, я думал, что вот так стоять и задумчиво глядеть на фрукт — это изысканно.
— Я догадался.
Теол отдал фрукт. — Давай, разрушай прозаическую красоту сцены.
Сочные чавкающие звуки заглушило скромное бульканье фонтана.
— Шпионы и тайные рукопожатия, — сказал Теол. — Они хуже всей Гильдии Крысоловов.
Багг проглотил остатки, облизался. — Кто?
— Женщины? Любовницы и бывшие любовницы? Старые знакомые? Не знаю. Они. Все.
— Это двор, государь. Заговоры и схемы здесь столь же нужны, как вам нужно дышать. Необходимы. Это же признак здоровья.
— Да ладно.
— Ну хорошо, нездоровья. Разумеется, если вы достигаете идеального равновесия, каждая партия играет против всех остальных. Это истинная мера успешности Крыла, в котором расположена Королевская Тайная Служба.
Теол нахмурился: — Кстати, кто им машет?
— Крылом Тайной Службы?
— Именно им.
— Я.
— И как идут дела?
— Летаю по кругу, государь.
— Ты калека, Багг.
— Так и должно быть.
— Думаю, нужно приделать второе крыло.
— Прямо сейчас?
Теол кивнул, задумчиво разглядывая другой фрукт. — Чтобы летать правильно. Да. Противовес. Можно назвать это Крылом Королевского Откровенного Безделья.
Багг взял второй фрукт. — Не нужно. Этого и так хватает.
— Неужели?
— Да, государь.
— Ха, ха.
Багг откусил от шаровидного плода и сплюнул: — Незрелый! Вы сделали это намеренно!
— Какая небрежность с моей стороны.
Багг сверкнул глазами.

* * *

Прыщавая толстуха — служанка вернулась, приведя двух женщин, оказавшихся совершенно непохожими друг на дружку. Первая, невысокая и фигуристая, звенела и сверкала впечатляющей коллекцией украшений. Ее одежда явно старалась расширить смысл этого понятия. Шерк заподозрила, что гостья потратила полночи, натягивая усаженные драгоценными заклепками лосины; верхнее платье представляло собой всего лишь массу тонких полосок, превращавших торс в скопище симметрично расположенных щелочек и вздутий. Ее полнота была, вероятно, признаком юности и спокойной жизни, хотя замечалась изрядная самоуверенность в аффектированно-небрежной походке — девица словно шествовала сквозь толпу громко вздыхающих поклонников. Она уверенно двигалась на чрезвычайно высоких, подобных спицам каблучках; отставленная рука изящно покачивалась. Мелкие черты лица напомнили Шерк об актерах и уличных ораторах, злоупотребляющих кричащими красками: брови были обведены густо-черной и пурпурной полосами, на пухлых щеках пылал искусственный румянец, тогда как скулы блистали белилами; диагональные штрихи розовой и янтарной помады сходились к чуть опущенным уголкам полного рта. Шелковистые черные волосы были заплетены во множество мелких косичек и украшены иглами дикобраза (на конце каждой сияла жемчужина).
Шерк, похоже, сидела раззявив рот достаточно долго, чтобы высокомерная маленькая тварь начала снисходительно ей улыбаться.
На шаг позади двуногого журнала извращенных мод шла служанка — по крайней мере, так рассудила капитан. Выше большинства мужчин, мускулистей портового грузчика, эта женщина была обряжена в расшитые бисером одежды, отчаянно напоминающие о женственности носительницы, но не способные придать ей и капли элегантности. На ее щеках блестели бриллиантовые гвоздики — Шерк вздрогнула, поняв вдруг, что служанка красива: безупречные черты, темные глаза, полные губы и знойная улыбка. Слишком коротко остриженные волосы были такими светлыми, что казались белыми.
Поклон, отвешенный гостьей королеве Джанат, был тщательно продуман и безупречно исполнен. — Ваше Высочество, рада служить.
Джанат прокашлялась. — Принцесса Фелаш, привет вам. Могу я представить Шерк Элалле, капитана «Вечной Благодарности», морского судна, ведущего независимую торговлю? Капитан, перед вами Принцесса Фелаш, четырнадцатая дочь Короля Таркальфа Болкандийского.
Шерк встала и тоже отвесила вежливый поклон. — Принцесса, позвольте высказать комплимент вашей внешности. Не могу себе представить, чтобы многие дамы сумели бы столь изящно объединить разнообразные стили.
Темные глаза служанки пробежались по Шерк.
Фелаш приосанилась, переменила позу; рука замерла на тщательно выверенном расстоянии от головы. — Очень мило, капитан. Даже при дворе отца мало людей, наделенных опытом, позволяющим оценить уникальность моего вкуса.
— Не сомневаюсь, Ваше Высочество.
Еще один быстрый взгляд служанки.
Джанат торопливо сказала: — Извините меня. Прошу садиться, Принцесса. Угощайтесь вином и закусками.
— Благодарю, Королева Джанат. Вино — это звучит приятно, хотя вынуждена отклонить всяческие сладости. Приходится следить за весом, понимаете ли. Но… — Фелаш уставилась на блюдо, полное десертов, — в особых случаях можно позволить себе послабление, не так ли? — Она потянулась за медовым кексом с живостью, совершенно исключающей искреннюю заботу об излишнем весе. Желание мгновенно проглотить десерт вступило в борьбу с прирожденным чувством достоинства, но принцесса ловко справилась и вскоре облизывала кончики пальцев. — Чудесно.
— Ваша служанка может…
— О нет, Ваше Высочество! Она на строжайшей диете… ах, только посмотрите на бедное дитя!
— Принцесса Фелаш, — поспешила вмешаться Шерк Элалле, хотя отсутствующее выражение на лице служанки показывало, что та привыкла к грубости и нечуткости госпожи, — должна признаться, что ничего не слышала о вашем приезде в Летер…
— Ах, это потому, что меня здесь нет, капитан. Официально.
— А, понимаю.
— Понимаете? — Тут раскрашенная мерзавка осмелилась заговорщицки ей подмигнуть. Потом Фелаш кивнула на Джанат, одновременно подхватывая второй кекс. — Видите ли, ваши малазанские союзники готовятся идти в гнездо гадюк. Поистине мы рискуем началом войны. Наиболее разумные слуги короны Болкандо, разумеется, не желают подобного. Ведь если разразится конфликт, Летер может ощутить себя оскорбленным, и тогда мало никому не покажется!
— Значит, отец послал вас с тайной миссией, дав необходимые полномочия.
— На самом деле мать, капитан, — поправила Фелаш. Она промокнула губы платочком. — Увы, мне пришлось действовать даже за пределами полномочий. Но дела улажены и теперь я хочу вернуться домой.
Шерк чуть поразмыслила над сказанным. — Принцесса, морские пути, по которым путешествуют в ваше королевство, небезопасны. Многие районы плохо нанесены на карты или не нанесены вовсе. Там есть пираты…
— Кто сумеет лучше обмануть пиратов, чем пиратка, командующая моим кораблем?
Шерк Элалле вздрогнула: — Принцесса, я не…
— Цыц! Не глупите. Нет, королева Джанат не выболтала мне ваших секретов. Мы вполне способны сами собрать…
— Ваши способности меня тревожат, — пробормотала Джанат.
— Даже если я пиратствую, — сказала Шерк, — нет гарантии, что на меня не нападут. Корсары из Дила усеяли эти воды, они не признают правил чести и безжалостны к соперникам. К тому же я взяла груз, который, к сожалению, придется везти в совсем другом направлении…
— И этот груз — Аблала Сани? — спросила Джанат.
— Да.
— А он знает, куда должен плыть?
— Ну… признаю, его знания довольно смутные.
— Значит, — размышляла вслух королева, — если ты предложишь альтернативный маршрут на его острова, он не будет возражать?
— Возражать? Он даже не поймет, Ваше Высочество. Он только улыбнется, кивнет и попробует схватить меня за…
— А есть ли возможность создать комфортные условия Принцессе Фелаш даже с Аблалой на борту?
Шерк нахмурилась, взглянув на королеву, а потом на Фелаш. — Это королевский приказ, Ваше Высочество?
— Скажем так: мы были бы весьма довольны.
— Позвольте ответить, что вашего довольства, сколько бы вас ни было, для меня недостаточно, Высочество. Платите, и платите щедро. Мы согласуем контракт. И я пожелаю, чтобы его подписали и вы, Королева, и вы, Принцесса.
— Но суть дела в том, что оно должно быть неофициальным. Слушай, Шерк…
— Не слушаю, Джанат.
Фелаш повела усыпанной крошками рукой: — Согласна. Я подпишу контракт. В условиях капитана нет ничего необычного. Ничего. Отлично! Я рада, что все устроилось к всеобщему удовлетворению.
Джанат моргнула.
— Ну, тогда ладно, — сказала Шерк Элалле.
— Ох, эти сладости просто ужас! Я не должна… ну может еще один…

* * *

Через недолгое время болкандийские гостьи отбыли. Едва дверь закрылась за ними, Шерк Элалле уставилась на Джанат: — Итак, о Королева, какова же ситуация в Болкандо?
— Странник знает, — вздохнула Джанат, наполняя кубок. — Неразбериха. Там так много фракций, что факультет нашей академии похож на детскую песочницу. Ты, наверное, не понимаешь, но этим сказано многое.
— Песочница?
— Знаешь ли, на приличных улицах, населенных приличными людьми, всегда ставят деревянный ящик с песком, чтобы дети играли. Еще туда гадят уличные коты.
— У вас, приличных людей, странные представления о детских игрушках.
— Тебя что, кошачьей колбаской по голове били? Ну, ну, не обижайся. Мы так же порочны, как уличные шайки, с которыми ты накоротке.
— Ладно, извините. Вы предупредили малазан, что болкандийцы бурлят и готовы вцепиться им в лицо?
— Они знают. Их союзники уже влезли в самую кашу, знаешь ли.
— Тогда что принцесса делает в Летерасе?
Джанат скорчила гримасу. — Насколько я могу судить, уничтожает шпионскую сеть соперников. Ту самую, которую Багг оставил свободно болтаться.
Шерк хмыкнула: — Фелаш? Она не убийца.
— Да, но готова спорить — ее служанка как раз из таковых.
— А сколько лет четырнадцатой дочери? Шестнадцать, семнадцать…
— На самом деле четырнадцать.
— О Бездна! Не могу сказать, что с нетерпением жду возможности взять на борт раздутую пожирательницу пирожных и везти до Акрюнского хребта.
— Не забудь сбросить балласт.
Глаза Шерк широко раскрылись.
Джанат скривилась: — Лоции показывают там отмели и рифы, капитан. Неужели ты подумала, что я на что-то намекаю?
— Совсем нет, Ваше Высочество. Честно.
Джанат встала. — Идем, погоняем мужчин в саду. Хорошо?

* * *

Слуги королевы незаметно вывели болкандиек из дворца по лабиринту коридоров и заброшенных проходов. Наконец они оказались под ночным небом, около задних ворот.
Гостьи прошли на ближайшую улицу и принялись ждать скромного экипажа, который должен был отвезти их в средней руки гостиницу около гавани.
Фелаш все еще держала руку поднятой и без конца шевелила пальчиками — признак волнения, которого она сама не замечала. — Контракт! Смехотворно!
Служанка промолчала.
— Ну, — сказала Фелаш, — если капитан окажется слишком назойливой… — В пухлой руке возник клиновидный кинжал, словно наколдованный ею из прохладного ночного воздуха.
— Госпожа, — произнесла служанка тихим, мягким, поразительно красивым голосом, — это не сработает.
Фелаш наморщила лоб: — Не суетись, глупая девчонка. Мы не оставим следов. Никаких улик.
— Я о том, госпожа, что капитана нельзя убить, потому что, по-моему, она уже мертвая.
— Смехотворно.
— Пусть так, госпожа. Боле того, она оживлена утулу.
— О, вот это интересно! Возбуждающе! — Кинжал исчез так же быстро, как появился. — Налей мне кубок, ладно? Нужно подумать.

* * *

Вот и они, — пробормотал Багг. Теол повернулся. — Ах, видишь, как быстро они все уладили. Как мило. Дорогая моя, разве воздух ночи не освежает?
— Я не ваша дорогая, — ответила Шерк Элалле. — Она ваша дорогая.
— Разве она не хороша? Разве я не счастливейший человек среди живых?
— Видит Странник, это не великий талант.
— А вот талант притворства… — бросила Джанат, оценивающе глядя на мужа.
— Было лучше, — сказал Теол Баггу, — когда они не были союзницами.
— «Разделяй и покоришь разделенных», государь. Старая пословица.
— И очень любопытная. У тебя она работала когда-нибудь?
— Сработает, сразу вам доложу.

* * *

В тридцати лигах к северу от Ли Хенга, что на континенте Квон Тали, была деревня Гетрен, ничем не примечательная кучка глинобитных домов и лавок. Там имелись церковь без купола, посвященная местным духам, бар и каталажка, в одной из камер коей жил сборщик налогов, имевший обыкновение арестовывать сам себя за буйное пьянство (что случалось почти каждую ночь).
За приземистым храмом в тридцать два зала располагалось кладбище, три яруса которого соответствовали трем классам жителей деревни. Самый высокий и далекий от церкви уровень резервировался для богатых семейств — купцов и умелых мастеров, способных доказать свою укорененность в селении на протяжении трех и более поколений. Их могилы отличались резными надгробиями, склепами в виде миниатюрных храмов, а иногда и толосами — сооружениями стиля, бывшего в моде столетия назад.
Второй ярус принадлежал жителям среднего достатка, но вполне самостоятельным и приличным. Могилы, естественно, были здесь скромнее, однако родственники и потомки хорошо заботились о плоских склепах и ямах, покрытых каменными плитами.
Ближе всего к храму, на уровне его фундаментов, обитали мертвецы, сильнее всего нуждавшиеся в духовной защите, а иногда и простой жалости. Пьяницы, бездельники, безумцы и преступники — их тела клались в длинные канавы с ямами, которые периодически открывали, чтобы заменить сгнившие останки свежими.
Деревня, ничем не отличимая от бесчисленного множества других, разбросанных по Малазанской Империи. Люди проводят в таких всю жизнь, не ведая об имперских заботах, о марширующих армиях и яростных магических битвах. Они живут, сосредоточившись на местных проблемах; каждое лицо знакомо, каждая жизнь ясна от родов в липкой крови до бескровной смерти.
Затравленный четырьмя старшими сестрами, полудикий прыщавый малец, которого однажды нарекут Мертвяком, имел обыкновение укрываться у Старого Скеза, то ли дяди, то ли просто одного из любовников матери тех времен, когда отец уходил на войну. Скез был одевающим мертвых, могильщиком, а иногда и каменщиком, когда падала чья-то надгробная плита. У него были громадные пыльные кулаки, запястья толщиной с голень обычного человека, перекошенное лицо (когда-то на голову упали камни со склепа) — человек, не способный привлекать восхищенные взоры, но тем не менее не ведающий недостатка в друзьях. Скез знал, как ублажить мертвецов, это точно. И было в нем еще нечто — каждая женщина могла подтвердить — было в нем некое нечто, нет сомнений. Один взгляд в его глаза приносил утешение, а подмигивание обещало еще много чего. Да, его боготворили, в особенности за привычку готовить завтрак каждой женщине (эту деталь юный Мертвяк еще не мог оценить).
Натурально, однажды чей-то муж пошел и зарезал Старого Скеза; что ж, хотя закон оказался на его стороне, бедолага высох и умер неделю спустя, и мало кто пришел проводить синелицый, вздувшийся труп. В тот раз выполнять обязанности одевающего мертвых пришлось Мертвяку, семнадцатилетнему парню, о котором всякий мог сказать, что он не пойдет по пути отца, хромого отставного солдата, выжившего в талианских гражданских войнах, но никогда не рассказывавшего о своем опыте — даже когда напивался до умопомрачения и пялился налитыми кровью глазами на могильные канавы позади храма.
Юный Мертвяк, еще не заслуживший такого имени, с полной уверенностью в благополучном будущем принял обязанности Скеза. Если подумать, это вполне респектабельное место. Достойная профессия и достойная жизнь.
Ему было девятнадцать лет, он успел врасти в покосившуюся плоскую хижину около кладбища — в дом, собственноручно сложенный Старым Скезом — когда пришла весть, что Хестера Вилла, священника храма, хватил удар и скоро он отдаст душу духам. Долго же им пришлось ждать! Хестеру было почти сто лет, он стал хрупким — хотя, как рассказывали, раньше был тем еще здоровяком. Пожелтевшие кабаньи клыки свисали из его ушей, растянув мочки до плеч. Лицо Вилла обрамляли татуировки завитков шерсти, так что никому не пришло бы в голову сомневаться в принадлежности его культу Фенера; если он ухаживал за местными духами, то из снисходительности — хотя жителям деревни он никогда не спускал мелких прегрешений.
Близящаяся смерть жреца стала главным событием для всех. Последний служка сбежал, прихватив месячную десятину, несколько лет назад (Мертвяк помнил, как они со Старым Скезом однажды поймали мелкого мерзавца, писавшего в могилу высшего уровня, и поколотили с большим удовольствием). Когда уйдет Вилл, храм опустеет и духи будут недовольны. Придется отыскать хоть кого-то, пусть чужака, иноземца; нужно всюду распустить слухи о беде деревни Гетрен.
В обязанности смотрителя кладбища входит сидение у постели умирающего, если у того нет семьи, так что юноша натянул мантию Старого Скеза, взял ящичек с травами, эликсирами, ножами и ложкой для выскребания мозгов, и пересек лужайку, отделявшую могилы от пристроенного к боку храма домика.
Он не помнил, когда в последний раз навещал дом Вилла; однако сегодня жилище его выглядело явно необычно. Очаг в середине комнаты бушевал, отбрасывая на известняковые стены странные и страшноватые тени, не соответствовавшие ничему в помещении. Как будто сухие сучья колеблются под ударами зимнего ветра. Наполовину парализованный Хестер Вилл заполз в дом, не принимая ничьей помощи. Мертвяк нашел старого жреца лежащим около кровати. Не имея сил, чтобы подняться, он провалялся там почти весь день.
Смерть ожидала в горячем, сухом воздухе, пульсировала у стен и вилась в языках высокого пламени. Она подбиралась все ближе с каждым сиплым вздохом морщинистого рта Вилла, и слабые, едва слышные выдохи вряд ли могли ее отпугнуть.
Мертвяк поднял хрупкое тело на постель, натянул на иссохшие плечи одеяло и уселся, потея и чувствуя себя больным, лихорадящим. Поглядел в лицо Вилла. Удар грубо прошелся по левой половине лица священника, растянув вялую кожу, опустив веко на глаз.
Мертвяк лил воду в уста Вилла, но тот даже не глотал. Парень заключил, что смерть его близка.
Огонь в очаге не угасал. Не сразу эта деталь дошла до Мертвяка. Наконец он повернулся и поглядел в обложенную известняком яму. Там, у корней огненных языков, не было дров. Даже угли не светились. Мертвяка пробрала дрожь. Кто-то прибыл, таясь под пламенем. Фенер? Он подумал, что так и должно быть. Хестер Вилл был истинным жрецом, достойным мужем — насколько все знали его прошлое — и, конечно же, бог пришел забрать его душу. Такова награда за жизнь, проведенную в жертвенном служении.
Разумеется, такое понятие о награде исходит из глубины души человеческой, из крепкой веры, что усилия должны быть замеченными, вознагражденными, должны иметь ценность. Все не просто верят, но требуют, чтобы боги говорили с людьми на их языке. Иначе зачем им поклоняться?
Но бог, показавшийся из пламени, не был Фенером. Это был Худ. Он выпростал скрюченные, мутно-зеленые руки; под ногтями его был гной; он шарил неуверенно, словно Владыка Смерти ослеп, не уверен в себе, утомлен позорными своими обязанностями.
Внимание Худа скользнуло по рассудку Мертвяка, чуждое во всех своих аспектах; одно чувство распознал юнец — горе, бесформенное и глубинное, жгучее, исходящее из сердцевины божьей души. Такое горе чувствуют по умирающим чужакам, незнакомцам — горе безличное, абстрактное. Такое горе одевают словно плащ, примеряют и стоят, размышляя: что, если плащ этот перестанет быть невесомым? Что, если смерть станет персонализированной и ее тяжесть уже не стряхнуть с плеч? Что, если горе перестанет быть идеей и обратится миром удушающей тебя тьмы?
Холодный, нечеловеческий взор прошелся по Мертвяку — и в черепе раздался голос: — Ты думал, они заботятся.
— Но он… он же был человеком Фенера…
— Не бывает сделки, интересной только одной стороне. Не бывает контракта с одной лишь кровавой подписью. Смертный, я жнец обманутых.
— Вот почему ты скорбишь… я чувствую его… твое горе…
— Чувствуешь. Наверное, оттого, что ты один из моих людей.
— Я одеваю мертвых…
— Потакая их самообманам. Да. Но не эта служба мне нужна. Говоря, что ты один из моих, что имею я в виду? Не спрашивай, смертный. Со мной не торгуются. Я обещаю лишь неудачи и потери, прах и голодную землю. Ты мой. Мы начинаем игру, мы с тобой. Игру, в которой победит более хитрый.
— Я видел смерть, меня ею не испугаешь.
— Неважно. Вот суть моей игры: кради жизни, вырывай их у меня. Прокляни руки, которые увидел ныне, ногти, черные от прикосновения к мертвецам. Плюй в безжизненность моего дыхания. Обдури меня как сможешь. Узнай истину: нет службы более честной, нежели предложенная тебе. Веди против меня битву. Для этого придется признать мою силу. Как я признаю силу в тебе. Уважай тот факт, что я всегда выигрываю, а тебе суждены лишь неудачи. В ответ я дарю тебе свое уважение. За смелость. За упрямый отказ от того, что является величайшей мощью смертных.
За все это, смертный, потешь меня интересной игрой.
— А что я получаю взамен? Насчет уважения не надо. Где моя выгода?
— Только то, что сумеешь взять. Неоспоримые истины. Спокойный взгляд на горести жизни. Вздох принятия. Конец страха.
Конец страха. Даже столь юный человек, неопытный человек, как Мертвяк, осознал ценность дара. Конец страха.
— Не будь жесток с Хестером Виллом. Умоляю.
— Я не склонен к жестокости, смертный. Однако его душа ощутит себя подло обманутой, и тут ничего не поделаешь.
— Понимаю. Но Фенер должен ответить за предательство.
Он ощутил в голосе Худа сухое удовлетворение: — Однажды все боги ответят перед смертью.
Мертвяк заморгал, когда очаг угас и в комнате вдруг стало темно. Поглядел на Вилла и увидел, что старик уже не дышит. Лицо застыло, став изломанной маской ужаса. На лбу появились четыре черных пятна.
Мир не дает нам многого. А то, что дал, слишком быстро забирает. И руки зудят, оказавшись пустыми, и глаза слепо смотрят, видя лишь пропасть. Солнце заслоняют пыльные тучи. Человек сидит и желает узреть своего бога, но ничего его не ждет, кроме тоски.
Мертвяк пробирался по закоулкам памяти, а такое дело следует свершать в одиночестве. Он блуждал, словно потерявшись среди заросших руин в сердце Летераса, среди нездешних насекомых, зияющих ям и пронизанных корнями груд земли. Владыка Смерти снова протянул руку в мир, размешал лужу человеческой крови. Но Мертвяк остался слепым к выведенным узорам, к очередному повороту хитрой игры.
Он чувствовал, что страшится за своего бога. За Худа, за врага, за друга. Единственного из треклятых богов, которого уважает.
Игра некроманта непонятна никому постороннему. Для всех он похож на старую крысу, увиливающую от кота. Неравная схватка, равная взаимная ненависть. Но на деле всё совсем не так. Худ не презирает некромантов — бог знает, что никто лучше них не понимает его и его мира, последнего-из-последних. Избегая черного касания, крадя души, издеваясь над жизнью, оживляя трупы, они свершают истинное богослужение. Ведь истинное богослужение по сути своей игра.
— Не бывает сделки, интересной только одной стороне.
Едва сказав это вслух, Мертвяк кисло ухмыльнулся. Слишком много иронии в разглагольствовании перед духами, особенно в месте столь ими перенаселенном, в десятке шагов от Дома Азата.
Он слышал, что Брюс Беддикт был однажды убит, но вскоре притащен обратно. На редкость горький дар — удивительно, что брат короля не свихнулся. Если душа сошла с тропы, обратный путь заставляет глупца спотыкаться на каждом шаге. Каждое движение неловко, словно ступни уже не соответствуют отпечаткам на земле, словно душа больше не вмещается в сосуд плоти и ощущает себя обманутой, попавшей не в то место.
Недавно он услышал также о женщине, проклятой неупокоенностью. Рутан Гудд намекнул, что спал с ней… что за извращение? Мертвяк покачал головой. Все равно что пользовать коров, собак, коз и бхок’аралов. Нет, еще хуже. Но хочет ли она избавиться от проклятия? Нет. Ну, тут он с ней согласен. Нехорошо возвращаться. Легче привыкнуть к неизменности смерти, чем к гниению, увяданию тела. К тому же мертвецы никогда не возвращаются полностью. Это как заранее знать секрет фокуса. Никакого удовольствия. Они потеряли все утешительные иллюзии…
— Мертвяк!
Он повернулся и увидел пробирающегося мимо ям и деревьев Бутыла.
— Слышу, ты тут разговариваешь — но духам никогда нечего сказать. Что толку с ними болтать?
— Я не с ними.
Молодой маг подошел к нему и встал, уставившись на древнюю джагутскую башню. — Видел обоз, который выстроили за городом? Боги, там столько всего, что на пять армий хватит.
— Может, хватит, может, нет.
Бутыл хмыкнул: — Прямо как Скрипач говоришь.
— Мы идем в никуда. Пополнить припасы будет трудно, а скорее всего невозможно.
— В никуда. Вот это правильно.
Мертвяк показал на Дом Азата. — Думаю, они там.
— Синн и Гриб?
— Да.
— Их что-то схватило?
— Не думаю. Они скорее прошли внутрь, как делали Келланвед и Танцор.
— И куда?
— Без понятия. Нет, я идти следом не планирую. Придется считать их пропавшими.
— Безвозвратно.
Бутыл бросил взгляд на Мертвяка: — Ты уже обрадовал Адъюнкта?
— Да. Но она не обрадовалась.
— Жаль, не успел на это поставить. — Бутыл потянул за клочковатую бородку. — Так скажи, почему ты решил, будто они ушли внутрь.
— Прошлой ночью я пошел на псарню и взял Крюка с Мошкой. Ты сам знаешь, у этой шавки злобы на двоих запасено. Старый Крюк — он просто пастуший пес. Без выкрутасов, простой и понятный. Я имел в виду — ты заранее сможешь угадать, когда он тебе в горло вцепится. Но никаких хитростей, верно? А вот Мошка — лицемерный зубастый чертенок. Ну, Крюка я пнул сапогом по голове, чтобы знал кто тут хозяин. Мошка поджала хвост и тут же вцепилась в лодыжку. Чуть не удушил ее, пока отрывал.
— Ты взял собак.
— И спустил с поводков. Они метнулись как два осадных копья — по улицам, по аллеям, вокруг домов и через вопящие толпы — прямиком сюда. К дверям Азата.
— А как тебе удавалось от них не отставать?
— Никак. Я наложил на них чары и следил. Когда я добрался сюда, Мошка столько раз бросилась на дверь, что чуть мозги себе не вышибла и лежала на тропе. А Крюк пытался подрыть камни.
— И почему никто из нас не додумался?
— Потому что вы все дураки.
— И что ты сделал потом?
— Открыл дверь. Они вбежали. Я слышал, как они несутся по ступеням. А потом… ничего. Тишина. Собаки ушли за Синн и Грибом через какой-то портал.
— Знаешь, — сказал Бутыл, — приди ты сначала ко мне, я сумел бы поехать с душой одной из них. Могли бы понять, куда ведет портал. Но ты ведь у нас гений, Мертвяк. Уверен, у тебя были веские причины не приходить ко мне.
— Дыханье Худа! Ладно, я сдурил. Каждый гений иногда бывает глупцом.
— Твое послание передал Хрясь, так что я едва смог разобраться что к чему. Ты хотел встретиться здесь. Вот он я. Но все сказанное вполне можно было услышать за кружкой эля в таверне Гослинга.
— Я выбрал Хряся, потому что знал: едва он передаст тебе послание, как всё забудет. Забудет даже, что говорил со мной и с тобой. Он же самый тупой человек, которого я встречал.
— Итак, мы встречаемся тайно. Как загадочно! И чего тебе нужно, Мертвяк?
— Хочу все знать о твоей ночной посетительнице, для начала. Думал, это лучше обсудить наедине.
Бутыл вытаращил глаза.
Мертвяк нахмурился. — Что?
— В чем тут прикол?
— Я не желаю интимных подробностей, идиот! Ты видел ее глаза? Когда — нибудь смотрел ей в глаза, Бутыл?
— Да, и каждый раз жалел об этом.
— Почему?
— В них так много… нужды.
— И все? Ничего кроме?
— Много чего кроме, Мертвяк. Удовольствие, может, даже любовь. Не знаю. Все, что я вижу в ее глазах… происходит «сейчас». Не знаю, как объяснить. Нет прошлого, нет будущего, только настоящее.
— Полная пустота?
Бутыл сощурился. — Да, как у барана. Ее животная сторона. Я каждый раз к месту примерзаю, словно гляжу в зеркало и вижу свои глаза, но только такие, какие никто больше не видит. Мои глаза… — он вздрогнул — и никого за ними. Никого знакомого.
— Полный незнакомец, — кивнул Мертвяк. — Бутыл, я однажды смотрел в глаза самого Худа и видел то же самое. Даже чувствовал себя так же. Я и не я. Я — никто. Думаю, я понял, что именно видел. Наконец понял эти глаза, пустые и полные. Плотное отсутствие за ними. — Он посмотрел на Бутыла. — Это… это наши глаза в смерти. Когда душа уже сбежала из тела.
Бутыл побелел. — Боги подлые, Мертвяк! Ты мне в спинной хребет златочервя запустил! Это же… это жуть. Вот что бывает, когда смотришь в глаза мертвецам слишком часто? Теперь буду закатывать глаза, когда хожу по полю битвы… Боги!
— Баран полон семени, — ответил Мертвяк, вновь обратившись в сторону Азата, — и желает его выплеснуть. Ему недолго жить осталось? Понимает ли он? Знает ли зимой, что придет весна? Полная пустота. И всё. Всегда. Навечно. — Он потер лицо. — Мне недолго осталось, Бутыл. Ох, чую. Недолго.

* * *

— Слушай, — сказала она, — когда я свой же пялец… палец туда засовываю, ничего такого не чувствую. Понял? Ба! — Она скатилась с него, намереваясь опустить ноги вниз и, может быть, встать, но кто-то обрезал кровать на середине и она шлепнулась на грязный пол. — Уй! Типа.
Смертонос поднял голову, чтобы ее видеть. Огромные девичьи очи блестели из-под зарослей иссиня-черных волос.
Хеллиан вдруг нечто вспомнила — что было забавно, ведь она вообще редко что-то вспоминает. Она была девочкой, пьяной только чуть-чуть (ха, ха), она бродила по заросшему травой берегу извилистого ручья и на мелководье нашла гольяна, недавно умершего. Взяла хлипкое тельце в ладони и уставилась. Какая-то форель, всплески красного — самого красного, какой она видела — цвета, а вдоль узкой спины ярко-зеленые пятна, словно весенние почки.
Почему Смертонос напомнил ей мертвого гольяна — непонятно. Не по цвету, ведь он не красный и даже не зеленый. Не по мертвости, ведь он моргает, а значит, еще не помер. По скользкости? Может быть. Этот жидкий блеск, да, гольян в чаше рук, в скудном озерце, похожем на гробик или кокон. Она вдруг припомнила и глубокое свое горе. Мальки так стараются, но почти все помирают, иногда без особой причины. Как звали ручей? Где это было, Худа ради?
— Где я росла? — прошептала она, лежа на полу. — Кем была? В городе? За городом? Ферма? Карьер?
Смертонос скользнул на край кровати и уставился на нее с конфузливой алчностью.
Хеллиан скривилась: — Кто я? Черт подери если знаю. Да и зачем бы? Боги, я трезвая. Кто со мной пошутил? — Она сверкнула глазами: — Ты!? Ублюдок!
— Не ублюдок, — сказал он. — Принц! Скоро король! Я. Ты. Ты королева. Моя королева. Король и королева, это мы. Два племени вместе, одно великое племя. Я правлю. Ты правишь. Народ кланяется и несет дары.
Она оскалила зубы: — Слушай, идиот, раз уж я никому не кланялась за всю жизнь, зачем заставлять других кланяться? Или, — вдруг догадалась она, — мы на коленки будем вставать для другого? Нассать на королей и королев, на всех их! Вся их помпезность — сплошное дерьмо и как там… — она морщилась, отыскивая слово, — все их политесы! Слушай! Я отдаю честь офицеру, потому как в армии приняты всякие чепухи! Надо ведь кому-то быть во главе. Не то чтобы они были лучше. Не чище по крови, не умнее — понимаешь? Это просто согласие промежду ним и мною. Мы согласились, так? Чтобы всё работало! А высокородные — они иные. Они многого хотят. Нассать! Кто сказал, что они лучше? Наплюй на их богатства — золотое дерьмо все равно дерьмо, да? — Она наставила на Смертоноса палец. — Ты Худом клятый солдат, вот ты кто! Принц! Ха! — Она перевернулась и вскочила.

* * *

Каракатица и Скрипач смотрели на ряды обшитых железом фургонов. Те медленно проезжали через лагерь и вставали под погрузку в отдалении. Пыль заполняла воздух над скоплением палаток, телег, сараев и неподвижных фур. Наступил вечер, и дым множества костров смешался с пылью.
— Знаешь, — сказал Каракатица, следя за последними моранскими припасами, — это глупо. Мы сделали что смогли. Или они это сделают, или нет. Все равно нам, похоже, конец.
— Они сделают, — отозвался Скрипач.
— Неважно, сержант. Четырнадцать долбашек на всю треклятую армию. Сотня жульков? Две? Все равно что ничего. Если попадем в неприятности, дело дрянь.
— У летерийцев есть достойные онагры и баллисты. Дорогие, но Адъюнкт недостатка в деньгах не знает. — Он замолчал. Потом хмыкнул: — Поговорим лучше о других недостатках. Прости, зря я начал.
— Мы ни малейшего понятия не имеем, куда лезем, Скрип. Но всё чувствуем. Ужас спускается с небес, словно облака пепла. У меня мурашки по коже. Мы пересекли Семиградье. Мы взяли эту империю. Почему теперь все иначе? — Он дернулся. — Высадка стала атакой вслепую — мы мало что знали, а то, что знали, оказалось ложным. Ну да ладно. Незнание нас не сломило бы. А сейчас… Прямо не знаю что.
Скрипач почесал подбородок, поправил ремешок шлема. — Жарко и влажно, так? Этот тебе не сухое Семиградье. Высасывает энергию, особенно когда ты в доспехах.
— Доспехи нужны, чтобы обороняться от Худом клятых москитов. Без них мы станем похожи на мешки с костями. Эти гады еще болезни переносят — целители принимают по двадцать солдат в день с потной малярией.
— Москиты — причина малярии?
— Я так слышал.
— Что же, как только углубимся в пустоши, малярия кончится.
— Почему бы?
— Москитам нужна вода для размножения. Но местные москиты какие-то мелкие. Под Черным Псом такие тучи налетали, и каждый был размером с колибри.
Черный Пес. Название, заставляющее холодеть любого малазанского солдата, бывал он там или нет. Каракатица удивлялся, как это нечто, случившееся давным — давно в далеком месте, может впиваться в целый народ, словно наследственная болезнь передаваясь от отца к сыну. Рубцы и пятна, да, горький вкус поражения и бедствий. Возможно ли такое? Или всё это сказки? Скрипач любит рассказывать всякое. Детали преувеличены. Несколько деталей, о которых чуть слышно упомянут в разговоре, и что-то растет внутри, как шар холодной липкой глины, и портит все. Вскоре глина уплотняется до твердости камня, катаясь у тебя в голове, сталкиваясь с мыслями и рождая смятение.
А смятение — это то, что таится за страхом. Каждый солдат его знает, знает, как смятение опасно. Особенно в разгар боя. Ошибки, неверные суждения и — это уж наверняка — слепая паника сорными цветами заполняют поле битвы, мешая боевому танцу.
— Кажется, ты стал задумчивым, сапер, — заметил Скрипач. — Плохо для здоровья.
— Я думал о танцах в полях.
— Дыханье Худа, уже годы и годы я не слышал этой фразы. Не время унывать, Карак. Вспомни, Охотники за Костями еще не оказывались склонными к трусости и бегству…
— Знаю, имеет смысл держать нас в тупости и невежестве, сержант. Но иногда это заходит слишком далеко.
— Наше великое, но неведомое предназначение.
Каракатица резко кивнул. — Будь мы наемниками, другое дело. Но мы не наемники, да и желающих нанять не видно. Похоже, в Пустошах и за ними вообще людей нет. Я слышал рассказы о замятне в Болкандо. Горячие Слезы, а может, и Напасть. Вот то — другое дело! Помощь попавшим в беду союзникам…
— «Вейся знамя чести» и все такое?
— Точно. Но ведь это не главная причина похода, так?
— Мы скинули безумного императора, сапер. Доставили Летеру послание, что негоже разорять чужие берега…
— Это не они. Это Тисте Эдур делали.
— Думаешь, мы недостаточно их посрамили, Карак?
— И что с того? Мы ничего не получили, Скрип. Меньше чем ничего.
— Не лезь слишком высоко, — пробурчал Скрипач. — Тебя не приглашали на чтение. То, что там стряслось, к тебе не относится. Я уже говорил.
— А к Таворе относится, и еще как! Гляньте! Нам чисто случайно придется идти за ней!
Последний из фургонов добрался до на скорую руку построенного депо. Возчики отвязывали волов. Скрипач со вздохом отстегнул и стащил с головы шлем. — Пойдем поглядим на Корика.
Каракатица хмуро побрел за сержантом. — Весь взвод последние дни сам не свой.
— Бутыл любит бродить где вздумается. А другие нет. На Корика уже нельзя рассчитывать, не так ли? Не похоже, что он прячется в лазарете ради развлечения.
— Бутыл, вот кто наша проблема. Отбился от рук, по несколько дней пропадает…
— Просто тоскует.
— А кто не тоскует? У меня такое чувство, что через пару недель марша мы в обочину свалимся.
Скрипач фыркнул: — А когда мы были в хорошей форме, Карак? Что, сам не замечаешь?
— В той летерийской деревне мы себя показали.
— Нет, не показали. Если бы не взводы Хеллиан и Геса, а потом Бадана Грука, вокруг наших косточек сейчас колокольчики бы вились. Все мы были не на своих местах, Карак. Улыба с Кориком сбежали как зайцы в гон. А Корабб оказался моим лучшим «кулаком».
— Плохой у тебя настрой, Скрипач. Не надо. Эдур налетели со всех сторон — нам нужно было их разделить…
Скрипач пожал плечами: — Может быть. Согласен, в И’Гатане мы сработали лучше. Боюсь, я слишком привык сравнивать нынешние времена со старыми, удержаться не могу. Бесполезная привычка, точно. И не надо так смотреть, сапер.
— Так у тебя были Еж и Быстрый Бен. И тот ассасин — как его имя?
— Калам.
— Да, тот кабан с ножами. Глупо было позволить убить его в Малазе. Но я к тому веду…
— У нас был Баргаст в роли ударного «кулака», и еще Печаль — нет, про нее не надо — и Вискиджек. Видит Худ, я не Вискиджек. — Скрипач заметил, что Каракатица смеется, и скривился еще сильнее: — Что такого веселого, чтоб тебя?
— Да то, что с твоих же слов выходит: старый взвод Сжигателей так же плохо для дела годился, как и нынешний. Может, и хуже. Наш тяжелый кулак — Корабб, у него удача Госпожи в штанах спрятана. А если Корабб упадет, есть Тарр. Упадет Тарр — встанет Корик. У тебя была Печаль — у нас есть Улыба.
— А вместо Ежа, — дополнил Скрипач, — есть ты. Чертовское улучшение, если подумать.
— Я не могу подкапываться как…
— Боги, как я тебе за это благодарен.
Каракатица покосился на сержанта. Они уже подошли к огромному шатру госпиталя. — У вас действительно с Ежом ссора вышла, да? Легенды ходят о вашей дружбе. Вы были крутой парочкой, не хуже Калама и Быстрого Бена. Что случилось?
— Когда твой друг умирает, ты от него отдаляешься. Вот и всё.
— Но он вернулся.
— Вернулся, да не совсем. Не могу сказать лучше.
— Если нельзя как раньше, нужно придумать что-то новое.
— Все хуже, чем тебе кажется. Вижу его лицо и вспоминаю всех погибших. Друзья. Все уже мертвы. Мне было — эх, ненавижу такое говорить — лучше в одиночку. Даже Калам и Быстрый меня выводили из себя. Но ведь мы выжили, так? Прошли через всё. Это было естественно, я думаю. Это было вполне хорошо. Сейчас Быстрый еще жив, хотя Адъюнкт его себе забрала. Оставался один я, понимаешь? Один я.
— Пока не выскочил Еж.
— И не порушил всё, что казалось устоявшимся. Да уж. — Они встали у входа. Скрипач поскреб под бородой. — Может, со временем…
— Да, я именно так и думаю. Со временем.
Они вошли в госпиталь.
Солдаты так дрожали под потными шерстяными одеялами, так сильно дергались в бреду, что тряслись койки. Каракатица подошел к одной из постелей, заваленной грудами сырой одежды. В воздухе воняло мочой.
— Дыханье Худа! — прошипел он. — Выглядит погано, как думаешь?
Тут было не меньше двух сотен коек, и каждая была занята жертвой комариного укуса. Каракатица уже знал, что солдат с головой закрывают мокрыми тряпками, чтобы не дать им потерять всю воду в теле.
Скрипач показал пальцем: — Там. Нет, не бойся. Он нас не узнает. — Он схватил за плечо проходившего хирурга. — Где целители Денала?
— Последний упал от истощения утром. Сержант, все вымотались. Я иду дать солдатам воды. Позволите?
Скрипач отпустил руку лекаря.
Они с Каракатицей поспешно вышли.
— Давай искать Брюса Беддикта.
— Он не целитель, сержант…
— Знаю, идиот. Ты видел на койках хоть одного летерийца — возчика или носильщика?
— Нет…
— Значит, у них есть лечение от малярии.
— Иногда для местных нипочем то, что убивает нас…
— Чепуха. Просто местные раньше заболевают и умирают, вот мы больных и не видим. Чаще всего виной обычные источники — протекающие выгребные ямы, стоячая вода, грязная пища.
— Ох. И откуда ты все такое знаешь?
— До морантских припасов, Карак, нам, саперам, приходилось делать много работ для успешной оккупации. Рыть дренажные системы, глубокие колодцы, ледники — делать людей, которых мы месяц назад резали, счастливыми, здоровыми и веселыми гражданами Малазанской Империи. Я удивляюсь, что ты так туго соображаешь.
— Я всё соображаю, только я не знал, для чего всё это было придумано.
Скрипач даже остановился. — Ты недавно говорил насчет полного незнания…
— Да?
— Тебе в голову не приходило, Карак, что ничего не знаешь только ты, а не остальные?
Нет.
Скрипач уставился на Каракатицу, а тот на Скрипача. Потом они двинулись на поиски Брюса Беддикта.

* * *

Малазанская армия медленно покидала городские квартиры. Взводы, полные и неполные, сливались в роты, а роты разбивали лагеря на недавних полях сражений перед городскими стенами. Многие солдаты после нескольких ночей в палатках заболевали — как, например, Корик — и ехали на телегах в госпиталь, расположенный между армией и обозами.
Маневры прекратились; однако они успели принести вред. Многие солдаты сбежали от муштры и рассеялись по городу. Спайка армии оказалась под угрозой. В конце концов, только морская пехота нашла для себя грязную работенку во время вторжения.
Усевшись на складной табурет около палатки, капрал Тарр размотал связку железной проволоки и при помощи хитроумных кусачек, изобретенных неким малазанским кузнецом пару десятков лет назад, принялся разрезать ее на куски одинаковой длины. Поддержание кольчуги в надежном состоянии требует много возни. Он мог бы отослать ее к кольчужникам, но предпочитал чинить самолично. Не то чтобы он не доверял ублюдкам… ну да, он не доверяет ублюдкам, особенно перегруженным работой и спешащим. Нет, он тщательно приладит каждое звено к основе, убедившись в отсутствии заусенцев, потом завернет кусачками концы колечек, а потом…
— Такая одержимость сведет тебя с ума, Тарр. Понимаешь?
— Найди чем заняться, Улыба. И ты забыла, что я капрал.
— Вот тебе и доказательство: структура командования у нас в полном беспорядке.
— Проблей это сержанту. Или забоишься?
— Куда делся Корабб?
Тарр пожал плечами, поправил лежащую на коленях кольчугу. — Пошел реквизировать новое оружие.
— Прежнее потерял?
— Сломал, если быть точным. Нет, не спрашивай — я не скажу как.
— Почему?
Тарр помолчал и не спеша поднял глаза. Улыба ощерилась, уперлась руками в бедра. — А в каком состоянии твои вещи, солдат?
— В отличном.
— Запасы стрел пополнила?
— На одной написано твое имя. Да и других полно.

* * *

Корабб Бхилан Зену’алас возвращался по тракту своей особенной походкой — каждый шаг осторожен как на тонком льду — и притом широко расставляя ноги, словно нес между коленями бочонок. На плече висел длинный меч летерийской работы в новеньких, еще покрытых воском с отпечатками брезента ножнах. Рука прижимала к боку набитую пером подушку.
Подойдя к костерку, он положил подушку на стул и осторожно уселся сверху.
— Что ты с собой сделал, во имя Худа? — воскликнула Улыба. — Дырку мечом прочистил?
Корабб скривился. — Это личное.
Он снял меч, положил на колени. На лице было выражение, какое Тарр прежде видывал только на личиках детей в День даров Королевы Снов: румянец, сияние, глаза жаждут узреть спрятанное под крашеной змеиной кожей сокровище….
— Просто меч, Корабб, — сказала Улыба. — Ну что ты.
Тарр видел как гаснет, скрывается в привычный тайник чудесная улыбка. Глаза его стали суровыми. — Солдат Улыба, наполните бурдюки в количестве, достаточном на наш взвод. Вам придется найти мула и телегу, если не хотите бегать много раз.
Женщина взвилась: — Почему я?!
«Потому что ты гадишь людям просто от безделья». — Пропади с глаз моих. Сейчас же.
— Ну разве не лучший друг, — буркнула она, уходя.
Тарр положил инструменты. — Летерийский, не так ли? Ну, Корабб, давай полюбуемся…
Глаза воина снова загорелись.

* * *

До официального выступления в поход остались целые дни. Приказ Тарра преждевременный. Будь капралом она, она бы знала и не посылала себя непонятно за чем. Да, будь капралом она, Тарр бегал бы с дурацкими заданиями каждый раз, как ее рассердит — то есть все время. Так или иначе, она решила: ночь надо провести весело. Тарр привык ложиться рано…
Не стань Корик похож на рыботорговца, потеющего в коптильне, у нее уже сейчас была бы хорошая компания. А так… она побрела к кучке солдат тяжелой пехоты, собравшихся за какой-то игрой. Поденка и Тюльпан, Острячка, Курнос, Лизунец и еще люди из другой роты, которых она помнит по стычке в деревне — Спешка, Оглянись и Больше Некуда.
Пропихнувшись между потными солдатами, она оказалась внутри круга.
Не игра. Огромный след на песке. — Что стряслось? — громко вопросила Улыба. — Это же след, Худа ради!
Здоровенные рожи выпялились на нее со всех сторон. Поденка ответила восхищенным и почтительным тоном: — Это его.
— Кого?
— Его, она же сказала, — прогнусил Курнос.
Улыба вгляделась в отпечаток ноги. — Неужто? Ни шанса. Откуда вам знать?
Острячка утерла нос (насморк одолевал ее со дня высадки на этот континент). — Явно не наш. Видишь какая пятка? Это моряцкий каблук, гвоздики полумесяцем.
Улыба фыркнула: — Идиоты! Половина армии так подкована! Боги подлые, у вас у всех такие каблуки!
— Точно, — согласилась Острячка.
И все закивали.
— Тогда пойдем по следу и сможем, наконец, его увидеть.
— Мы думали, — сказал Курнос. — Но он же один, не видишь?
— Что это значит? Один след? Всего один? Смехота! Вы другие затоптали…
— Нет, — заявил Оглянись, почесывая грязным пальцем похожее на капустный лист ухо. — Я первым на него набрел, и он точно был один. Вот так. Всего один. Кто еще мог бы такое сделать?
— Вы все идиоты. Я не верю, что Непотребос Вздорр вообще существует.
— Это потому что ты тупая! — завопил Больше Некуда. — Ты тупая, тупая, тупая и… э… еще тупая. А я не такой как ты. Спешка, я ведь прав, а? Я не такой как она, а? Я не такой, а?
— А ты ее знаешь, Большик? Знаешь кто она?
— Нет, Спешка, не знаю. Ничего не знаю.
— Значит, ты с первого взгляда всё понял. Как хорошо! Ты прав, Большик.
— Я так и знал.
— Слушайте, — сказала Улыба, — кто хочет сыграть в кости?
— А чем?
— Костями, разумеется!
— У нас нет.
— А у меня есть.
— Что есть?
Улыба послала всем ослепительно-яркую улыбку (лицо заболело от непривычки). Вытащила из кармана мешочек. — Делайте ставки, солдаты. Начнем игру. Слушайте внимательно, я объясню правила…
— Мы знаем правила, — сказал Курнос.
— Не мои правила. Мои совсем особенные. — Она видела, какой интерес нарисовался на лицах, как загорелись маленькие глазки. — Слушайте же внимательно, потому как они сложные. Большик, ты встанешь рядом, вот тут, как положено другу. Да?
Больше Некуда кивнул: — Да! — и надул грудь, расталкивая остальных.

* * *

— На словечко, лейтенант.
Прыщ вскочил: — Да, сэр!
— За мной. — Капитан Добряк быстро вышел из штаба. Паковавшие вещи солдаты отчаянно старались сойти с его дороги, словно пугливые уличные коты. Однако к лейтенанту Прыщу они отнеслись с куда большей небрежностью, и пришлось садануть в пару рож, чтобы не отстать от капитана.
Они вышли на плац и замерли перед неровным строем каких-то гражданских, которым явно нечем заняться. Их была полная дюжина. Прыщ увидел двух женщин в заднем ряду — и дух его опустился ниже пяток.
— Я решил продвинуть вас по службе вбок, — сказал Добряк, — старший сержант.
— Благодарю, сэр.
— Я делаю это, признавая в вас великий талант рекрутирования гражданского населения.
— Ах, сэр, я снова уверяю вас, что не имею никакого отношения к тем двум шлюхам… — он указал на двух толстух в заднем ряду, — которые посмели без приглашения показаться в вашей конторе…
— Ваша скромность впечатляет, старший сержант. Однако мы видим перед собой летерийских рекрутов. Большинство — Должники, да и парочка недавних представительниц альтруистической профессии имеется, как вы изволили заметить. — Взгляд его отвердел. — Как знает любой малазанский солдат, прошлая жизнь теряет значение, едва принята присяга и получен вещмешок. Нет предела служебному росту, ограниченному лишь уровнем компетентности…
— А иногда ничем не ограниченного, сэр.
— У вас нет достойных причин прерывать меня, старший сержант. Отныне славные новобранцы ваши. Одеть, снарядить, подготовить к долгим переходам и сражениям. Ясно, что с ними придется еще много работать. Выступаем через два дня, старший сержант.
— Подготовить их за два дня, сэр?
— Эти рекруты полагаются на вашу компетентность, как и я. — Добряк выглядел до тошноты довольным собой. — Смею посоветовать: первым делом протрезвите их. А теперь оставлю вас с ними, старший сержант.
— Спасибо, сэр. — Прыщ отдал честь.
Капитан Добряк торжественно удалился в штаб.
Прыщ смотрел ему вслед. — Это, — прошептал он, — война.
Ближайший новобранец — тощий мужчина лет под сорок с огромными пегими усами — вдруг просиял улыбкой: — Не могу дождаться, сэр!
Прыщ взвился: — Я не «сэр», навозный ты жук! Я старший сержант!
— Простите, старший сержант!
— Тебе не случилось ли усомниться, что продвижение вбок, произведенное капитаном Добряком — свидетельство полного его доверия?
— Никак нет, старший сержант!
Прыщ прошел к дальнему краю строя и уставился на шлюх. — Боги подлые, что вы здесь забыли?
Блондинка (красное лицо ее лоснилось, как бывает с толстухами всего мира, если им доводится долго стоять на солнце) рыгнула, отвечая: — Старший сержант, поглядите на нас!
— Гляжу.
— Нам никак не удавалось избавиться от жира. Но в армии выбора нет, так ведь!
— Вы обе пьяные.
— Мы больше не будем, — сказала брюнетка.
— А насчет проституции?
— Ах, старший сержант, оставьте нам маленькие радости.
— Вы обе едва дышите. Если одеть доспехи и вещмешки, вам конец.
— А мы даже рады, старший сержант. Все ради похудания!
— Назовите имя солдата, подбившего вас заявиться к капитану.
Женщины лукаво переглянулись. Блондинка сказала: — Имени не слышали.
— Мужчина или женщина?
— Было темно, — заявила брюнетка. — Мы не поняли. К тому же Большой Добряк сказал…
— Простите, кто?
— Ох, э… Капитан Добряк, вот о ком я. Теперь он в мундире…
— Отличный мундир, — встряла блондинка. — Он сказал, что вы сделали, типа, все лучше некуда, что вы самый лучший и здоровый солдат во всей Маложалкой Армии…
— Малазанской Армии.
— Точно. Извините, старший сержант, во всем иноземные слова виноваты.
— И кувшин рома, поклясться готов.
Женщина кивнула: — И два кувшина рома.
Тут глаза Прыща обрели собственную порочную волю и опустили его взор чуть пониже лица шлюхи. Он кашлянул и отвернулся. — Понимаю, вы сбежали от долгов, — начал он. — В любой армии мира одно и то же. Должники, уголовники, неудачники, извращенцы, патриоты и психи. Это всё упомянуто и в моем личном деле. Но поглядите на меня: произведен в лейтенанты, а потом и в старшие сержанты. Итак, дорогие рекруты, — Прыщ расплылся в улыбке, и весь строй расплылся в ответ, — никто лучше меня не знает, откуда вы пришли и где вы окончите службу. Скорее всего, либо в госпитале, либо на кладбище. Я обещаю привести вас туда либо туда в самое ближайшее время.
— Да, старший сержант! — рявкнул усатый идиот.
Прыщ уперся в него взглядом. Улыбка сразу поблекла. — В Малазанской Армии, — сказал Прыщ, — отбрасывают старые имена. Они все были негодные. Ты… теперь ты Нагоняй, первый лидер взвода.
— Да, старший сержант! Спасибо, старший сержант!
— Однако, — Прыщ заложил руки за спину и принялся расхаживать перед строем, — за два дня подготовить вас к сражениям — задача непосильная даже для меня. Значит, я должен придать вас настоящему боевому взводу. У меня уже есть один на уме. Идеальный. — Он замер на месте, резко повернулся к солдатам. — Но сначала все вы пойдете в уборную, где одновременно — как подобает настоящим солдатам — сунете пальцы в рот и проблюетесь над корытом. Затем будем получать обмундирование и учебное снаряжение. Сержант Нагоняй, нагоните их потом, а сейчас за мной.
— Слушаюсь, старший сержант! Мы идем на войну!
Все громко радовались.

* * *

Походные костры успели покрыться золой, а котелки остынуть, когда старший сержант Прыщ привел бледных, тяжело дышащих рекрутов к палаткам Третьей роты. — Сержанты Третьей роты! — заревел он. — Немедленно ко мне!
Бадан Грук, Смола и Чопор не спеша подошли к Прыщу. Десятки тускло освещенных лиц следили за ними.
— Я старший сержант Прыщ и…
— Я думала, вы капитан Добряк, — сказала Смола.
— Нет, это мой брат — близнец. Увы, вчера он утонул в собственном ночном горшке. Прервете меня еще раз, сержант, и я приготовлю для вас целое корыто.
Бадан Грук хмыкнул: — А я думал, он лейтенант Прыщ…
Прыщ оскалился: — Это второй мой брат — близнец, ныне откомандированный. Королева Фрупалава из Надругайской империи наняла его в телохранители и сожители. Но хватит болтовни. Как видите, позади меня стоят новые рекруты, их нужно подготовить к выступлению за два дня…
— К выступлению куда, старший сержант?
Прыщ вздохнул: — К выступлению вместе с нами, сержант Смола, а именно рядом с вашими тремя взводами. Отвечаете за них. — Он повернулся, махнул рукой. Двое поспешно вышли вперед. — Знакомьтесь, сержанты Нагоняй и Соплюк. — Он сделал еще пару жестов и вперед вышли две женщины. — Знакомьтесь, капралы Ромовая Баба и Шпигачка. Советую капралу Целуй-Сюда взять их под личное покровительство. Вы заметили, что они притащили с собой палатки. К сожалению, ни один не умеет палатки ставить. Поставите сами. Вопросы? Нет? Отлично. Разойдись.
Пройдясь немного, Прыщ увидел одну из относительно новых палаток. Рядом сидели у костра трое солдат. Прыщ оправился и строевым шагом подошел к ним. — Солдаты, вольно. В задней части палатки есть перегородка? Я думаю, есть.
— Сержант Урб распорядился насчет…
— Похвально. Увы, друзья мои — понимаю, новость ужасная — но капитан Добряк передал ее в полное мое распоряжение. Я не соглашался, это же явный произвол, но вы ведь знаете, каков капитан Добряк? — Он с удовольствием увидел мрачно склонившиеся головы. Сунул руку в ранец на поясе. — Список необходимого. Мне нужно кое-что личное, а теперь, когда штаб-квартира закрыта, вам придется самим всё разыскивать. Но слушайте, друзья, и не забудьте передать сержанту Урбу: я слежу за снабжением офицеров — неужели я забыл упомянуть? — всем необходимым, в том числе и провиантом, в число коего, разумеется, входят приличные вина. Даже такой совершенный служака, как я, не сможет удержаться и непременно потеряет пару кувшинов при инвентаризации. — Он увидел, что все заулыбались.
— Рады служить, лейтенант.
— Чудно. А теперь не беспокойте меня.
— Да, лейтенант.
Прыщ влез в палатку, переступая скатки и сундучки, и нашел за перегородкой вполне достойную койку, чистые одеяла и хорошо набитую подушку. Сбросил сапоги, плюхнулся на матрац, погасил лампу и достал из ранца первую фляжку (всего он конфисковал у рекрутов пять штук).
Очень многое можно узнать о мужчине или женщине по тому, какой напиток они предпочитают. Пора пристальнее ознакомиться с новыми членами Охотников за Костями, может, даже составить представление о состоянии их умов. Прыщ вытащил пробку.

* * *

— Он заставил нас тошнить, — пожаловалась Ромовая Баба.
— От него всех тошнит, — сказала Целуй-Сюда. — Ну-ка, передвинь колышек, пока твоя сестра его не забила.
— Она мне не сестра.
— Сестра, сестра. Все мы теперь родные друг другу. Вот что значит быть солдатом. Сестры, братья.
Шпигачка ухнула, опуская деревянный молоток. — А офицеры, они вроде как родители?
— Это зависит.
— От чего?
— Ну, если твои родители были слабоумными, ленивыми, развратными бездарями или садистами — а может, всем сразу — то наши офицеры им под стать.
— Не всегда, — сказал капрал Превалак Обод, притащивший свернутые куски брезента. — Некоторые офицеры знают что почем.
— А нам что с того, Обод?
— Ты права, Целуйка. Но приказ всякого ли офицера ты выполнишь, когда дела пойдут совсем худо? Вот то-то и оно. — Он бросил пару кусков брезента. — Положите это внутри и аккуратно расстелите. О, и не забудьте проверить ровность почвы — если ляжете головами вниз, проснуться вам с жуткой головной болью…
— Они и так ее получат, — заметила Целуй-Сюда. — Что, нюх потерял?
Обод скривился и вытащил молоток из рук Шпигачки. — А ты разум потеряла, Целуйка?
Она сейчас подружке руки раздробит.
— Ну, одной обузой в пути меньше.
— Ты шутишь.
— Не совсем. Но я вот что думаю: плохо быть за кого-то ответственной. Ладно, давай руководи. Я пойду в город и вытащу Смертоноса из объятий Хеллиан.
Когда она ушла, Ромовая Баба облизала пухлые губы. — Капрал Обод?
— Да?
— У вас есть солдат по кличке Смертонос?
Обод ухмыльнулся: — О да. Погоди, ты его еще не видела!
— Мне моя кличка не нравится, — пробурчал Нагоняй. — То есть, я пытаюсь сохранять бодрость духа, так? Не думать, что сам себе вынес смертный приговор. Я смотрел молодцом, а он что? Назвал меня Нагоняем.
Досада похлопала его по руке: — Не нравится имя? Чудесно. В следующий раз, когда мимо пройдет капитан лейтенант старший сержант Добрый Прыщ, скажи, что сержант Нагоняй утопился в лохани с супом, но у него есть брат, и его зовут… как? Какое имя ты хочешь?
Нагоняй нахмурился. Поскреб затылок. Подергал усы. Закатил глаза. Пожал плечами. — Думаю, я еще не придумал.
Досада ласково улыбнулась: — Давай попробуем помочь. Ты Должник?
— Был. И это совсем нечестно, Досада. Я все делал хорошо, жил тихо. У меня жена была красивая. Считала себя глупой, и мне это нравилось, ведь я всем заправлял, а я люблю…
— Не надо никому рассказывать о прошлом. Не здесь.
— О, значит, я уже надурил.
— Не ты, а брат — утопленник.
— Что? Видит Странник, он не сам утопился… стой, откуда ты знаешь? Погоди! А, понял. Правильно. Ха, ха. Чудеса.
— Значит, ты человек старательный?
— Я? Да, я все добром делал. Дела шли хорошо и я решился на инвестиции, впервые в жизни. Реальные инвестиции. Строительство. Не моя идея, но…
— А чем? Чем ты занимался, я имела в виду.
— Делал и продавал масляные лампы. Большие, для храмов. По большей части бронза и медь, иногда глазурованная глина.
— А потом ты вложился в строительство.
— И все пошло прахом. Вы еще не прибыли. Все развалилось. Я разорился. А жена… ну, она сказала, что только и ждет кого другого, более богатого и удачливого. Она ушла, вот так. — Он утер лицо. — Думал покончить с собой, но не придумал как. А потом меня озарило: вступи в армию! Но не летерийскую, ведь новый король войн не затевает. Тогда я останусь в городе, буду видеть всех, кого считал друзьями, а они теперь делают вид, что меня вовсе не замечают. И тут я услышал, что вы, малазане, идете прямиком на войну…
— Неужели? Впервые слышу.
— Ну вроде того! Суть в том, что меня опять озарило. Не обязательно идти на смерть. Может, я смогу начать все заново. Только, — он похлопал себя по ноге, — первым делом я надурил. Вот тебе и новое начало!
— Ты в порядке, — сказала Досада, со стоном вставая на ноги. — Это ведь Нагоняй был дураком, так?
— Что? А, ты права!
— Думаю, у меня есть для тебя новое имя, — продолжала она, смотря на скорчившегося у мешков мужчину. — Как насчет Восхода?
— Восхода?
— Да. Сержант Восход. Новое начало, как заря на горизонте. Каждый раз, слыша свое имя, ты будешь вспоминать о новом начале. Ты свежий. Ни долгов, ни вероломных друзей, ни жен-изменщиц.
Солдат резко встал и порывисто обнял ее: — Спасибо, Досада! Никогда не забуду. Честно. Никогда!
— Отлично. А теперь отыщи ложку и миску. Ужин маячит.

* * *

Они нашли Брюса Беддикта стоящим на одном из мостов канала, том, что ближе всего к реке. Он опирался о каменный парапет и смотрел на текущую внизу воду.
Каракатица дернул Скрипача за руку, едва они подошли к мосту. — Что он делает? — прошептал сапер. — Похоже на…
— Знаю, на что похоже, — поморщился Скрипач. — Но не думаю, что так и есть. Идем.
Брюс оглянулся и выпрямился, заслышав их шаги. — Добрый вечер, солдаты.
— Командор Беддикт, — кивнул в ответ Скрипач. — У нас проблемы в лагере, сэр. Потная лихорадка от москитов — люди так и валятся, и наши целители устали и ничего не могут поделать.
— Дрожь, так мы это зовем, — сказал Брюс. — Есть колодец, имперский колодец примерно в лиге к северу от вашего лагеря. Воду из него извлекает насос, соединенный с мельничным колесом. Одно из изобретений Багга. Короче говоря, в воде полно пузырьков, она достаточно кислая — но это и есть местное лекарство от Дрожи. Я выделю команду для доставки фляг с водой. Сколько ваших товарищей — солдат заболело?
— Две, может, уже три сотни. Каждый день прибавляется, сэр.
— Начнем с пятисот фляг — придется пить всем, ведь вода имеет некие предохранительные свойства, хотя и не доказанные. Я также придам вам военных лекарей в помощь вашим.
— Благодарим, сэр. Мы привыкли, что местный народ заражается от пришельцев из-за моря. А сейчас вышло наоборот.
Брюс кивнул: — Полагаю, Малазанская Империя склонна к экспансии, завоеванию отдаленных территорий.
— Мы всего лишь чуточку жаднее вас, Летера.
— Да. Мы предпочитаем принцип тайного проникновения. Так это описывал мой брат Халл Беддикт. Мы расползаемся как липкое пятно, пока кто-нибудь в осажденном племени не очнется, поняв, что происходит. Тогда начинается война. Мы оправдываем войну, заявляя, что просто защищаем граждан-первопроходцев, экономические интересы, собственную безопасность. — Он горько усмехнулся. — Обычная ложь.
Скрипач оперся о парапет рядом с Брюсом; Каракатица сделал то же самое. — Помню высадку на одном из отдаленных островов Боевого архипелага. Мы не нападали, просто устанавливали контакт. Их главный остров уже капитулировал. Так или иначе, местные выставили сотни две воинов, и они стояли, смотрели на транспорты, кряхтящие под весом пяти тысяч закаленных морпехов. Старый император предпочитал победы бескровные, когда это было возможно. А мы стояли у борта — вот почти как сейчас — и попросту жалели бедняг.
— И что потом? — спросил Каракатица.
— Местный вождь свалил на пляже кучу безделушек, показывая свое богатство и одновременно задабривая нас. Смелый жест, ведь он становился бедняком. Не думаю, что он ждал ответных даров от адмирала Нока. Нет, он просто хотел, чтобы мы взяли дары и свалили подальше. — Скрипач помолчал, почесывая подбородок и вспоминая старые времена. Ни Каракатица, ни Брюс его не торопили. Наконец он продолжил, вздохнув: — У Нока был приказ. Он принял дары. Затем мы доставили на берег золотой трон для вождя, а также шелк, лен и шерстяные ткани, чтобы одеть всех на острове — он позволил вождю сохранить достоинство и явить милость подданным. Я до сих пор вспоминаю, как поглядел ему в лицо… — Скрипач принялся утирать слезы. Лишь Брюс не опустил глаз. Каракатица же отвернулся с явным смущением.
— Отличный ход, — сказал Брюс.
— Кажется. А потом местные начали болеть. Может быть, в шерсти что-то было. Блохи, зараза. Мы так и не узнали об этом, мы несколько дней стояли вдалеке, дав вождю время. Деревня была скрыта густыми мангровыми зарослями. А потом дозорный заметил девочку, вышедшую, шатаясь, на пляж. Она вся была покрыта язвочками — прекрасная недавно кожа… — Он замолчал, сгорбившись. — Нок действовал быстро. Мы послали на остров всех целителей Денала. Спасли две трети людей. Но не вождя. Я гадаю, о чем он думал, умирая. Если ему выпало единственное мгновение, успокоившее бурю лихорадки, если он мог думать ясно… он наверняка счел, что его предали, намеренно отравили. Я подозреваю, он проклял нас на последнем издыхании. Будь я на его месте, так бы и сделал. Хотя мы вовсе не… я говорю, у нас и в мыслях не было, но наши намерения ни гроша не стоят. Нет нам прощения. Все слова звучат фальшиво. До сих пор.
Чуть помедлив, Брюс вернулся к созерцанию текущей воды. — Она бежит в реку, река в море. Ил собирается на дне, в глубинах, падает на равнины и горы, не видящие света. Иногда, — добавил он — души идут тем же путем. Падают вниз, слепые, молчаливые. Пропащие.
— Вы двое того, кончайте, — зарычал Каракатица. — Или я вниз прыгну.
Скрипач фыркнул: — Сапер, слушай сюда. Слушать легко, а услышать неправильно — еще легче, так что будь внимательным. Я не мудрец, но в жизни я кое-что понял — увидел очень ясно. Сдаться — это ничего не решает. Даже если ты находишь слова и жалуешься кому-то другому — полная чепуха. Безответственно быть оптимистом, когда ты не видишь страданий мира. Хуже чем безответственно. А пессимизм… ну, это первый шаг по тропе к Худу — а может, по тропе в такое место, где ты сможешь сделать всё возможное, стойко сражаясь против бед и страданий. И это отличное место, Карак.
— Это место, Скрипач, — заявил Брюс, — где обретаются герои.
Но сержант покачал головой: — Всякое бывает, командор Беддикт. Вы можете оказаться словно в глубочайшей пропасти вашего океана. Вы делаете что должны, но истина не всегда озаряет вас светом. Иногда вы смотрите в черную яму, она дурачит вас, заставляет думать, что вы ослепли. Но нет. Вы обрели что-то противоположное слепоте. — Тут он замолчал и заметил, что сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели даже в тусклом закатном свете.
Брюс Беддикт пошевелился. — Я пошлю за водой сегодня же ночью, и целителей соберу. — Он чуть помедлил. — Сержант Скрипач, спасибо вам.
Но Скрипач не знал, за что его можно благодарить. Не находил ничего достойного ни в воспоминаниях, ни в сказанных сегодня словах.
Едва Брюс ушел, он поглядел на Каракатицу: — Получил, солдат? Надеюсь, больше ты не будешь благословлять землю, по которой я ступаю. Она проклята самим Худом.
Он тоже ушел. Каракатица стоял и качал головой. Потом направился следом за своим сержантом.

Глава 10

Бывает ли что бесполезнее извинений?

Император Келланвед

В задачу сестры беременной женщины или, если нет сестры, иной близкой родственницы входит изготовление глиняной фигурки, состоящей из сфер. Она держит ее в момент рождения. Измазанный в крови и родовых водах сосуд в форме человечка ритуально связывается с новорожденным. Связь эта сохраняется до смерти.
Пламя — Брат и Муж, Дающий Жизнь эланцам, дух и бог, приносящий драгоценные дары света, тепла и безопасности. По смерти фигурка — единственное отныне вместилище души мужчины или женщины — бросается в огонь семейного очага. При изготовлении фигурке не дают лица — ведь огонь приветствует всех на один манер, смотря не на маскирующее правду лицо, а на прошлые деяния. Когда глиняная фигурка — порождение Воды, Сестры и Жены Жизни, — лопается в очаге, соединяя богов-духов, душа попадает наконец в объятия Дающего Жизнь, и он становится Забирающим Жизнь. Если же фигурка не лопается — это означает, что душа отвергнута. Никто не посмеет коснуться закопченного сосуда. Всякая память о падшем изгоняется.
Келиз потеряла свою фигурку — преступление столь ужасное, что ей давным-давно следовало сгореть со стыда. Она лежит где-то наполовину скрытая травой, или похороненная под пеплом и песком. Вероятно, фигурка сломалась и связь нарушена. Ее душе не найти приюта после смерти. Злые духи соберутся вокруг и сожрут ее кусок за куском. Спасения не будет. Как и суда Дающего Жизнь.
Ее народ, поняла она недавно, имел преувеличенное представление о своей значимости. Но ведь так бывает с каждым племенем, каждым народом, каждой нацией. Самопочитание, слепое и полное заблуждений. Вера в бессмертие, в вечное пристанище. Но потом наступает миг внезапного, сокрушающего откровения. Ты видишь конец своего народа. Традиции рушатся, язык, вера и удобства жизни пропадают. Смертность поражает, словно нож в сердце. Миг унижения, гневного разочарования: все истины, что казались неоспоримыми, оказались хрупкими и лживыми.
Становись коленями в пыль. Падай все ниже. Лежи во прахе, вкушай его языком, пусть запах гнили обжигает ноздри. Удивительно ли, что все породы зверей выражают сдачу, ложась на землю в позе уязвимости, прося пощады у безжалостной природы, подставляют горло милосердию клыков и когтей, на которых пляшут лучи солнечного света? Играя роль жертвы… Она вспомнила, как видела однажды бхедрина-самца. Пронзенное дюжиной дротиков — их древки клацали и качались — огромное животное пыталось стоять. Как будто не упасть — все, что имело для него значение, равнялось самой жизни, всем благам жизни. В налитых кровью глазах читалось тупое упорство. Зверь знал: стоит упасть — и жизнь окончится.
И он стоял, истекая кровью, на гребне холма в окружении охотников достаточно опытных, чтобы держаться в стороне, просто ожидая; и он отвергал их, отвергал неизбежное очень долго. Охотники любили рассказывать эту историю, сидя у мерцающего костра и временами вскакивая, изображая упорство раненого быка, широко расставившего ноги, опустившего голову, сверкающего глазами.
Весь остаток дня и вечер, всю ночь простоял зверь, и утро, пока не упал замертво.
В борьбе зверя таился триумф, сделавший смерть чем-то почти не имеющим значения, ее приход случайным и нелепым. Смерти не удалось в тот раз поглумиться всласть.
Ей подумалось, что следует плакать по тому бхедрину, по силам его души, столь жестоко исторгнутым из гордой плоти. Даже по молчаливым охотникам, сгрудившимся в утреннем свете на холме, чтобы коснуться нечесаной шкуры; по детишкам, хихикавшим в ожидании, когда можно будет помогать в свежевании туши. Они — и юная Келиз среди них — сидели с круглыми глазами, почему-то испуганные, и переживали… да было ли это? Скорее чувство вины, стыда и жалости принадлежит ей нынешней. Десятки, десятки лет пролетели. Неужели бык символизирует ныне нечто совсем иное, совсем иное, и только она может понять смысл символа?
Смерть народа.
И все же она стоит. Она стоит…
Хотя в тот миг все нырнули в траву между валунов и лицо ее прижалось к почве. Она чувствовала запах пыли, своего пота. К’чайн Че’малле, казалось, совсем исчезли. Неподвижные рептилии напоминали ей гадюк или ящериц, свернувшихся в изломе скалы; их шкуры стали пятнистыми, имитируя характер окружающей среды.
Они таятся.
Но от чего? Что среди этой бесполезной, безжизненной местности может взывать к осторожности?
«Ничего. Совсем ничего. Нет… мы прячемся от облаков».
Облака, среди которых выделялась дюжина грозовых туч, повисли над юго-западным горизонтом в пяти лигах или еще дальше.
Келиз не понимала. Она совсем ничего не понимала, так что даже не могла придумать разумного вопроса, который можно задать спутникам. Она просто томилась в яме страхов и подозрений. Она могла представить, как тучи набегают, извергая молнии, испуская потоки дождя — но за все время, пока они тут прячутся, тучи не сдвинулись с места. Ее утомляло собственное невежество.
Тучи.
Она принялась гадать, не летает ли крылатый Ассасин прямо над их головами. Открытый, беззащитный перед штормовыми ветрами… но здесь, внизу, царит неестественный покой. Кажется, сам воздух прячется, затаив дыхание. Даже насекомые сели на землю.
Почва под ней вдруг задрожала, как будто тучи разразились каменным ливнем. Она не понимала, слышит ли гром ушами или это грохочет в голове. Потрясение заставило сердце бешено забиться. Она никогда прежде не встречалась с такой нескончаемой волной насилия. Бури в прериях скоротечны, они прибивают к земле траву, срывают кожаные палатки, взметают в воздух угли, молотят по прочным стенам юрт. Они ревут и воют, но вскоре затихают так же быстро, как возникли, и только дождь мерцает в странно сером свете убегающих облаков. Нет, в памяти не сохранилось ничего подобного нынешней буре. Страх впился в язык металлической горечью.
К’чайн Че’малле, ее устрашающие телохранители, прижимались к земле напуганными щенками. Гром снова и снова терзал почву. Скрипя зубами, Келиз заставила себя поднять голову. Пыль летела над травой, словно туман. Сквозь ее бурую завесу она видела бесконечные серебристые вспышки перед изломанной линией штормового фронта, но сами тучи оставались темными. В глазах плясали мотыльки. Но где же ветвистые деревья молний? Каждая вспышка будто бы вырывается из земли… она уже может различить мертвенные отблески пламени. Равнина загорелась.
Келиз захрипела, закрыв голову руками.
Часть ее желала сбежать, встав в стороне удивленным немым свидетелем, а другая часть тряслась от ужаса. Это ее собственные чувства? Или это эманации К’чайн Че’малле, волны ощущений от Сег’Черока, Ганф Мач и прочих? Но нет, она видит только признаки какой-то до странности чрезмерной осторожности. Они не дрожат, не впиваются когтями в грунт. Так ведь? Они так неподвижны, что любому показались бы мертвыми. Они отдыхают, спокойные как…
Когтистые лапы подхватили ее. К’чайн Че’малле вдруг побежали, низко пригибаясь, побежали так быстро, что она никогда не поверила бы, услышь о подобном. Келиз болталась в лапах Ганф Мач, словно оторванный от туши бхедриний бок.
Они бежали от бури. На север и восток. Келиз как будто попала в размытый кошмар. Кочки желтой травы мелькают комками тусклого пламени. Россыпи обкатанных камней, провалы и реки гравия, затем низкие холмы из темного сланца. Корявые деревья без листьев, карликовые леса, мертвые и усаженные клочьями паутины. Потом — сковорода выжженной глины, покрытая кристаллами соли. Тяжелый топот трехпалых стоп, грубый треск дыхания, свистящие вздохи.
Внезапная остановка — Охотники К’эл рассыпались, замедляя шаги. Они оказались на вершине, лицом к лицу с Ассасином Ши’гел. Высокий как башня, кожистые крылья свернуты, шипастые плечи обрамляют широкую пасть… блеск глаз над и под острыми иглами зубов…
Дыхание Келиз прервалось. Она ощущала его гнев, его презрение.
Ганф Мач разжались, и Дестриант задергалась, готовясь упасть. Кор’Туран и Руток встали по бокам, шагах в десяти. Опустили головы, сжали зубы, уперли острия клинков в твердую каменистую почву. Прямо перед Гу’Раллом встал Сег’Черок — неподвижно, почти вызывающе. Кожа гордеца блестела слоем выделившихся масел.
Гу’Ралл склонил голову набок, словно забавляясь над Сег’Чероком; однако все четыре его глаза неотрывно следили за Охотником. Он не стесняется показать уважение. Ассасин Ши’гел почти вдвое выше Сег’Черока, даже без клинков его лапы равны длиной лапам Охотника. Эта тварь рождена ради убийства, сила ее воли посрамит любого К’эл; даже Солдат Ве’Гат покажется перед ним слабым и неуклюжим.
Она знала, что он готов убить их здесь и сейчас, что он преуспеет, не замарав гладкой блестящей кожи и капелькой масла. Она ощутила это всей душой.
Ганф Мач отпустила Келиз и она упала, но тут же оттолкнулась руками, вставая. — Слушай, — начала она и сама удивилась: голос звучал ровно, разве что чуть хрипло. — Знала я раньше одну собаку. Она не струсила бы перед окралом. Но при первом свисте ветра, первом бормотании грома превращалась в дрожащую развалину. — Келиз помедлила. — Ассасин. Они унесли меня от бури по моему приказу. — Она заставила себя сделать шаг, встав рядом с Сег’Сероком и положив руку ему на бок.
Сег’Чероку такой легкий толчок был нипочем, однако он отступил. Женщина оказалась лицом к лицу с Гу’Раллом.
— Лучше уж окрал.
Ассасин еще сильнее повернул голову, рассматривая ее.
Она вздрогнула, когда огромные крылья распахнулись, и отступила, когда они ударили по земле — раздался тихий гром, как бы насмешка над грохотом бури. Ассасин взметнулся ввысь, замотав хвостом.
Неслышно выругавшись, Келиз обернулась к Ганф Мач. — Почти стемнело. Давайте разобьем лагерь здесь — у меня каждая косточка трясется и голова болит. «Ведь это же был не слепой страх? Не обычная паника? Я говорю сама с собой и утешаюсь словами.
Мы обе знаем, как это полезно».

* * *

Зарвоу из Змееловов, мелкого клана в составе Гадра, был здоровяком. Несмотря на массу грузного тела, двадцатичетырехлетний воин умел двигаться быстро и сражаться ловко. Змееловы некогда входили в число самых влиятельных кланов не только Гадра, но всех Белолицых Баргастов. Но потом случились войны с малазанами. Мать Зарвоу погибла от стрелы Сжигателя Мостов в горах около Одноглазого Кота, когда засада обернулась против Баргастов. Ее гибель сломила отца Зарвоу, заставила убежать в торговый город и скитаться там, превращаясь в столь жалкую развалину, что сыну пришлось удавить мерзавца собственными руками. Малазане осадили Змееловов, сломили их силу. Им пришлось уйти в отдаленную крепость, в лигах от «столицы» Столмена. Змееловы теряли подруг, убегавших в другие кланы, и ничего не могли с этим сделать. Даже Зарвоу, когда-то претендовавший на трех жен убитого соперника, остался всего с одной. Она оказалась бесплодной и все время проводила с вдовами, жалуясь на Зарвоу и всех Змееловов, оказавшихся недостойными своего имени.
Между их шатрами валялся мусор. Стада стали малыми, скот плохо ухоженным. Всех обуяли тоска и бедность. Юные воины каждую ночь накачивались драсским пивом и поутру горбились у потухших очагов, дрожа от помелья и поглощая горький корень, к которому тоже успели привязаться. Даже сейчас, когда разошелся слух, что Гадра готовятся излить гнев на местных изменников и лжецов, настроение Змееловов оставалось нездоровым и мрачным.
Великое странствие через океан, через мерзкие садки, в которых перемешался даже ход времени, оказалось ошибкой. Большой, ужасной ошибкой.
Зарвоу знал: Вождь Тоол был прежде союзником малазан. Обладай он большим влиянием в совете, настоял бы на изгнании Тоола. Нет, его освежевали бы заживо. Детям перерезали горло. Жену изнасиловали и отрубили пальцы на ногах, чтобы стала калекой, презреннее последней собаки, чтобы принуждена была подставлять зад каждому мужчине, где и когда тот пожелает. Но и этого было бы недостаточно…
Ему пришлось сегодня самому накладывать маску смерти — чертова жена затерялась где-то среди пятисот юрт становища Змееловов. Он присел над костром, подставляя лицо восходящему теплу, чтобы краска высохла — и увидел ее на козьей тропке к северу от лагеря. Идет не спеша, может, напилась — но нет, походка напоминает кое о чем другом — о ночах, полных секса, и утренних пробуждениях. Она расставляет ноги, как будто тем самым может развязать то, что завязалось в утробе…
Еще миг, и он увидел на той тропе Бендена Ледага, тощего юного воина с вечной улыбочкой, от которой Зарвоу всегда хочется вбить ему зубы в глотку. Высокий, тонкий, неловкий, руки как лопаты, которыми веют зерно.
Зарвоу словно озарило: он понял, чем именно эти руки были недавно заняты. Понял смысл насмешливой улыбки, которой юнец одарял Зарвоу при каждой встрече.
Значит, вдовы его женушку уже не интересуют. Она зашла дальше жалоб на мужа. Решила его опозорить.
Ну нет, это он ее опозорит.
Да, сегодня он бросит вызов Бендену. Порубит ублюдка на куски, а жена будет наблюдать из толпы и знать — как и все вокруг — что ее наказание еще впереди. Он отрубит ей плюсны — два милосердно быстрых удара тесаком. Потом изнасилует. Потом швырнет друзьям, и те займут очередь. Наполнят ее всю. И рот, и место за щеками. Возьмут по трое за раз…
Дыхание со свистом вырвалось из ноздрей. Член начал твердеть.
Нет, время еще будет. Зарвоу вытащил тесак, провел пальцем по острию, туда и сюда. Железо живет ради крови и скоро ее напьется. Никогда ему Бенден не нравился…
Он встал, поправил залатанный короткий плащ, пошевелил круглыми плечами. Прислонил тесак к ноге, одевая кольчужные перчатки.
Жена, видел он краем глаза, его заметила и замерла на тропе. Наблюдает с ледяным, ошеломленным пониманием.
Она что-то крикнула с холма. Он схватил клинок и, чернея душой от ярости, оглянулся — но нет, поганый недоносок не сбежал… Жена кричала не Бендену. Она все еще смотрит в сторону лагеря, и даже издалека Зарвоу видит на ее лице ужас.
Сзади раздались новые голоса.
Зарвоу поспешно повернулся.
Полоса штормовых облаков заволокла полнеба — он даже не заметил — нет, он поклясться готов, что…
Пыль стояла огромными столбами перед каждой из дюжины грозовых туч; непроницаемые для взора колонны двигались прямиком на стоянку.
Зарвоу смотрел, и во рту его было сухо.
А основания колонн таяли, обнажая…

* * *

Некоторыми титулами стоит гордиться. Секара, жена Боевого Вождя Столмена, известная как Секара Злодейка, гордилась своими. Она может испепелить любого, все это знают. Знают, какой жгучий у нее пот, какое обжигающее дыхание. Куда бы ни шла она, путь свободен; когда солнце всходит высоко, кто-нибудь всегда встает так, чтобы она оказалась в сладостной тени. Твердые хрящики, о которые можно ободрать десны, для нее уже пережеваны. Краска, которой она поновляет Белой Лик Смерти мужа, сделана из лучших красителей — чужими руками, разумеется. Все это достигнуто благодаря ее злобности.
Мать Секары отлично выучила дочку. Самое ценное в жизни — ценное в смысле личной выгоды, в единственно значимом смысле — достигается безжалостным манипулированием окружающими. Все, что нужно — отточенный ум, глаз, замечающий чужие промахи и слабости. Она понимает, как это использовать. Рука ее не знает слабости, неся боль, карая прегрешения реальные и выдуманные.
Насколько она знает, ей удалось проникнуть в разум каждого гадри, угнездиться там подобно хитрой змее, подобно безжалостной овчарке, обходящей границы стойбища. В этом сила.
Сила ее мужа не столь тонка, и поэтому не столь эффективна. Он не может объясняться языком молчаливых угроз и страшных намеков. Он как дитя в ее руках; так было в начале, так будет всегда.
Она походила на королеву — в ярких одеждах, увешанная массой даров, принесенных самыми талантливыми ткачами и вязальщицами, резчиками по кости и рогу, златокузнецами и красильщиками. Эти дары приносят не из уважения, а чтобы выслужиться или не вызвать зависти. Когда у вас есть власть, зависть становится не пороком, а оружием, угрозой; Секара умело ей пользовалась и ныне могла считать себя одной из богатейших женщин Белолицых Баргастов.
Она шла выпрямив спину, высоко поднимая голову, напоминая всем, что она и есть Королева Баргастов, пусть сука Хетан думает иначе. Она отвергла титул, глупая баба. Ну, Секара знает, кто достоин носить титул королевы. По праву рождения, по совершенству жестокости. Не будь муж таким тупым олухом, они давно вырвали бы власть у звероподобного Тоола и его ненасытной стервы — жены.
Мантия из мехов волочилась в пыли, когда она пересекала каменистую тропу, ныряя в тени установленных на гребне Х-образных распятий и снова выходя на солнце. Она даже не глядела вверх, на свисавшие с крестов лишенные кожи тела мертвых акрюнаев, торговцев из Д’раса и Сафинанда, купцов и барышников, их глупых бесполезных охранников, жирных подруг и мягких детишек. Прогуливаясь здесь, Секара просто напоминала всем об очередном проявлении власти. Идти вперед, не поднимая глаз — вот вам доказательство силы. Да, замученные даже в смерти принадлежат ей.
Ей, Секаре Злодейке.
Скоро она сделает то же с Тоолом, Хетан и мерзким их отродьем. Всё уже обговорено, союзники готовы и ждут приказов.
Она подумала о муже; тупая боль между ног пульсировала в такт воспоминаниям о языке, губах, делом выражающих рабскую его покорность. Да, она заставляет его стоять на саднящих коленях, ничего не давая взамен. Внутренние части бедер покрылись белой краской — она стыдливо поведала эту подробность одевавшим ее служанкам. Вести быстро разошлись по лагерю.
Смех и хихиканье, презрительное фырканье. Муж принялся торопливо докрашивать лицо.
Секара заметила тучи на западе, но они висели слишком далеко, чтобы представлять опасность, и не приближались. Толстые подошвы из кожи бхедрина не дали ощутить содрогания почвы. Когда псы перебежали дорогу, она не усмотрела в трусливо поджатых хвостах ничего кроме природного страха перед собой. Она была довольна всем.

* * *

Хетан нежилась в юрте, следя, как толстый чертенок — сынишка ползает вокруг огромного боевого пса. Когда стало очевидным, что мальчик и пес породнились крепче некуда, им купили потрепанный акрюнский ковер. Она всегда удивлялась терпению зверя, которого непрерывно трепали, тянули, дергали и колотили маленькие ручонки — он ведь был громадиной даже по меркам Баргастов. Бока семи или восьмилетнего зверя покрывают старые рубцы, полученные в схватках за власть. Сейчас ни одна собака не дерзает испытать на себе его гнев. Но пускать вонючую тварь в пределы юрты — дело неслыханное, еще одно из нелепых послаблений ее мужа. Что же, если он изгадит уродливые иноземные ковры, тем лучше; к тому же пес, кажется, понимает всю безмерность оказанной ему милости и не переходит границ.
— Да, — пробурчала она псу, увидев, как он шевельнул ушами, — получишь кулаком по поганой башке, если попробуешь залезть в постель.
Хотя… если она поднимет руку на пса, сын первым поднимет вой.
Хетан подняла взор, когда полог юрты откинулся и вошел, поднырнув под притолокой, Тоол. — Посмотри на сына, — укоризненно сказала она. — Он несчастной твари чуть глаза не выковырял. Потеряет руку или еще хуже.
Муж покосился на запищавшего сосунка; однако было заметно, что он слишком озабочен для комментариев. Имасс пересек комнату и поднял обернутый мехом кремневый меч.
Хетан села прямо. — Что случилось?
— Не уверен. Сегодня пролилась кровь Баргастов.
Она уже была на ногах (а пес только поднял голову при неожиданном движении). Схватив сабли, Хетан пошла за мужем.
Снаружи она не заметила ничего особенного, кроме повышенного внимания, вызываемого в соплеменниках мужем. Он целеустремленно зашагал по главному проходу, ведущему на запад. Тоол все еще сохраняет необычайную чувствительность Т’лан Имассов, одним из которых некогда был — Хетан уверена. Она шагала рядом, замечая, что воины увязываются вслед. Бросила внимательный взгляд — и увидела, что горе вновь исказило его лицо, усталость провела новые борозды на лбу и щеках.
— Один из кланов отщепенцев?
Тоол поморщился: — Нет на земле места, Хетан, где не ступала бы нога Имасса. Присутствие застилает мне глаза, словно густой туман. Я вспоминаю старые времена, куда бы ни глядел.
— Ты словно ослеп?
— Я думаю, — ответил он, — что все мы слепнем.
Она нахмурилась, ничего не понимая. — Чего мы не видим?
— Того, что мы ни в чем не первые.
Его ответ заставил кровь застыть в жилах. — Тоол, мы нашли врага?
Вопрос заставил его вздрогнуть. — Возможно. Хотя…
— Что?
— Надеюсь, что нет.
Когда они достигли западной границы стойбища, сзади шло не менее трех сотен воинов, молчаливых и внимательных, даже возбужденных — хотя они не знали, что задумал Вождь. Меч в руках Тоола превратился в знамя, в боевой символ; то, что его держат столь небрежно, с откровенной беззаботностью, придало мечу статус иконы. Онос Т’оолан — опаснейший воин, хотя и не любящий причинять смерть. Если уж он вышел в поход — быть большой крови, большой войне.
Далекий горизонт стал черной полосой, готовой проглотить солнце.
Тоол застыл, смотря вдаль.
Позади него застыла толпа, бряцающая оружием, но безмолвствующая.
— Буря, — спокойно спросила она, — вызвана магией, супруг?
Он долго не отвечал. — Нет, Хетан.
— И все же…
— Да. Все же.
— Ты ничего не объяснишь?
Он глянул на жену, и она была потрясена силой его отчаяния. — Что я должен сказать? — внезапно вскричал он в гневе. — Полтысячи Баргастов мертвы. Убиты за двадцать ударов сердца. Что я должен сказать?
Она чуть не отпрыгнула, столь горьким был его тон. Опустила глаза, задрожав. — Ты уже видел такое прежде, да? Онос Т’оолан — скажи прямо!
— Не скажу.
Так много скреп связали их за годы страсти и глубочайшей любви — и все они лопнули от его отказа. Она мысленно застонала, слезы навернулись на глаза. — Все, что у нас есть — у тебя и меня… все это больше ничего не значит?
— Это значит всё. Если придется, я вырву себе язык, лишь бы не рассказывать о том, что узнал.
— Значит, мы нашли свою войну.
— Любимая. — Голос его сорвался на этом слове. Тоол потряс головой. — Милая жена, горнило сердца моего, я хочу бежать. С тобой и детьми. Бежать. Ты слышишь? Положить конец своему правлению… я не желаю вести Баргастов на такое… понимаешь? — Меч упал к его ногам. Толпа за их спинами пораженно вздохнула.
Ей так хотелось обнять его. Защитить его от всего, от знания, пожирающего его душу. Однако он не оставил ей двери, тропы к возвращению. — Я буду с тобой, — сказала она, и слезы ручьями побежали по щекам. — Я всегда буду с тобой, муж, но ты украл всю мою силу. Дай мне хоть что-то, прошу. Что угодно.
Он закрыл лицо руками. Казалось, он готов исцарапать себя до костей. — Если… если я должен отказаться от них? От твоего народа, Хетан? Если я поведу их прочь от судьбы, к которой их так отчаянно тянет — ты веришь ли, что они последуют?
«Нет. Они убьют тебя. И наших детей. А мне будет уготовано кое-что хуже смерти». Она спросила хриплым шепотом: — Значит, мы сбежим? В ночи, незаметно?
Он опустил руки и, глядя на бурю, улыбнулся — тускло, словно копьем пронзая ей сердце: — Должен ли я стать трусом? Мне этого хочется. Да, любимая, мне хочется стать трусом. Ради тебя, ради детей. Боги подлые, ради себя самого!
Какие признания способны раздавить мужчину? Кажется, за эти краткие мгновения она услышала их все.
— Что ты сделаешь? — спросила она. Кажется, ее советы уже не будут играть значения…
— Выбери мне сотню воинов, Хетан. Худших моих недоброжелателей, самых яростных соперников.
— Если ты поведешь боевой отряд, почему только сотню? Почему так мало?
— Мы не найдем врага. Только то, что он оставил после себя.
— Ты увидишь, как бушует пожар их ярости. Это привяжет их к тебе.
Тоол вздрогнул: — Ах, любимая, ты не поняла. Я намерен возжечь пожар не ярости, но страха.
— Позволишь сопровождать тебя, супруг?
— Бросив детей? Нет. К тому же скоро вернутся Кафал и Талемендас. Оставайся, ожидай их.
Не говоря больше ни слова, она отвернулась и пошла к толпе. Соперники, критики — да, тут их много. Нетрудно будет выбрать и сотню, и даже тысячу.

* * *

Когда дым костров серой пеленой растекся над землей, сливаясь с сумерками, Онос Т’оолан вывел сотню Белолицых воинов из лагеря. Голова колонны быстро скрылась в окрестной тьме.
Хетан решила проводить их, стоя на гребне холма. Справа беспокойно шевелилось большое стадо бхедринов, как обычно, собравшихся вместе перед приходом ночи. Она могла ощутить тепло их тел, увидеть плюмажи дыхания в холодном воздухе. Дикое стадо потеряло природную осторожность с легкостью, удивившей Хетан. Может быть, проснулась некая древняя память, смутное понимание, что близость двуногих заставляет держаться в стороне волков и прочих хищников. Баргасты умеют искусно успокаивать такие стада, отделяя небольшие группы, чтобы вскоре забить.
Вот так, подумала она, и Баргасты рассеялись, разбрелись, но не по злой воле внешней силы. Нет, они сделали это сами. Для прирожденных воинов мир подобен самому опасному яду. Многие расслабляются; другие делают врагами всех, кто подвернется. «Воин, устреми взор вовне». Старая пословица Баргастов. Нет сомнения, ее родил горький опыт. Как же мало изменился ее народ!
Она отвела взгляд от бхедринов — но колонна успела бесповоротно скрыться, проглоченная ночью. Тоол не медлил, заставив воинов трусить в пожирающем лиги темпе. Именно он делает боевые отряды Баргастов столь опасными для неготового врага. Однако, знала она, муж все же способен обогнать любого, посрамляя соперников.
Размышления о народе, уподобленном стаду в две тысячи сгрудившихся и застывших в ночи бхедринов, навели уныние на ее дух; сразу после возвращения в юрту ее ожидает занудство обожающих внимание близняшек, но она к этому не готова. Слишком сильный удар она только что получила. Хетан тосковала по брату до боли в груди.
Тусклое сияние Нефритовых Царапин притянуло взор к южному горизонту. Они ползут, прогрызая борозды по бескрайнему полю ночи… слишком легко найти дурные знамения, видя буйство стихий. Старцы уже несколько месяцев блеют смутные угрозы — он вдруг подумала, прерывисто вздохнув, что слишком легкомысленно попросту не обращать внимания на зловещую болтовню, считая ее чепухой, которую бормочут дряхлые развалины по всему миру. Перемены предвещают беды; кажется, что это не изменится никогда, что жуткая неизбежность глуха к насмешкам.
Но некоторые знамения являются именно знаками истины. А некоторые перемены изначально несут гибель, и ворошить слежавшийся песок — скудное утешение.
«Когда наступает крах, мы предпочитаем его не замечать. Мы скашиваем глаза, чтобы факты и доказательства казались смутными пятнами. У нас уже наготове маски удивления, а также страдания и жалости к себе, мы готовы поводить пальцами, изображая невинность, корча из себя жертв.
А потом хватаемся за мечи. Ведь кто-то виноват. Кто-то всегда виноват».
Она плюнула в темноту. Ей хотелось провести эту ночь с мужчиной. Почти не важно, с кем именно. У нее есть свой излюбленный метод бегства от суровой реальности.
Но есть одна маска, с которой она играться не станет. Нет, она будет встречать грядущее с блеском понимания в глазах, без самооправданий, без мысли о невиновности. Она виновна, как и все вокруг — но она одна смело признает свою вину. Не станет указывать пальцем. Не схватится за оружие, сверкающее ложью «отмщения».
Она заметила, что сердито сверкает глазами на небесные слезы.
Муж желает быть трусом. Его так ослабила любовь к ней и детям, что он готов сломать себя ради их спасения. Он же, вдруг поняла она, практически умолял ее о позволении так сделать. А она оказалась не готовой. Она не смогла понять, о чем он просит.
Вместо этого она сама задавала дурацкие вопросы. Не понимая, что каждый вопрос выбивает почву у него из под ног. Что он шатается, спотыкается раз за разом. «Мои идиотские вопросы, моя самолюбивая нужда ощутить твердую почву под ногами — прежде чем подумать, прежде чем принять смелое решение».
Она, сама того не желая, загнала его в угол. Отвергла его трусость. Фактически заставила уйти во тьму, увести воинов на место истин — где он попытается испугать их, заранее зная (как знает и она), что ничего не получится.
«Значит, мы получим что хотели. Мы пойдем на войну.
А Вождь Войны одиноко замер, зная, что мы проиграем. Что победа невозможна. Станет ли он нерешительным, отдавая приказы? Замедлит ли взмахи меча, зная всё, что знает?»
Хетан оскалилась в дикарской, грубой гордости и сказала нефритовым когтям в небе: — Нет, не станет.

* * *

Они вышли в темноту, и через миг Сеток волной охватило облегчение. Мутная раздувшаяся луна, слабое зеленоватое свечение, очертившее Кафала и Ливня, давно ставшее привычным тошнотворное сияние металлических частей упряжи кобылы. Однако россыпь звезд над головами кажется искаженной, сдвинутой — она не сразу сумела узнать созвездия.
— Мы далеко к северу и востоку, — заявил Кафал. — Но путь назад вполне преодолим.
Духи иного мира заполнили равнину, растекаясь и становясь все эфемерней. Вскоре они пропали из виду. Она ощутила отсутствие как усугубляющуюся тоску, хотя чувство потери боролось с радостью при мысли об их освобождении. Многих ожидает встреча с живыми сородичами — но не всех, знала она. В оставшемся позади мире были существа, подобных которым она не встречала — хотя ее опыт, разумеется, ограничен — и они будут столь же одиноки в новом мире, как и в том, из которого бежали.
Пришельцев окружила пустая равнина, плоская словно дно древнего моря.
Ливень вскочил в седло. Она услышала, как он вздыхает. — Скажи, Кафал, что ты видишь?
— Ночь — я мало что вижу. Мы, вроде бы, на северном краю Пустошей. Значит, вокруг нет ничего.
Ливень хмыкнул, как бы обрадованный словами Баргаста. Кафал заглотил наживку. — Почему ты смеешься? Тоже что-то видишь, Ливень?
— Рискую показаться мелодраматическим, — отвечал Ливень. — Я вижу пейзажи души.
— Древние пейзажи, — предположил Кафал. — Вот отчего ты чувствуешь себя стариком.
— Овлы жили здесь сотни поколений назад. Мои предки взирали на эти самые равнины под этими самыми звездами.
— Уверен, что взирали, — согласился Кафал. — Как и мои.
— У нас нет памяти о Баргастах. Но я не стану спорить. — Ливень помолчал. — Воображаю, тогда здесь не было такой пустыни. Больше бродячих животных. Огромных зверей, сотрясавших землю. — Он снова засмеялся, но это был горький смех. — Мы опустошали и называли это успехом. Невероятное ослепление.
Он протянул руку Сеток. Она не спешила в седло. — Ливень, куда ты хочешь скакать?
— А не все равно?
— Раньше было все равно. Но я думаю, теперь — нет.
— Почему?
Она покачала головой: — Не для тебя. Я не вижу тропы, тебя ожидающей. Для меня. Для духов, приведенных мной в наш мир. Я их не покину. Странствие остается незавершенным.
Он опустил руку, всмотрелся во мрак. — Ты считаешь себя ответственной за их участь.
Она кивнула.
— Думаю, что буду скучать.
— Погодите, — вмешался Кафал. — Вы оба. Сеток, ты не можешь бродить тут одна…
— Не бойся, — бросила она. — Я буду тебя сопровождать.
— Но я должен вернуться к своему народу.
— Да. — Больше она ничего не сказала. Она стала домом тысячи сердец и кровь зверей, словно кислота, обжигала ей душу.
— Я побегу так быстро, что ты не сможешь…
Сеток захохотала. — Давай сыграем, Кафал. Когда поймаешь меня, сможешь отдохнуть. — Она повернула голову к Ливню. — Я тоже буду скучать по тебе, воин, последний из овлов. Скажи, среди женщин, что охотились на тебя, хоть одной удалось ранить тебя в сердце?
— Только тебе, Сеток… а смотрю я на вас почти пять лет.
Озорно улыбнувшись Кафалу, Сеток умчалась словно заяц.
Баргаст хмыкнул: — Она не сможет долго выдерживать такой…
Ливень дернул поводья: — Волки зовут ее, Ведун. Загони ее, если сможешь.
Кафал посмотрел на воина. — Последние твои слова, — сказал он тихо. И потряс головой. — Ладно, я не должен был спрашивать.
— А ты и не спросил, — ответил Ливень.
Он глядел, как Кафал находит привычный ритм бега. Длинные ноги унесли его вслед Сеток.

* * *

Город кипел. Невидимые армии отражали атаки упадка, собирались неисчислимыми полчищами, чтобы вести битвы с разрухой. Лишенные вождя, отчаянные легионы — весившие не больше пылинки — посылали разведчиков далеко в стороны от привычных путей, в тончайшие капилляры бесчувственного камня. Один из разведчиков обнаружил Спящего, скорчившегося, недвижного — почти мертвого — в давно заброшенной комнате самого низшего уровня Жиров. Трутень, забытый и столь сонный, что Ассасин Ши’гел, в последний раз прошедший по коридорам Кальсе, не ощутил его присутствия, избавив от постигшего всех остальных истребления.
Разведчик призвал сородичей; вскоре сотня тысяч солдат облепила трутня, залив чешуйчатую шкуру слоем масла, вводя в тело существа мощные нектары.
Трутень оказался жалким созданием, с ним трудно было работать; какой ужасающий вызов — преобразить его физически, пробудить, оставив достаточно интеллекта, чтобы принять командование. Сотня тысяч стала миллионом, потом сотней миллионов; солдаты умирали, выполнив задачу, и сородичи торопливо пожирали их и возрождали в новых формах, с новыми функциями.
Изначальным назначением трутня была экскреция, производство разнообразных соков, дающих новорожденным Солдатам Ве’Гат мощные мышцы и уплотненные кости. Его самого питали армии, служившие Матроне и доносившие ее команды; но здешняя Матрона не спешила производить Солдат. К моменту появления врага и битвы их было меньше трех сотен, так что трутень вовсе не умирал от истощения. Потенциальная пригодность трутня подарила цель хлопотливым легионам; однако их снедало отчаяние. Экзотические запахи наполнили Кальсе Укорененный. Чужаки проникли внутрь и оказались нечувствительными к попыткам изгнания.
Не скоро трутень начал шевелиться. Открылись два новых глаза, семь век последовательно разомкнулись и разум, знавший только тьму — экскреторам зрение ни к чему — вдруг смог обозреть царство одновременно знакомое и чужое. Старые ощущения смешались с новыми, быстро переделывая мир. Веки двигались вверх и вниз, даруя все более тонкое понимание — тепло, потоки, движения, структура и много других факторов, которые трутень мог осознавать лишь смутно.

* * *

Призрак, не ведавший даже собственного имени, оказался оторванным от смертных спутников и полетел по течениям, которые они не смогли бы ощутить, течениям, которые даже сам не смог бы ясно описать. Беспомощный от непонимания, он строил привычные концепции — армии, легионы, разведчики, битвы и войны — но сам понимал, что это условность. Приписывать жизнь столь крошечным сущностям сам по себе ошибочно; однако же они доносили до него знания — или он оказался попросту способным красть мысли из взволнованного полчища приказов, проносящихся по Кальсе комариным, слишком тихим для смертного уха зудением.
Он понял, что смотрит на трутня, на К’чайн Че’малле, подобного которому никогда не встречал. Не выше среднего человека, с тонкими конечностями, с массой щупальцев на концах передних лап. Широкая голова вздувалась на уровне глаз и в области затылка. Тонкая щель рта казалась взятой у ящерицы; челюсти были в несколько рядов усеяны тонкими острыми зубами. Громадные глаза имели коричневый цвет.
Он смотрел, как существо корчится, понимая, что оно просто исследует глубину преображения, разворачивает нелепые лапы, резко крутит головой, ловит новые необычные запахи. Он видел, что оно все сильнее волнуется, боится.
Запах неведомых захватчиков. Трутень способен собирать, использовать и отбрасывать информацию от диких ортенов и гришолей, определяя положение захватчиков. Живые, да. Далекие бессвязные звуки, несколько различных ритмов дыхания, тихий топот ног, пальцы касаются механизмов.
Трутень начал использовать соки, которыми прежде кормил Солдат Ве’Гат. Вскоре он увеличит и усилит себя. Если чужаки не уйдут сами, трутень их убьет.
Дух сражался с паникой. Он не сможет их предупредить. Тварь, возбужденная неотложностью и величиной вставших перед ней задач — великой войной против опустошения Кальсе Укорененного, предположил дух — видит в беспомощных поисках Таксилиана, Раутоса и остальных лишь угрозу. Которую нужно искоренить.
Трутень по имени Сулькит (имя, зависящее от месяца и статуса рождения, уже принадлежавшее двум сотням таких же трутней) встал на задние лапы; тонкий и гибкий хвост уперся в пол. Масла капали со сланцево-серой кожи, образуя лужу и быстро пропадая — незримая армия, одушевленная, оживленная и очищенная полководцем, которого сама создала, начала сражаться с удвоенной силой.
И призрак отступил, спеша к спутникам.

* * *

— Если это был разум, — сказал Таксилиан, — он умер.
Он провел рукой по скользкому панцирю, прищурился, глядя сквозь полосы гибкого стекла, выступавшие из железного купола. Не течет ли через них нечто? Он не мог сказать наверняка.
Раутос поскреб подбородок. — Честно, не понимаю, как ты можешь судить.
— Тут должны быть шум, вибрация. Что-то.
— Почему?
Таксилиан скривился: — Потому что это показывает, что он работает.
Вздох грубо захохотала сзади. — А нож говорит? Щит гудит? Ты свой разум потерял, Таксилиан. Город жив, если в нем есть люди. Да и тогда это люди живут, не город.
В комнате, из которой они только что вышли, Шеб и Наппет переругивались и расчищали замусоренный пол, собираясь спать. Они взбирались с уровня на уровень, но даже к вечеру их ждали новые этажи. Все вымотались. В дюжине уровней внизу Последнему удалось убить выводок ортенов; он ободрал их, выпотрошил и сейчас насаживал тощие тельца на шесть шампуров. Рядом в каменной ямке горели бхедриньи кизяки — тепло огня медленно растекалось в стоялом, стылом воздухе. Асана готовилась бросить травы в оловянный котелок со свежей водой.
Дух ошеломленно бродил между ними.
Вздох вошла в комнату, осмотрела пол. — Время, — провозгласила она, — для бросания Плиток.
Дух ощутил предвкушение… или то был ужас?
Он ощутил, как придвигается, жадно глядя на собрание Плиток. Полированная кость? Слоновый клык? Терракота? Он понял, что материал меняется на глазах.
Вздох прошептала: — Видите? Еще молодые. Столь многое еще не решено… — Она облизывала губы, руки дрожали.
Все подошли ближе, кроме остававшегося в соседней комнате Таксилиана.
— Ни одной не узнаю, — сказал Шеб.
— Потому что они новые, — рявкнула Вздох. — Старые мертвы. Бесполезны. Эти, — она указала рукой, — эти принадлежат только нам. Сегодня. Пришло время дать им имена. — Она сгребла застучавшие пластинки, подняла в чаше сложенных ладоней.
Дух видел ее засиявшее лицо — прилив крови сделал кожу почти прозрачной, и он смог различить даже кости. Он видел пульсирование мельчайших сосудов, слышал, как яростно шумит несущаяся по жилам кровь. Видел пот на высоком лбу и плавающих в нем существ.
— Сначала, — сказала она, — нужно переименовать старые. Дать им новые лики. Они могут звучать так же, как старые, но все равно произойдет обновление.
— Как это? — скривился Шеб. — Какие это новые?
— А вот так. — Она положила Плитки на пол. — Никаких Оплотов, видите? Каждая свободна, все они свободны. Вот и первое отличие. — Она ткнула пальцем. — Удача, Костяшки — но видите, она сражается сама с собой? Вот истина Удачи. Везение и невезение — смертельные враги. И еще одна: Власть. Не трон, троны слишком очевидны. — Она перевернула Плитку. — И Мятеж на другой стороне — они убивают друг дружку, видите? — Она начала крутить другие Плитки. — Жизнь и Смерть, Свет и Тьма, Огонь и Вода, Воздух и Камень. Это старые, переделанные. — Вздох отбросила все Плитки, оставив три. — Вот самые могущественные. Ярость, а на другой стороне Звездное Колесо. Ярость — просто ярость, слепая, уничтожающая всё. Колесо — это время, но не развернутое…
— И что всё это значит? — каркнул Раутос. Лицо его было бледным, голос взволнованным.
Вздох пожала плечами: — «Раньше» и «потом» не имеют смысла. «Впереди» и «позади», «скоро» и «долго» — все пусто. Это слова, старающиеся установить порядок и… гм… последовательность. — Она снова дернула плечами. — Вы не увидите в разбросе Звездного Колеса. Там будет лишь Ярость…
— Откуда ты знаешь?
Ее улыбка была ледяной: — Знаю. — Она указала на вторую Плитку. — Корень, а на обороте — Ледяная Охота. Они ищут одно и то же. Можно видеть одно или другое, но не обе сразу. А последняя — Синее Железо, магия, дающая жизнь машинам. Она все еще сильна здесь, я чувствую. — Вздох перевернула Плитку. — Забвение. Берегитесь ее, она проклята. Демон, пожирающий вас изнутри. Воспоминания, личность. — Она снова облизнулась, на этот раз нервно. — О, как она сильна! И становится сильнее — кто-то идет, кто-то отыскивает нас. — Она вдруг зашипела и отбросила последнюю Плитку. — Нужно… мы должны подкормить Синее Железо. Подкормить!
Таксилиан сказал с порога: — Знаю, Вздох. Я пытался.
Она оскалилась на него: — Тоже способен чуять это место?
— Да, я могу.
Асана заскулила и сразу подпрыгнула, потому что Наппет ударил ее ногой. Он готов был на большее, однако Последний встал между ними, скрестив руки на груди, с холодными глазами. Наппет скривился и отвернулся.
— Не понимаю, — сказал Раутос. — Лично я вообще ничего не чувствую. Только пыль.
— Нужна помощь, — заявил Таксилиан.
Вздох кивнула.
— Но я не знаю, что делать.
Вздох подняла нож: — Вскрой плоть, Таксилиан. Впусти запах внутрь.
Безумие ли это — или единственный путь к спасению? Призрак не знал. Однако он ощутил в воздухе новый запах. Возбуждение? Голод? Непонятно… Но Сулькит идет. Все еще слабый, все еще истощенный. Идет не убивать. Это, внезапно понял призрак, запах надежды.

* * *

Ступая на некоторые пути, вы теряете возможность вернуться. Каждое ответвление закрыто зарослями терний, дымящимися пропастями или гладкими каменными утесами. Ожидающее на том конце пути неведомо, и знание может оказаться проклятием. Так что лучше всего просто делать шаг за шагом, совсем позабыв о жестоких водоворотах судьбы.
Семь или восемь тысяч беженцев брели вслед за Полутьмой, а мир по сторонам Дороги Галлана казался потерявшим вещественность. Фрагменты плавали, словно потерянные воспоминания. Они связались веревками, обрывками сетей, ремнями и оторванными от одежды полосами — они устали, но еще живы, они ушли от страшных пожаров, от удушающего дыма. Нужно лишь следовать за Королевой.
Почти всегда вера рождается из отчаяния. Яни Товис отлично это понимала.
Пусть они видят ее смелой, твердо попирающей каменные плиты дороги. Пусть верят, что она уже бывала здесь или что, по праву рождения и титула, наделена утешительным знанием. «Пусть мерно течет река крови. Моей крови».
Пусть утешаются. Что до истины — нарастающего ужаса, приливов паники, от которых пропиталась холодным потом одежда и сердце стучит громче копыт взбесившегося коня — нет, это не для них. Нельзя заронить искру страха, ибо слепой ужас человеческой реки вырвется, столкнув всех с пути — и под вопли и стоны люди будут порваны в клочья, познав забвение.
Нет, лучше им не знать… что она заблудилась. Мысль о возможности возвращения в родной мир уже кажется жалкой и наивной. Кровь отворила врата, но мощь ее уменьшается; с каждым шагом она слабеет, ум блуждает, словно поглощенный лихорадкой, и даже болтовня Стяжки и Сквиш за спиной почти не слышна. Восторг, наслаждение дарами крови Полутьмы стали для них почти нестерпимыми.
Больше не старые уродины. Юность возвращенная, исчезновение морщин, мерзких угрей, укрепление костей — последние ведьмы трясов плясали и пели как змеей укушенные, слишком полные жизнью, чтобы замечать наступление сил распада на Дорогу, замечать, что королева шагает все медленнее, пьяно шатаясь. Они слишком заняты — пьют сладкую ее кровь.
«Вперед. Только не падай. Йедан тебя предупреждал, но ты же слишком горда, чтобы прислушиваться. Ты думала лишь о позоре. О брате — Убийце Ведьм. И о своей вине… да, да. Он даровал тебе жестокую милость. Логично, безупречно решил все проблемы.
Дозорный, каким он должен быть. Но погляди, как ты ненавидишь его силу — а точнее, свою слабость. Всего лишь…
Иди, Яни Товис. Это всё, что нужно…»
Треск, словно порвался парус — и мир распался надвое. Дорога ушла из — под ног ведьм, а потом вернулась, раскачиваясь, словно гигантский позвоночник горной гряды. Взлетела до небес пыль; внезапно солнечный свет засверкал ярче и горячее пожара. Стяжка поползла туда, где лежала Полутьма; она видела капли крови, ставшие темно-бурыми на пыльном, изломанном мощении. — Сквиш, дура чертова! Мы пьяные! Мы пьяные совсем, а погляди чо стряслось!
Сквиш выползла из — под тел десятка повалившихся на нее трясов. — Ох, у нас опять бяда! Всё Галлан чертов! Это его присподняя! Присподняя! Она чо, мертвая уже? Глянь!
— Почти, Сквиш, почти — она слишком долго шла — мы ж должны были заметить. Глаза не сводить с нее.
— Тащи ее назад, Стяжка! Мы тут не смогем. Не смогем!
Помолодевшие женщины склонились над Яни Товис, а масса беженцев позади них хаотически бурлила, ища спасения. Сломанные ноги и руки, рассыпавшиеся узлы, убегающий скот…
Вокруг дороги холмы, почти лишенные растительности. Ни одного дерева поблизости, только торчат какие-то сорняки. Кроме облаков поднятой ветром пыли, ничто не заслоняет неба. На нем пылают три солнца.

* * *

Йедан Дерриг осмотрел солдат и с радостью понял, что все полученные ими раны и ссадины не серьезны. — Сержант, позаботьтесь о раненых. С дороги не сходить никому.
— Слушаюсь, господин.
Он принялся обходить толпу беженцев. Выпучившие от страха глаза, молчаливые островитяне лишь крутили головами, заметив его. Йедан нашел капитанов, Краткость и Сласть, направлявших потрепанные взводы на починку телег.
— Капитаны, передать команду: никому не сходить с дороги. Ни на шаг, понятно?
Женщины перебросились быстрыми взглядами. Сласть пожала плечами: — Можем. А что случилось?
— И до этого было плохо, не так ли? — добавила Краткость.
— А теперь еще хуже. Три солнца, ради милостей Странника!
Йедан поморщился: — Я должен пройти в голову колонны. Поговорить с сестрой. Узнаю и вернусь.
Он двинулся вперед. Странствие выдалось тяжелым и Дозорный невольно замечал плачевное состояние беженцев, островитян и трясов. Он отлично понимал, почему необходимо было оставить берег и острова. Море больше не уважает его жалкий народ, как и земля. У сестры не было иного выбора. Но ведь она их возглавляет. Ее тревожат древние пророчества, требующие ужасных жертв; но ее трясы — по большей части презренные твари. Не про них слагали легенды о безоглядной храбрости и суровой решительности. Он успел наглядеться на ведунов и ведьм, прежде чем зарубил их. И здесь он видит то же самое. Трясы слабеют духом, уменьшаются в числе. Поколение за поколением они стараются съежиться, как будто единственный известный способ выжить — быть безобидными.
Йедан Дерриг не знал, способны ли они вновь подняться.
Островитяне могут оказаться более способными, чем трясы. Раз они избрали Яни Товис своей Королевой, он может воспользоваться их верностью.
Им нужна армия. Капитаны правы. И они ждут, что их возглавит он. Все ясно. Его задача — убедить сестру.
Хотя в настоящий момент главное — покинуть это место. Пока их не обнаружили здешние жители.
Растолкав последнюю кучку беженцев, он увидел подобие охранения, состоящего — тут он нахмурился — из двух молодых женщин и полудюжины юнцов-трясов с рыбацкими острогами. Женщины усердно чертили в пыли роговыми палочками спирали и неровные круги — создают чары, удивленно понял Йедан. За ними была палатка с несколькими резными шестами у входа.
«Ведьмины шесты». Йедан Дерриг подошел к охране (она расступилась, избавив его от необходимости молотить дураков до бесчувствия), встал перед женщинами. — Вы знаете что делаете? — спросил он строго. — Такие ритуалы проводят Старшие Ведьмы, а не ученицы. Где моя сестра? В палатке? Почему?
Женщина, что была поближе — фигуристая, черные волосы блестят на солнце — закрыла пальцами большие темные глаза, потом улыбнулась: — Дозор видит, да остается слепым, ай, каким слепым! — Она захохотала.
Йедан прищурился, потом поглядел на вторую женщину.
Та выпрямилась, отрываясь от дорожного чертежа. Подняла руки, красуясь — дыры и распоротые швы открывали гладкую плоть, показывали округлые груди. — Голоден, Убийца Ведьм? — Она провела рукой по каштановым кудрям и призывно улыбнулась.
— Вишь, чо ее кровь-то делает? — крикнула первая. — А ты нас чуть не поубивал. Двух оставил и оттого в нас сил прибавилось. Понял?
Йедан Дерриг неласково ухмыльнулся. — Стяжка. Сквиш.
Женщины подняли ноги в первом па Девичьего Танца трясов.
Выругавшись себе под нос, он прошел мимо, стараясь не стереть узоры на вытоптанной дороге.
Та, которую он счел Стяжкой, поспешила следом. — Сторожнее, толстый морж, это высчайшие…
— Чары. Да. Вы окружили ими сестру. Зачем?
— Она спит. Не тревожь.
— Я Дозорный. Нам нужно поговорить.
— Спит она!
Он замер. Поглядел на ведьм. — Вы знаете, где мы?
— А ты?
Йедан смотрел и видел, как дрожат их веки. — Если это, — сказал он, — не оплот Лиосан, то владение, соседнее с их Королевством.
Стяжка отпрянула. — Дозорный видит, он не слеп, — прошептала она.
Едва он попытался откинуть полог, ведьма схватилась за руку: — Слышь, она не спит. Почти в коме — не знает как кровь унять, точила и точила — чуть не померла…
Он заскрипел зубами, молча подвигал челюстями и наконец спросил: — Хоть перевязали?
— Да, — проговорила Сквиш. — Но мож быть поздно уже…
— Слишком вы были заняты танцами.
Женщины промолчали.
— Я погляжу на сестру.
— И оставайся неподалеку, — сказала Стяжка. — И солдат прислай.
Йедан подозвал одного из самочинных стражников: — Передайте капитанам Краткости и Сласти: пусть примут командование над арьергардом. Пусть гонец приведет сюда мой отряд.
Сквиш отвернулась, пропуская его внутрь.
Ведьмы довольны, да. И напуганы. Два чувства, которые он может использовать ради обеспечения их сотрудничества. И еще вину, которую они ощущают — они напились досыта, а ведь если бы Йедан не перебил остальных, им достались бы жалкие глотки, да и за те пришлось бы сражаться с десятками жаждущих соперников и соперниц. Он молча поклялся, что уж теперь их подчинит. Пусть служат Королевскому Семейству. — Стяжка, — начал он. — Если еще раз замечу, что ты утаиваешь сведения от меня — или моей сестры — вас сожгут заживо. Понятно?
Ведьма побелела и чуть не убежала.
Он подошел ближе, не позволяя ей отступать. — Я Дозорный.
— Да. Ты Дозорный.
— Пока не выздоровеет Королева, я начальствую. В том числе над тобой и Сквиш.
Женщина кивнула.
— Убедись, что твоя сестра тоже поняла.
— Да.
Отвернувшись, он прошел в палатку. Присел около входа; помешкал, раздумывая, и протянул руку, чуть отодвинул полог — только чтобы бросить взгляд внутрь. Из палатки вырвался спертый, горячий воздух. Она лежала словно труп, руки были вытянуты вдоль тела и обращены ладонями вверх. Он смутно различил черные швы из бараньих кишок, залатавшие порезы. Протянул руку, коснулся голой ноги. Холодная… однако он различил едва заметный пульс. Йедан отпустил ногу, захлопнул полог и встал. — Стяжка.
Она стояла там, где он ее оставил. — Здесь.
— Она может и не выжить.
— Да, может не выжить.
— Нужна поддержка. Вино, еда. Ты сможешь влить все в горло, чтобы она не подавилась?
Стяжка кивнула: — Нужна змеиная кожа.
— Найди.
— Сквиш!
— Слыхала я.
Йедан вышел, не наступая на знаки чар. К фургону с вещами сестры были привязаны четыре коня. Он выбрал самого крупного — черного жеребца с белым пятном на лбу. Животное не несло седла, но было взнуздано. Йедан влез ему на спину.
Стяжка следила от палатки. — Нельзя скакать по чарам!
— Я и не намерен, — сказал он, натягивая поводья.
Ведьма озадаченно выпучила глаза. — А куды?
Йедан поскрипел зубами и развернул коня к ближайшему холму.
Стяжка завизжала и попыталась загородить ему путь: — Не сходи с дороги, дурак!
— Когда вернусь, — отвечал он, — вы ее пробудите.
— Не глупи! Они могут вовсе нас не найти!
Ему захотелось спешиться, подойти и заехать ей кулаком в висок. Но он только уставился на нее сверху вниз и тихо сказал: — Так кто тут глуп, ведьма? Я иду их встретить и, если получится, задержать. Достаточно долго, чтобы вы успели поставить сестру на ноги.
— Нам тебя ждать?
— Нет. Как можно скорее вы должны покинуть этот мир. И вы, — добавил он, — на этот раз ей поможете. Ты со Сквиш.
— Конешно! Мы просто ленились.
— Когда подойдет мой отряд, скажите сержанту, что Королеву следует защитить. Пусть окружат палатку. И не перестарайся с чарами, ведьма.
— Береги себя, Убийца, — сказала Стяжка. — Держись — ежели ум блуждать станет, то в един миг…
— Знаю, — бросил Йедан Дерриг.
Ведьма сдвинулась в сторону, положила ладонь на голову коня. — Этот подойдет, — пробормотала она, закрыв глаза. — Злой, бесстрашный. Не спускай ему…
— В этом я получше тебя понимаю, ведьма.
Она со вздохом отошла. — Командир не кидает своих людей, и принц не уходит от народа…
— Не этот.
Он пнул коня. Копыта загрохотали по плотной почве обочины.
Все зависит от восстановления сил сестры — она должна вывести людей из адского места. Принц же сам способен выбрать, где погибнуть. Йедан понимал, чем рискует. Если она не очнется… если она умрет, его уход наверняка станет смертным приговором для народа… но ведь если сестра не встанет, и быстро, вся колонна обречена. Да, он мог бы пролить свою кровь, а ведьмы ею воспользоваться — но они тут же попытаются его поработить, это очевидно. Он мужчина, они женщины. Обычные дела. Еще хуже, если они утеряют контроль над силами, оказавшимися в их руках — двух ведьм, пусть старых и опытных, недостаточно. В отсутствие королевы потребно десять или двадцать, чтобы сформировать подобие прохода на Дорогу Галлана. Нет, он не станет полагаться на Стяжку и Сквиш.

* * *

Сквиш подошла к сестре. Они следили, как Йедан Дерриг одолевает склон ближайшего холма. — Плохо дело, Стяжка. Принц не должен…
— Не этот. Слушай, Сквиш, нужно быть сторожкими.
Сквиш подняла змеиный выползень. — Оживить ее или убить, как заране хотели?
— Он узнает… он нам горлы вскроет.
— Не воротится…
— Тогда она нам живой нужна, так? Его мы не спользуем как хотели — слишком он умный — он не дастся — я смотрела в глаза ему и в глаза коня, Сквиш, в его глаза и в того глаза, и вот чо тебе скажу: ежели он воротится, такое устроит…
— Не устроит. А ее мы будем в слабости держать. Достаточно, чтобы только…
— Слишком опасно. Она ж нас наружу увести должна. Попробуем кой-чо после, когда всё спокойно будет. Подомнем их мигом. Одну ее оставим, а мож, сразу… Но не счас, Сквиш. Счас лучше пойдем и покормим ее. Начнем с вина, чтоб горло промочить…
— Я сама знаю, Стяжка. Не лезь.

* * *

Широкая спина жеребца делала поездку приятной. Йедан скакал легким галопом. Холмы впереди заросли кустами, а дальше виднелся лес — деревья белые, ветки торчат словно скрюченные кости, а листья почти черные. Перед опушкой стоял ряд дольменов из серого гранита со стесанными краями и похожими на чаши углублениями. Камни были массивными и достигали высоты двух человек; насколько он мог видеть, у подножия каждого лежали черепа.
Он замедлил бег коня и встал в дюжине шагов от ближайшего дольмена. Он сидел неподвижно — только мухи суетились, жужжали около ушей коня — и осматривал зловещие приношения. Холодное правосудие не знает недостатка в поклонниках. Увы, истинная справедливость не уважает тайн, и паломников со сжатыми кулаками вскоре ожидает откровение, последнее, роковое.
Едва различимый треск возвестил о появлении жуткой силы; жужжащие мухи вспыхнули в полете, черные тела лопались как желуди в костре. Конь задергался — мышцы под Йеданом напряглись — и тревожно фыркнул.
— Стоять, — успокаивающим тоном сказал Йедан.
Королевская линия трясов наделена древним знанием, и воспоминания густы словно кровь. Сказания о древних врагах, заклятых недругах зыбкого Берега. Многие правители понимали: границы меняются, у каждой стороны есть свои потаенные стороны, даже термины неточны. Язык теряется перед лицом неопределенности, природа торжествует, обхитрив всех.
Властителей этого места всякая идея о сочувствии и милосердии гневит хуже анафемы.
Но вышедшая из леса одинокая безоружная фигура была столь неожиданной здесь, что Йедан Дерриг крякнул, словно его ударили в грудь. — Это не твои владения, — сказал он, с трудом заставляя жеребца стоять смирно.
— Земля сия освящена правосудием, — сказал Форкрул Ассейл. — Меня называют Мирным. Отдай свое имя, искатель, чтобы я мог познать тебя…
— Перед вынесением приговора?
Высокая уродливая тварь склонила голову набок: — Ты не один. Ты и твои последователи принесли непокой в эту страну. Не задерживай меня — тебе не удержать того, что таится внутри. Я стану твоей истиной.
— Я Йедан Дерриг.
Форкрул Ассейл наморщил лоб: — Я не получил доступа… почему бы? Как тебе удалось преградить путь, смертный?
— Я тебе сейчас все объясню, — сказал Йедан, спрыгивая с коня. И вытащил меч.
Мирный сверкнул глазами: — Твоя дерзость бессмысленна.
Йедан пошел прямо на него. — Неужели? Почему ты так уверен? Имя не дало тебе права заглянуть в мою душу. Почему бы?
— Объясни же, смертный.
— Мое имя не имеет значения. Истина в титуле. Титуле и крови.
Форкрул Ассейл расставил ноги, чуть повыше поднял руки. — Так или иначе я тебя познаю, смертный.
— Это точно.
Мирный атаковал. Руки его стали размытыми от скорости движений. Но лезвия ладоней прорезали пустоту, ведь Йедан вдруг оказался позади Ассейла, меч его коснулся обеих ног между узловатыми суставами, рассек сухожилия. Мирный, взмахнув руками, повалился лицом вперед.
Йедан рубанул во второй раз, отделив левую руку твари. Жидкая синяя кровь оросила почву.
— Я Тряс, — сказал Дерриг, воздевая меч. — Я Дозорный.
Тихое шипение Мирного быстро прервалось, потому что меч Йедана отсек голову Форкрул Ассейла.
Он не стал тратить времени на торжество. Уже слышался топот копыт. Йедан взлетел на спину коня, схватил повод одной рукой и поворотил животное. К нему мчались, опустив копья, пятеро Тисте Лиозан.
Йедан Дерриг поскакал навстречу.
Это разведка, понимал он. Они убьют его и пошлют одного назад, к армии карателей. Которая обрушится на колонну. Вырежет всех. Именно встречи с ними он и ожидал.
Линия каменных столбов осталась слева. В последний миг Йедан бросил коня между двух камней. Раздался треск копья; отряд с руганью пронесся мимо. Резвый жеребец, повинуясь рывку удил, повернулся и выскочил между камней за последним из Тисте, тем, что сломал копье о дольмен и теперь нашаривал меч, разворачивая скакуна.
Клинок Йедана едва коснулся нижнего края эмалевого шлема, разрезав шею.
Голова скатилась, с треском ударившись о дольмен.
Дозорный шлепнул мечом — плашмя — по крупу белого коня, заставив его панически рвануться, и сам вогнал пятки в бока жеребца, спеша догнать оставшихся Тисте Лиосан.
Они организованно повернули, стараясь как можно дальше отъехать от линии камней, и готовились ко второй атаке.
Однако конь павшего товарища мчался прямо на них. Им снова пришлось разъехаться.
Йедан выбрал того Лиосан, что был ближе к дольменам. Он был рядом еще до того, как воин успел поднять копье. Боковой выпад отрубил правую руку около локтя, острое лезвие добралось до ребер. Конь Йедана пронес его мимо завопившего воина. Неистовый рывок поводьев помог оказаться рядом с другим разведчиком. Он успел увидеть глаза извернувшейся в седле женщины, услышать сдавленное ругательство — и воткнул острие меча под лопатку, угодив в стянутый ремешками шов доспехов. Рука болезненно изогнулась — умирая, женщина судорожно задергалась и чуть было не утащила за собой клинок, но, к счастью, он сумел высвободить оружие.
Оставшиеся двое перекинулись словами; один вдавил шпоры в бока коня, спеша удалиться от места схватки. Последний воин развернул коня, нацелил копье. Йедан послал жеребца в атаку, но не на противника, а вслед удалявшемуся гонцу. Однако мгновенная оценка подсказала, что того уже не достать. Тогда он поднялся, крепко сдавив икрами бока жеребца, и размахнулся, метнув меч.
Острие угодило под правую руку гонца, явно задев ребра и легкие. Он упал с коня.
Прибыл последний враг, нападая на Йедана сбоку. Йедан отмахнулся, кулаком отбив копье, ощутил, как наконечник прорезает поручи и глубоко впивается в кости запястья. Руку пронизала боль.
Он заставил коня скакать вслед противнику. Тот останавливался. Ошибка. Йедан подскакал и прыгнул на спину вражеского коня, стащив всадника наземь. Он упал сверху и с удовлетворением расслышал треск ломающихся костей. Мигом вогнал большой палец здоровой руки в глаз Лиосан, а другими пальцами жестоко ухватился за щеку и нос. Засунул левую руку, пораненную, но облаченную железными поручами, в рот врага, заставляя открыть челюсти.
Тот тоже ухватился за него руками, но слабо, так что Йедан свободно смог вогнать палец глубже, изогнуть… Ему не удалось повредить мозг Лиосан. Тогда он встал на колени, засевшим в глазнице пальцем поднял голову противника, повернул и принялся обеими руками раскачивать ее и крутить. Суставы подались, челюсть оттянулась… тело Лиосан бешено задергалось; затем разошлись позвонки и воин бессильно обмяк.
Йедан с трудом встал. Увидел, что раненый в легкое разведчик пытается залезть на коня.
Подобрал копье и двинулся к нему.
Древко ударило всадника, заставив скатиться из седла. Перевернув копье, тряс поднес острие к груди Лиосан. Поглядел в полные ужаса глаза — и воткнул оружие, налегая всем весом. Эмалевая пластина доспехов треснула, острие вошло в грудь.
Йедан надавил еще сильнее, ворочая и скрежеща зазубренным железом.
И увидел наконец, как свет покидает глаза воина.
Убедившись, что мертвы все, он перевязал руку, отыскал меч, собрав также целые копья и ножи с тел, как и шлемы.
Обошел коней, связав в цепочку, и пустился в обратный путь.
Он был принцем трясов, и память жила в его крови.

* * *

Яни Товис открыла глаза. Теневые фигуры снуют над ней и вокруг нее — она ничего не понимала, как не различала сдавленных голосов — голосов, которые вроде бы исходят из воздуха. Она была покрыта потом.
Стенки палатки… ага, тени — всего лишь силуэты людей снаружи. Голоса тоже доносятся снаружи. Она попыталась сесть, и раны на запястьях заболели, потому что растянулись швы. Она нахмурилась, пытаясь припомнить… что-то. Очень важное.
Вкус крови, прокисшей, запах лихорадки — она слаба, у нее кружится голова и вокруг… опасность.
Сердце тяжело стучало в груди. Она поползла к выходу, мир закрутился вокруг. Ослепительный, обжигающий свет солнца, пламенники в небесах — два, три, четыре — четыре солнца!
— Ваше Величество!
Она села на корточки, щурясь на смутную фигуру. — Кто?..
— Сержант Троп, Ваше Величество, из роты Йедана. Прошу, не ползите дальше. Ведьмы…
— Помоги встать. Где мой брат?
— Ускакал, Ваше Величество. Недавно. Прежде чем взошло четвертое солнце — мы сгораем заживо…
Она уцепилась за протянутую руку, встала на ноги. — Не солнца, сержант. Атаки…
Это был суровый, за десятки лет тяжелой жизни весь покрывшийся шрамами мужчина. — Ваше Величество?
— Мы под атакой — нужно отсюда уходить. Не медля!
— О Королева! — Стяжка подошла, приплясывая, чтобы не наступить на линии чар. — Он возвращается! Убийца Ведьм! Нужно приготовиться — кап кап кап кровушки, Величество. Мы приведем всех назад, мы со Сквиш. Отойди, тупая дубина, оставь ее!
Но Яни Товис держалась за руку сержанта, крепкую как ствол дерева, и не решалась ее отпустить. Она сверкнула глазами на Стяжку: — Вижу, вы нахлебались достаточно.
Ведьма вздрогнула: — Беззаботными мы были, Величество. Но глядите, Дозор возвертается с запасными конями, белыми конями!
Яни Товис сказала Тропу: — Выведи меня из чар, сержант. «И убери миловидную ведьму с глаз моих».
Она слышала, как стучат копытами кони; а с дороги приливом неслись волны страдания тысяч людей. Она чуть не задохнулась в этом потопе.
— Снаружи, Ваше Величество…
Она выпрямила спину. Пятое солнце рождалось на горизонте. Железные застежки доспехов Тропа пылали жаром, и она морщилась, все же не отпуская его руки. Она чувствовала, как дымится кожа. — Нас зажарят заживо.
Брат — одна рука обмотана кровавыми тряпками — натянул поводья на обочине. Яни Товис смотрела на лошадей, которых он притащил. Лиосан. Связка копий, кинжалы в ножных, бряцающие шлемы. Лиосан.
Стяжка и Сквиш вдруг обе оказались рядом. Стяжка хихикнула. Яни Товис всмотрелась в лицо брата. — Скоро ли?
Челюсть зашевелилась под бородой — он разжевывал ответ, прежде чем покоситься и сказать: — Время есть, Королева.
— Отлично, — бросила она. — Ведьмы, слушайте. Начинаем. Без спешки, но немедленно.
Юные женщины качали и дергали головами, словно старухи (коими недавно и были). Новые амбиции, да, но страхи старые.
Яни Товис встретила взор брата и поняла, что он знает. И готовится.
«Убийца Ведьм, возможно, ты еще не закончил свое дело. Едва…»

Глава 11

В первые пять лет правления Короля Теола Неповторимого не было ни покушений, ни мятежей, ни заговоров достаточно обширных, чтобы стать угрозой короне, как и конфликтов с соседними государствами или пограничными племенами. Королевство богатело, правосудие торжествовало, народ познал процветание и небывалые возможности развития.
То, что это было достигнуто при помощи горстки эдиктов и прокламаций, делает ситуацию еще более необычной.
Стоит ли говорить, что Летером овладело недовольство. Злоба распространялась словно чума. Никто не был счастлив, с каждым днем список жалоб запрудивших улицы толп расширялся.
Естественно, надо было что-то делать…

«Жизнь Теола», Джанат

— Дело ясное, — сказал король Теол. — Ничего не поделаешь. — Он поднял дар акрюная, еще раз поглядел на него и вздохнул.
— Есть предложения, государь? — поинтересовался Багг.
— Я теряюсь. Я сдаюсь. Как ни трудись, а вывод один: безнадежно. Дорогая супруга?
— И не спрашивай.
— Ну ты помогла. Где Брюс?
— С легионами, супруг. Готовится к походу.
— У него спутаны приоритеты. Помню, мать отчаивалась.
— Насчет него? — удивилась Джанат.
— Ну… Скорее насчет меня. Ладно. Суть в том, что мы столкнулись с катастрофой. Такой, что способна изувечить всю нацию, включая грядущие поколения. Мне нужна помощь, но поглядите: ни один из вас не способен вымолвить и одного полезного совета. Нестерпимая ситуация. — Он помолчал, нахмурился, глядя на Багга. — Какой там протокол? Найди мне дипломата, чтобы я снова его прогнал… нет, лучше найди посла…
— Уверены, сир?
— А почему бы нет?
Багг указал на дар в руках короля: — Мы ведь не способны найти подобающий ответный дар.
Теол подался вперед: — А почему, дражайший Канцлер?
— Потому что никто не знает, что это за штука такая, государь.
Теол скорчил гримасу. — Как эта штука смогла посрамить лучшие умы королевства?
— Я и не заметила, чтобы мы их напрягали, — пробормотала Джанат.
— Это кость, рог, вставки жемчуга. У этого две ручки. — Теол помедлили, но никто не стал опровергать его описание. — Ну, лично я думаю, это ручки…
Джанат вздохнула и промолвила: — Ох.
Король Теол поскреб челюсть. — Думаю, посол подождет еще немного.
— Здравое решение, государь.
— Подобные умозаключения, Багг, бесполезны. А теперь, милая жена, не удалиться ли нам в личные покои для дальнейшего изучения этого… мм… приношения?
— Ты что, с ума сошел. Найди Шерк Элалле. Или Ракет.
— Наконец-то разумный совет!
— А я куплю себе новый кинжал.
— Намек на высокие чувства, любимая моя? Но ревнивая ярость тебе не к лицу.
— Никому не к лицу, супруг. Ты же не думал, что я по-настоящему хотела, чтобы ты последовал такому совету?
— Что же, легко давать советы, когда знаешь, что им всё равно не последуют.
— Да уж. Так что найди маленькую комнату с прочной дверью и множеством замков, и едва уедет посольство, положи туда этот дар. Пусть никогда больше не увидит света дневного. — Она плотнее уселась на трон, скрестив руки на груди.
Теол тоскливо посмотрел на дар и вздохнул еще раз. — Пошли за послом, Багг.
— Немедленно, государь. — Канцлер сделал жест слуге, стоявшему у дверей тронного зала.
— А пока мы ждем… есть ли неотложные темы для обсуждения?
— Ваша прокламация насчет репатриации, сир — она породит проблемы.
Теол ударил кулаком по подлокотник трона: — Именно проблем я и хочу! Негодования! Ярости! Протестов! Пусть народ бунтует и трясет костлявыми кулаками! Да, давайте же помешаем в бурлящем котле, помашем поварешкой, брызгая на стены и куда попало!
Джанат задумчиво уставилась на мужа.
Багг хмыкнул: — Может сработать. Выбьете почву из-под нескольких знатных семейств. Но следует точно подобрать момент всеобщего восстания. Если оно вообще будет полезным.
— Полезным? — вскрикнула Джанат. — В каком это контексте мятеж может быть полезным? Теол, я предупреждала тебя насчет эдикта…
— Прокламации.
— … и ярости, которую он вызовет. Ты не слушаешь?
— Случаю очень внимательно, моя Королева. Но разве мои доводы не разумны?
— Ну, это ведь была именно краденая земля, но неудачники видят все иначе…
— Вот в том и суть, любимая. Справедливость кусается. У нее зубы острее ножей. Будь иначе, народ увидел бы в правосудии обман, вечное потакание знатным и богатым. Обокраденный богач вопиет о защите и наказании. А когда крадет — требует, чтобы судья отвернулся. Что же, назовем это Королевской Оплеухой. Ловчее будут.
— Ты действительно веришь, что сумеешь выбить цинизм из народа, Теол?
— Ну, жена, прежде всего народ ощутит сладкий вкус мести, но одновременно получит более важный урок. Уверяю тебя. Ах, довольно препираться о незначительных вещах — прибыл эмиссар акрюнаев! Подойдите, друг мой!
Здоровяк в волчьей шубе ступил вперед, яростно оскаливаясь. Король Теол произнес с улыбкой: — Мы в восторге от чудесного дара и рады донести наше удовольствие до Скипетра Иркулласа, уверив, что воспользуемся даром, как только выпадет… возможность.
Гримаса воина стала еще страшнее. — Воспользуетесь? Как именно? Это же, чтоб его, предмет искусства. Повесьте на треклятую стену и забудьте о нем — я так и сделал бы на вашем месте.
— А, вижу. Простите. — Теол хмуро уставился на предмет. — Искусство, да. Разумеется.
— Это даже не идея Скипетра, — бурчал посол. — Какое — то давнишнее соглашение между нашими народами? Обмен бесполезными штучками. У Иркулласа целый фургон безделушек из Летера. Плетется за нами словно больной суставами пес.
— Фургон, набитый больными псами?
Мужчина осклабился: — Было бы лучше. Но у меня есть что обсудить. Перейдем к делу?
Теол просиял: — Без всяких сомнений. Это было восхитительно.
— Что было? Я еще не начинал.
— Ну, было… Продолжайте, господин.
— Мы думаем, наши торговцы убиты Баргастами. Фактически мы уверены, что размалеванные дикари объявили нам войну. Поэтому мы взываем к нашему верному соседу, Летеру, и просим помощи в неожиданной войне. — Посол скрестил руки и нахмурился.
— Есть ли прецеденты помощи в таких конфликтах? — спросил Теол, опустив подбородок на руку.
— Есть. Мы просили, вы говорили «нет», мы ехали домой. Иногда вы говорили: «Разумеется, но вначале передайте нам полтысячи броков пастбища и двадцать возов выдубленных шкур, и еще откажитесь от контроля над Свободными Землями Крюна. Да, ну и можно прислать пару королевских детей в заложники». Тогда мы делали грубый жест и уходили домой.
— И никаких альтернатив? — спросил Теол. — Канцлер, что так разозлило этих — как там, Барнастов?
— Баргастов, — поправил Багг. — Кланы Белолицых — они объявляют большую часть равнин домом предков. Полагаю, вот причина, по которой они начали завоевывать акрюнаев.
Теол повернулся к Джанат, поднял бровь: — Вопросы репатриации — видишь, как они изводят народы? Багг, эти Баргасты действительно произошли отсюда?
Канцлер подал плечами.
— И что это за ответ?
— Единственно честный, государь. Трудность в том, что кочевые племена кочуют, что и делает их кочевниками. Они плывут словно волны, то туда, то сюда. Баргасты и вправду могли обитать на равнинах и большей части Пустошей давным — давно. И что? Там некогда жили Тартеналы, и Имассы, и Жекки. Хорошо утоптанная земля, доложу я вам. Кто может утверждать, чьи претензии основательнее?
Посол зашелся лающим смехом. — Но кто живет здесь сейчас? Мы. Единственно значимый ответ. Мы уничтожим Баргастов. Иркуллас призвал Крюн и их наемного Воеводу Зевеста. Призвал Сафинанд и Д’расильяни. А меня послал в Летер, чтобы снять мерку с нового Короля.
— Если вы раздавите Баргастов с помощью союзников, — сказал Теол, — зачем было сюда приезжать? Какую это мерку вы с меня снимаете?
— Толкнете ли вы нас в спину? Шпионы сказали, что ваш командующий вышел с армией в поле …
— Мы сами могли рассказать, — заявил Теол. — Зачем же шпионы…
— Мы предпочитаем шпионов.
— Верно. Ладно. Да, Брюс Беддикт ведет летерийскую армию…
— В Пустоши. Фактически по нашей территории.
— На самом деле, — вмешался Багг, — мы будем огибать ваши земли, господин.
— А как насчет ваших иноземцев? — спросил посол, сопровождая вопрос впечатляющим рыком.
Теол воздел руки: — Моментик, пока паранойя не вышла из — под контроля. Донесите до Скипетра Иркулласа следующее послание от Короля Теола Летерийского. Он волен преследовать Баргастов ради защиты территории и всего прочего, не боясь агрессии Летера. Как и нападения малазан… то есть иноземцев.
— Вы не можете говорить за иноземцев.
— Нет, их сопроводит армия Брюса Беддикта, тем самым гарантируя, что никакое предательство не будет…
— Ха! Болкандо уже воюет с союзниками ваших иноземцев!
Багг фыркнул: — Тем самым доказывая вам, что у пресловутого Болкандийского Сговора слабая спина. Оставьте болкандийцам их заварушки. Что до малазан — уверьте Иркулласа, что они не интересуются вами или вашими землями.
Глаза эмиссара сузились, на лице появилось выражение глубокой, почти патологической недоверчивости. — Я передам ваши слова. А теперь — какой дар привезти Иркулласу?
Теол потер подбородок. — Как насчет фургона с шелками, льном, качественными железными слитками и сотней — или около того — мер серебра?
Воин заморгал.
— Устаревшие традиции лучше отбросить. Уверен, Скипетр Иркуллас будет согласен. Идите же с нашим благословением.
Мужчина поклонился и вышел, шатаясь как пьяный.
Теол повернул голову к Джанат, улыбнулся. Она закатила глаза: — Теперь бедному ублюдку придется отвечать в том же духе. Наверное, это его разорит. Старых традиций не без причин держатся, супруг.
— Он не разорится, учитывая, сколько всего я послал.
— Ему придется поделиться с вождями, покупая их преданность.
— Ему и так приходится, — возразил Теол. — И откуда идея о покупке преданности? Это же противоречие в терминах.
— Монета — обязательство, — сказал Багг. — Дары заставляют получателя быть вежливым. Ваше Величество, я должен сказать как Цеда: путешествие, предпринимаемое Брюсом, опаснее, чем мы вначале думали. Я боюсь за его участь и за его легионы.
— Думаю, это связано с тайными мотивами малазан, — заметила Джанат. — Но ведь Брюс не обязан сопровождать их за Пустоши? Разве он не решил, что вернется, благополучно перейдя эти просторы?
Багг кивнул: — Увы, я ныне думаю, что величайшие опасности таятся в самих Пустошах. — Он помешкал и добавил: — Кровь пролита на древнюю почву. И прольется еще не раз.
Теол встал с трона, держа в руках акрюнайский дар. Слуга поспешил принять протянутую вещицу. — Не верю, что мой брат так уж не осведомлен об угрозах, как тебе кажется, Багг. Пребывание в стране мертвых — или где он там был — всё изменило. Думаю, этому никто не удивится. И я не верю, что он вернулся в царство живых только чтобы составлять мне компанию.
— Подозреваю, что вы правы. Я не могу сказать, какую тропу он изберет. В некотором смысле он стоит вне… гм, всего. Он сила, которую следует назвать свободной и потому непредсказуемой.
— Именно поэтому Странник пытался его убить, — заметила Джанат.
— Да, — ответил Багг. — Могу сказать одно: близко соседствуя с малазанами он, вероятно, в большей безопасности от Странника, чем в любом другом месте.
— А на обратном пути? — поинтересовался Теол.
— Полагаю, государь, что Странник будет занят совсем иным.
— И чем же?
Багг долго не отвечал; было заметно даже по его невыразительному лицу, как он взвешивает опасности. Наконец последовали гримаса и вздох: — Он призывает меня. Призывает в самой древней моей роли. Ваше Величество, когда Брюс начнет возвращение из Пустошей, Странник будет занят… сражением со мной.
Железо слов Багга на время заставило короля и королеву замолчать. Затем Теол сказал, не глядя ни на жену, ни на ближайшего друга: — Я прогуляюсь в саду.
Они смотрели, как он выходит.
Джанат сказала: — Брюс ведь его брат. Потерять его один раз…
Багг кивнул.
— Есть ли что-то еще, что ты можешь? Чтобы защитить его?
— Брюса или Теола?
— Думаю, по сути это одно и то же.
— Существуют некоторые возможности, — признал Багг. — К несчастью, в таких обстоятельствах любой решительный жест может оказаться опаснее изначальной угрозы. — Он поднял руку, упреждая ее. — Конечно, я сделаю все что смогу.
Она отвела взгляд. — Знаю. Но, друг, ты призван — когда ты нас покинешь?
— Скоро. Некоторым воздействиям нельзя противиться долго. Я уже его вспотеть заставил. — Он хмыкнул. — И сам вспотел.
— Это «связь крови»? — спросила она.
Багг вздрогнул и поглядел с любопытством: — Все время забываю, что вы ученый, Королева. Древний термин имеет много слоев смысла и столь же много тайн. Каждая семья начинается с рождения, но разве в нем все дело?
— Одиночество просто. Общество сложно.
— Именно так. — Он молча поглядел на нее. Джанат села на трон, склонившись набок, опираясь головой о руку. — Вы знаете, что понесли ребенка?
— Конечно.
— А Теол?
— Нет, наверное. Слишком рано. Багг, разве я не претерпела всяческие муки в лапах Патриотов? Я вижу шрамы на теле, но не помню, как они появились. Чувствую боль и понимаю, что шрамы остались и внутри. Кажется, ты приложил к этому руку, удалив самые худшие воспоминания. Не знаю, благодарить тебя или проклинать.
— Равной мерой, полагаю.
Ее взор был непроницаем. — Да, ты понимаешь необходимость баланса, не так ли? Что же, думаю, я подожду еще несколько недель, прежде чем привести супруга в ужас.
— Дитя здорово, Джанат, и я не чувствую риска — все ваши боли фантомные. Я лечу тщательно.
— Какое облегчение. — Она встала. — Скажи, это вопрос извращенности моего воображения — или акрюнайский скульптор имел в виду нечто неподобающее?
— Моя Королева, ни смертному, ни бессмертному не дано измерить разум творца. Но есть одно правило: выбирая между двух возможностей, склоняйтесь к неприятной.
— Разумеется. Какая же я глупая.

* * *

— Драконус затерян в Драгнипуре. Душа Ночной Стужи развеялась по ветру. Гриззин Фарл исчез тысячи лет назад. А Ходящий-По-Краю способен противиться любому зову из простого упрямства или, возможно, по законному праву давнего разрыва.
Костяшки выдавил кривую улыбку, пожал плечами: — Если есть сущность, которую я не приемлю более всех прочих, Эрастрас, то это Олар Этиль.
— Она мертва…
— И до ужаса равнодушна к своему статусу. Она приняла Ритуал Телланна без колебаний, беспринципная сука…
— И связала себя с судьбой Т’лан Имассов, — сказал Странник, не сводя глаз с Килмандарос. Громадная тварь вытащила на середину палаты большой сундук, одним движением руки сорвала замок и откинула крышку. Бормоча что-то под нос, принялась извлекать на свет различные части позеленевших от времени доспехов. Морская вода струилась через расширяющиеся трещины в стенах, бурлила у ног, поглощала угли в очаге. Воздух становился обжигающе-холодным.
— Не так уж она и связана, как ты надеешься, — сказал Сечул Лат. — Мы обсуждали К’рула, но есть и другая сущность, Эрастрас. Сущность, чрезвычайно искусно умеющая оставаться тайной для всех…
— Ардата. Но она не единственная. Я всегда чувствовал, Сетч, что нас больше, чем мы способны вообразить. Даже обладая властью и повелевая Плитками, я был убежден, что некие духи таятся на самой грани моего зрения, моего разумения. Духи, столь же древние и необыкновенные, как мы с вами.
— Отвергающие твое господство, — сухо бросил Сечул, покачивая янтарное вино в кубке.
— Страшащиеся показать себя, — оскалился Странник. — Не сомневаюсь, они и друг от друга таятся. Поодиночке ни один не опасен. Но все изменилось.
— Неужели?
— Да. Мы можем пожать великий урожай. Всё, что было прежде, не имеет значения. Подумай. Все украденное снова вернется нам в руки. Прячущиеся духи… они будут глупцами, если не присоединятся. Нет, мудрый курс — выйти из теней.
Костяшки пригубил вино. Вода уже омывала спинку его кресла. — Дом жаждет смыть нас.
Килмандарос энергично натягивала влажную кольчугу. Опустив руку к полу, достала огромную перчатку, из которой потоком хлынула вода. Надела перчатку на узловатую кисть, сжала кулак и потянулась за второй.
— Она рада, — сказал Странник.
— Нет, — возразил Костяшки. — Ты пробудил ее гнев, и теперь ей придется искать достойного врага. Иногда — даже для тебя — контроль оказывается иллюзией, сказкой. То, что ты высвобождаешь сейчас…
— Давно запоздало. Кончай отговаривать меня, Сетч. Ты лишь показываешь свою слабость.
— Никогда не боялся признать слабость, Эрастрас. А ты можешь так сказать?
Странник оскалился: — Ты избран. Отмены не будет. Пора взять судьбу в собственные руки. Погляди на Килмандарос — она показывает нам, как все должно быть. Отвергни страхи — они жалят хуже яда.
— Я готова.
Мужчины обернулись. Она облачилась для войны и стояла, словно звероподобная статуя, обмотанное водорослями зловещее привидение. Кольчуга пропиталась зеленой плесенью. Шлем запятнала ярь-медянка. Широкие, длинные пластины по бокам шлема казались челюстями стального насекомого; защита носа блестела скорпионьим жалом. Руки сжались в кулаки, гигантские молоты на концах обезьяньих, с узловатыми суставами лап.
— И точно, — улыбнулся Эратсрас.
— Никогда тебе не доверяла, — прорычала Килмандарос.
Он встал, все еще улыбаясь: — Почему я должен быть исключением? Теперь… кто откроет портал? Костяшки, покажи нам свою силу.
Тощий мужчина вздрогнул.
Вода уже добралась до бедер (но, разумеется, не бедер Килмандарос). Странник взмахнул рукой, указывая на Сечула: — Давай увидим тебя в должном облике. Первый мой дар, Сетч.
Расцвела сила. Древнее существо затуманилось, выпрямилось… становясь молодым, стройным Форкрул Ассейлом. Лицо его потемнело. Он зашатался, отбросил кубок. — Как ты смеешь! Оставь меня таким, каким я был. Проклятие!
— Мой дар! — заревел Странник. — Его должно принять так же великодушно, как я дарю его.
Сечул закрыл лицо длинными ладонями. — Как ты думаешь, — прошипел он, — я когда-нибудь жалел о том, что оставляю за спиной? — Тут он опустил руки. Глаза сверкнули: — Отдай же мне все, что я заслужил!
— Ты глупец…
— Мы уходим, — оборвала спор Килмандарос, и громоподобное эхо обежало обширную палату.
— Эрастрас!
— Нет! Что сделано…
Еще один взмах рукой — открылся портал, проглотив всю стену Дома. Килмандарос протиснулась, исчезнув из вида.
Странник посмотрел на Костяшки.
Глаза старого друга полнились столь отчаянной тревогой, что Эрастрас зарычал: — Ох, ну тогда будь каким хочешь быть… — и грубо отнял благословение у старика, с удовольствием наблюдая, как тот сгибается, задыхаясь от внезапной боли. — Ну же, таскай свое убожество, Сетч. Оно тебе идет. Но что это? Ты недоволен?
— Тебе нравится доставлять боль? Вижу, главнейшие твои черты не изменились. — Сечул со стоном наколдовал посох и тяжело оперся на него. — Веди же, Эрастрас.
— Ну зачем было портить мгновение торжества?
— Всего лишь напоминание о том, что нас ждет.
Странник боролся с побуждением ударить Сечула, выбить посох пинком ноги, чтобы дряхлый негодяй зашатался, а может, и упал. «Слишком краткое удовольствие. Не стоит оно…»
Он обратился лицом к порталу. — Встань ближе — подозреваю, врата захлопнутся за спинами.
— Да, еле держатся.
Миг спустя вода с ревом заполонила палату, тьма пожрала комнату за комнатой, зал за залом. Потоки взвились и успокоились, ил начал оседать.
Дом обрел покой.
На время.

* * *

Капитан Рутан Гудд имел привычку поглаживать бороду пальцами — самовлюбленность, раздражавшая Шерк Элалле. Поза задумчивого покоя ему идет, нет сомнения; но мужчина столь напряжен внутренне, что Шерк начала подозревать, что гений его истинно невыразим, то есть он туп, однако достаточно хитер, чтобы прикидываться глубоким и мудрым. Глупый фокус, но вполне удачный и возбуждающий. Намек на тайну, темная вуаль в очах, многозначительное молчание…
— Ради Странника, кончай.
Он вздрогнул, пошарил в поисках перевязи. — Я буду скучать.
— Мне все так говорят, рано или поздно.
— Забавное наблюдение.
— Неужели? Правда не сложна: я истощаю мужиков. Но я готова поднять паруса, так что всё вовремя, никаких обид.
Он хмыкнул: — Тоже предпочел бы стоять на палубе, предоставив работу парусам, а не шагать в походном строю.
— Так зачем ты сделался солдатом?
Он провел пятерней по бороде, наморщил лоб и ответил: — Привычка. — На пути к выходу помедлил, прищурился, разглядывая вазу в нише. — Откуда ты это добыла?
— Эту штуку? Я пиратствую, Рутан. Всякого добра хватает.
— Значит, не на рынке куплено.
— Разумеется, нет. А что?
— Вороны взгляд задержали. Горшок с Семиградья.
— Это урна, а не горшок.
— Падение Колтейна. Ты поживилась на малазанском корабле… — Он обернулся, впиваясь в нее взглядом. — Ты случайно набрела на один из наших кораблей? Были шторма, флот не раз рассеивался. Некоторые совсем пропали.
Она смело выдержала его напор. А если даже так? Я ведь ничего о вас не знала, верно?
Он пожал плечами: — Подозреваю. Но идея о том, что ты рубила мечом моих приятелей — малазан, как-то не утешает.
— Я не рубила. Я нашла корабль Тисте Эдур.
Чуть помедлив, он кивнул: — Понятное дело. Мы впервые встретили их около Эрлитана.
— Какое облегчение.
Взор его отвердел: — Ты холодная женщина, Шерк Элалле.
— И такое уже слышала.
Он молча вышел. Но так лучше: найти что-то раздражающее, испортить момент — короткий обмен резкостями и все кончено. А вот долгие прощания, сентиментальные слюни — нет, этот совсем нехорошо.
Она торопливо собрала остатки вещей — почти всё было уже в трюме «Вечной Благодарности». Скорген Кабан — Красавчик — более или менее успешно распоряжается на причале. Доплачивает сборы, протрезвляет команду, всё такое. Гостьи из Болкандо благополучно разместились в главной каюте; а если Аблала Сани не покажется ко времени отплытия, тем хуже для него. У дурня память хуже, чем у мотылька.
Наверное, он совсем сконфузится и попытается брести на острова пешком.
Она пристегнула к поясу рапиру, одела на плечо небольшой вещмешок и вышла, не заботясь запереть дверь — комната съемная, и к тому же дурак, который захочет ее обворовать, может забирать всё, особенно дурацкую урну.
Приятный и многообещающий бриз сопровождал ее к причалам. Шерк с удовольствием видела, ступив на сходни, что на судне кипит работа. Грузчики доставляли последние тюки с припасами, сгибаясь под градом язвительных комментариев выводка шлюх, бросивших на капитана уничтожающие взгляды. Вряд ли заслуженно, подумалось Шерк — она не конкурирует с ними уже несколько месяцев и вообще разве она сегодня не отбывает?
Шерк ступила на главную палубу. — Красавчик, откуда у тебя нос?
Старпом встал рядом. — Клюв рифового окуня, — сообщил он, — набитый ватой, чтобы впитывать жидкость. Капитан, я купил его на Приливном рынке.
Она покосилась. Ремешки, удерживавшие клюв, выглядели на редкость туго затянутыми. — Лучше ослабь на время, — посоветовала она, бросая мешок и упираясь руками в бока, чтобы надменно следить за матросами. — Аблалы нет?
— Пока нет.
— Что же. Я хочу воспользоваться попутным ветром.
— Хорошо, капитан. Великан на борту — дурной знак…
— Ничего подобного, — бросила она. — Он был отличным пиратом в прошлые дни, и никаких дурных знаков. — Кабан ревнует, это точно. Но его нос выглядит смехотворно. — Гони портовых крыс с корабля, отдавай концы.
— Слушаюсь, капитан.
Она проследила, как он ковыляет прочь, и сурово кивнула, когда Красавчик заорал в ухо подбежавшего матроса. Прошлась по носовой надстройке, поглядела на толпу у причала. Никакого Аблалы. — Идиот.

* * *

Капитан Рутан Гудд взял в конюшне лошадь и поехал на север по главной улице вдоль центрального канала. В толпе он не видел малазан — похоже, он мог был последним, оставшимся в городе. Это его вполне устраивало. Еще лучше было бы, если бы Тавора и Охотники за Костями снялись до его приезда, оставив Рутана позади.
Он никогда не хотел быть капитаном — ведь это означает слишком пристальное внимание людей. Будь у него выбор, Рутан Гудд прожил бы всю жизнь, не замечаемый никем. Ну, разве что иногда, подходящей женщиной. В последнее время он часто задумывался о дезертирстве. Будь он рядовым, так и произошло бы. Но бегство офицера… маги соединят усилия, а попасть в поле зрения мага — последнее, чего он желает. Разумеется, Тавора не задержит армию, поджидая его — но пара магов уже сейчас могут скакать на поиски. А кулак Блистиг разминает жалящий язык в предвкушении мига, когда к нему доставят Рутана.
В обычных обстоятельствах даже офицеру легче спрятаться в армии. Ни на что не вызывайся, ничего не советуй, на совещаниях стой в заднем ряду, а еще лучше — не ходи на них вообще. Почти все командные структуры имеют места для бесполезных офицеров, как на поле боя находится место бесполезным солдатам. «Возьмем тысячу солдат. Четыре сотни будут стоять и ничего не делать. Две сотни разбегутся, только дай шанс. Ее одна сотня ума лишится. Остаются три сотни, на которые можно рассчитывать. Ваша задача — разумно расположить эти три сотни, командуя тысячей». Не малазанская доктрина. Он подозревал — слова какого-то тефтианского генерала. Не кореланца, это точно. Кореланцы просто оставят три сотни и казнят остальных.
«Седогривый? Не глупи, Рутан. Радуйся, что слышишь от него пять слов в год. Но к чему слова тому, кто и так светится? Сохрани тебя Худ в тепле, Седогривый».
Так или иначе, Рутан готов считать себя в числе семисот бесполезных, паникующих и разбегающихся при первом лязге мечей. Однако до сих пор ему не подвернулась ни одна из этих возможностей. Схватки, в которых он участвовал — если подумать, довольно редко — заставляли бешеным волком биться за жизнь. Нет ничего хуже, чем быть замеченным кем-то, кто желает тебя убить — увидеть, как внезапно загораются глаза врага…
Капитан одернул себя. Впереди виднелись северные ворота.
Снова в армии. Конец мягким перинам и мягкой, хотя странно холодной женской плоти; конец вполне достойным (хотя горьковатым) летерийским винам. Конец сладкой возможности ничего не делать. Придется быть внимательным. Тут уж ничего не поделать.
«Ты велел пониже держать голову, Седогривый. Я пытаюсь. Но не работает. Хотя… что-то в твоих глазах подсказывало мне — ты не веришь, что сработает. У тебя же не работало».
Рутан Гудд потянул за бороду, напоминая себе, что носит чужую личину. «Скажем прямо, старый друг: в нашем мире незаметны только мертвецы».

* * *

В месте жертвоприношения даже воздух кажется изломанным. Разрушенным. Находиться здесь плохо, но у Аблалы нет выбора. Голос старого Горбуна Арбэта звучит в голове, посылает туда и сюда, а с черепом такое дело — даже большой, как у него, слишком мал, чтобы уживаться в нем с чужим голосом. Даже если это голос мертвеца. — Я сделал что ты хотел, — сказал он вслух. — Так что оставь меня. Я должен идти на корабль. Чтобы мы с Шерк занялись сексом. А ты завидуешь.
Он был на кладбище единственным живым. Кладбищем почти не пользовались, особенно с тех пор, как часть его начала тонуть. Надгробия покосились, просели, могилы открылись. Большие каменные урны попадали. Торчали разбитые молниями деревья, белыми головастыми змеями блуждали где вздумается болотные газы. Кости вылезали из земли, словно камни на поле фермера. Он взял одну — бедренную кость — чтобы рукам было чем заняться, пока он поджидает призрак Арбэта.
Сзади раздался шорох — Аблала обернулся… — А, ты. Чего нужно?
— Я пришел пугать тебя, — сказал гнилой, облаченный в лохмотья труп, поднимая костлявые руки, растопыривая украшенные зазубренными ногтями пальцы. — Аррррааааагрррр!
— Дурак ты. Иди прочь.
Харлест Эберикт опустил плечи. — Ничего больше не работает. Погляди. Я разваливаюсь.
— Иди к Селаш. Она тебя сошьет обратно.
— Не могу. Глупый дух не пускает.
— Какой дух?
Харлест постучал по голове, сломав при этом ноготь. — О, видал? Все не так!
— Какой дух?
— Тот, который хочет поговорить с тобой и кое-что дать. Которого ты убил. Убийца. Я тоже хотел стать убийцей, знаешь ли. Рвать людей на куски и пожирать эти куски. Но к чему строить дерзкие планы — всё равно провалишься. Я слишком высоко забрался, слишком многого хотел. И потерял голову.
— Не потерял. Голова еще на месте.
— Слушай, чем скорее мы это сделаем, тем скорее дух меня отпустит. Хочу опять ничего не делать. За мной.
Харлест повел Аблалу к провалу шага в длину и два в ширину. В земле виднелось много костей. Труп указал пальцем: — Подземный поток изменил курс, прошел через кладбище. Вот отчего под ногами все оседает. Зачем тебе кость?
— Ни за чем.
— Брось ее. Ты меня нервируешь.
— Хочу потолковать с призраком. Со Старым Горбом.
— Не сможешь. Разве что в голове, но дух недостаточно силен и не войдет в тебя, пока пользуется мной. Говори со мной. Там внизу кости Тартеналов, это самое древнее захоронение. Ты хочешь расчистить их, найдя большую каменную плиту. Ее нужно будет стащить или столкнуть на сторону. То, чего ты хочешь, внизу.
— Ничего я не хочу.
— Хочешь, хочешь. Пока что ты не вернешься к сородичам. Прости, знаю, у тебя были планы… но ничего не поделаешь. Карсе Орлонгу придется подождать.
Аблала скривился, глядя в яму. — Я пропущу корабль — Шерк с ума же сойдет. И я вроде должен собрать всех Тартеналов — вот чего желает Карса. Старый Горб, ты все порушил! — Он схватился за голову, ударив себя костью. — Ой, видишь, чего ты наделал?
— Все потому что ты дела в кучу мешаешь, Аблала Сани. Давай, копай.
— Лучше бы я тебя не убивал. Это я призраку.
— Выбора не было.
— Ненавижу. Никогда у меня нет выбора.
— Просто спрыгни в яму, Аблала Сани.
Вытирая глаза, Тартенал залез в провал и начал разбрасывать куски земли и кости.
Через некоторое время Харлест услышал скрежет сдвигаемых камней и подошел ближе к краю. — Отлично, ты ее нашел. Теперь засунь руки под край и столкни ее. Давай, напрягай спину.
Харлест всего лишь развлекался, а потому был немало удивлен, когда тупоголовый великан действительно смог поднять громадную глыбу камня, столкнуть к стенке могилы. Погребенное в саркофаге тело когда-то не уступало в объеме самому Аблале, но давно успело обратиться в прах; в гробнице остались лишь оружие и доспехи.
— Дух говорит, что знает имя доспехов, — крикнул Харлест. — Даже палица имеет имя. Первые Герои любили производить впечатление. Вот этот Теломен был славен в одном из пограничных регионов Первой Империи — том самом, откуда прибыли первые летерийцы. Воинственный ублюдок. Его имя забыто, и лучше пусть таковым и остается. Бери доспехи, бери палицу.
— Воняет, — пожаловался Аблала Сани.
— Драконья чешуя иногда воняет, ведь на ней есть железы, особенно на шее и боках. Вот эта именно оттуда и взята. Дракон был первенцем Алькенда. Доспехи зовутся Дра Элк’элайнт — что на теломенском должно означать «убил дракона Дрэлка». Он воспользовался палицей, ее имя Рилк, что на теломенском значит «круши» или «лупи». Или что-то такое.
— Не нужна мне эта дрянь, — сказал Аблала. — Не знаю как пользоваться палицей.
Харлест изучал сломанный ноготь. — Не бойся — Рилк сама знает, как ей пользоваться. Давай, вытаскивай всё это наверх, одевай доспехи. Наклоняй спину.
Сначала Аблала взял палицу. Длинная рукоять сделана из прочной, слегка кривоватой кости или рога, за протекшие века отполирована до янтарного блеска. На конце небрежно вделанное бронзовое кольцо. Голова напоминает четыре слепленные вместе луковицы. Металл темно-синий, мерцающий.
— Металл, упавший с неба, — сказал Харлест. — Тверже железа. Ты без труда ее держишь, Аблаа, а вот я вряд ли поднял бы. Рилк довольна.
Аблала, кривясь, склонился снова.
Доспехи состояли из наплечников, грудной и спинной пластин. Толстый пояс удерживал наборную юбку; чешуи меньшего размера прикрывали бедра, на коленных пластинах торчали устрашающего вида шипы, сделанные из кончиков когтей. Согнутые чешуи защищали голени. Имелись тут и подобного же вида наручи, а также усеянные кусочками кости рукавицы.
Время оказалось посрамленным — чешуи остались прочными, кожа и кишечные жгуты привязей выглядели как новые. Доспехи весили, вероятно, не меньше взрослого человека.
Последним Аблала вытащил шлем. Сотни кусков кости — наверное, из челюстей и черепа дракона — были просверлены и собраны в подобие черепной коробки; искусно сделанный «хвост омара» прикрывал затылок. Шлем имел зловещий, наводящий ужас вид.
— Вылезай. Будем тебя одевать как подобает.
— Не хочу.
— Лучше останешься в яме?
— Да.
— Ну, так не пойдет. Дух настаивает.
— Я больше не люблю Старого Горба. Я рад, что убил его.
— Он тоже.
— Тогда я передумал. Не рад. Лучше бы он жил вечно.
— Тогда тут стоял и болтал бы он, а не ты. Тебе не выиграть, Аблала Сани. Дух желает, чтобы ты надел эту штуку и взял дубину. Шлем пока можешь оставить, его лучше в городе не одевать.
— И куда я пойду?
— В Пустоши.
— Даже название мне не нравится.
— У тебя очень важная задача, Аблала Сани. Подозреваю, она тебе может понравиться. Нет, точно понравится. Лезь сюда, я тебе все расскажу, пока одеваем доспехи.
— Расскажи сейчас.
— Нет. Это тайна, пока ты внизу.
— Ты мне расскажешь, если я вылезу?
— И наденешь доспехи. Да.
— Люблю, когда мне рассказывают тайны.
— Знаю, — сказал Харлест.
— Ладно.
— Чудно.
Харлест огляделся. Может, вправду следует пойти к Селаш. Когда ночь настанет. В прошлый раз он вышел днем, и толпа мелких сорванцов кидала в него камни. Куда катится мир? Ну, будь он в лучшей форме, побежал бы за ними, отрывая руки и ноги. Никогда больше не смеялись и не дразнились бы, верно?
Детям нужны уроки, да, нужны. Когда он был ребенком…

* * *

Брюс Беддикт отпустил офицеров, а потом и вестовых; подождал, пока они покинут шатер, и присел на раскладной стул. Склонился, уставился на руки. Они были холодными, как всегда со дня возвращения, словно воспоминания о ледяной воде и яростном давлении все еще преследовали его. Смотреть в лица жаждущих дела офицеров становится все труднее — в нем что-то растет, какое-то абстрактное горе, раздвигающее пропасть между ним и всеми людьми.
Он вглядывается в оживленные лица, но видит лишь тени смерти, лик призрака под лицом человека. Просто новый, извращенный взгляд на смертность? Здравый ум легче сохранять, когда имеешь дело со «здесь» и «сейчас», с физическим присутствием реальности, ее неотложными нуждами. Касание иного мира подточило его самоконтроль. Если сознание — лишь искра, обреченная погаснуть, упасть в забвение — к чему вся борьба? Он держит в себе бесчисленные имена давно умерших богов. Только он дает им жизнь — или то, что сходит за жизнь для давно забытых существ. Ради чего? Кажется, он завидует брату. Никто, кроме него, не радуется так сильно блаженной нелепости людских побуждений. Не это ли лучший ответ отчаянию?
Он переименовал все отправленные в поход части, кроме одного легиона Харридикта, оставленного по просьбам вошедших в него малазанских солдат. Отказавшись от привычных бригад и батальонов, создал пять легионов. Четыре состоят из двух тысяч солдат и вспомогательного персонала; пятый охраняет растянувшийся обоз, полевые госпитали, скот, возчиков и прочий люд. В него вошли пять сотен кавалерии с новыми стременами; всадники быстро учатся под руководством малазан.
У каждого из боевых легионов, включая легион Харридикта, есть теперь своя кухня, кузница, арсенал, осадные орудия, есть разведка и вестовые. На командиров и их помощников можно полагаться куда увереннее, чем раньше — Брюс желал компетентности и самоуверенности, по этим качествам он и отбирал офицеров. На каждом совещании выявляются отрицательные стороны таких качеств, происходят столкновения самолюбий. Однако он полагал, что на марше врожденная страсть к соперничеству будет перенесена на идущую рядом иноземную армию, что хорошо. Летерийцам нужно кое-что доказать себе, а может, и обрести в первый раз.
Малазане, коротко говоря, расколотили их во время вторжения. Слишком долго армия Летера сталкивалась с примитивным врагом — даже Тисте Эдур предпочитали варварские способы ведения войны. Несколько битв с легионами Болкандо — десять лет назад — оказались кровавыми и сомнительными в плане результативности. Однако полезный урок был проигнорирован.
Военная сила редко когда умеет размышлять. Консерватизм связан с традициями теснее, чем узел с веревкой. Брюс желал новой армии — изменчивой, быстро приспосабливающейся, бесстрашно бросающей вызов старым приемам. Но он понимал также и ценность традиций. Структура легиона — это, на самом деле, возвращение к истории Первой Империи.
Он сжал руки и смотрел, как кровь отливает от костяшек.
Это не будет простой, беззаботный поход.
Брюс взглянул на своих солдат и увидел смерть на лицах. Пророчество или чуждая память? Желал бы он знать…

* * *

Релико заметил, что трое фаларийцев из тяжелой пехоты — Оглянись, Мелоч и Спешка — стоят на коленях у фургона над грудой вещмешков шестого взвода. Подошел к ним. — Слушайте. — Три загорелых лица поднялись на звук его голоса (впрочем, лбы у них были такие низкие, что особенно задирать головы не пришлось). — Вот что. Панцирник Курнос — тот, у которого носа почти не осталось — знаете его? Он на Ханно женился, а она погибла.
Похожие как родственники фаларийцы переглянулись. Спешка пожала плечами, утерла пот со лба. — Этот, ага. Теперь за Острячкой таскается…
— Самая большая баба, какую я видел, — облизнулся Мелоч.
Оглянись кивнул: — Ее зеленые глаза…
— Нет, Огля, — возразил Мелоч. — У нее кое-что еще больше.
Спешка фыркнула: — Хочешь большой попы, погляди на меня. Хотя если подумать, не гляди. Слишком ты прыткий, а?
Релико скривился: — Я говорил насчет Курноса, помните? Я четко помню, у него в самом начале было одно ухо, а потом и его откусили.
— Да, — неспешно проговорила Спешка. — И что?
— Давно его видели? У него есть одно ухо. Как это? Еще раз выросло?
Солдаты молчали. Лица стали особенно тупыми. Еще миг — и они вернулись к укладыванию вещичек.
Выругавшись под нос, Релико застучал сапогами. В этой армии полно секретов, это точно. Курнос и треклятое его ухо. Непотребос Вздорр и единственная ступня. Тот взводный маг и ручные крысы. Больше Некуда — у него мозга нет вообще, а дерется как демон. Лейтенант Прыщ и его злой близнец, нынче мертвый. Лысый Добряк с коллекцией расчесок… Релико решил, возвращаясь во взвод, что все здесь, кроме разве что его самого и его сержанта, совершенно сумасшедшие.
Никто, стоящий вне армии, не поймет. Они видят только мундиры и оружие, шлемы и забрала, строевой шаг. А пойми они истину… что же, напугались бы еще больше. Разбежавшись с воплями.
— Жвешь решки, Рылко?
— Заткнись, Неп. Где Бадан?
— Не здеся, жирн’й пзырь!
— Сам вижу. Так куда он ушел? Вот что я хочу знать.
Похожее на сморщенную сливу лицо мага скривилась с непонятной гримасе. — Проч’ ушл, ха!
— Досада? Видела сержанта?
Взводный капрал сидела, прислонившись к колесу фургона. В тонких губа зажата самокрутка с изрядной порцией ржавого листа — дым идет отовсюду, даже из ушей (кажется).
— Не вишь, у ей зубьи склились! — каркнул Неп Борозда.
Релико невольно хихикнул. — Верно подмечено, Неп. Досада, тебе чистый воздух не нравится?
Женщина лениво повела рукой, вынув самокрутку изо рта. — Дурак. Я отгоняю гадких москитов.
— О, это умно. Не поделишься?
— Я привезла почти тысячу. Но предупреждаю, Релико, первые дни ты будешь зеленым. Хотя очень скоро начнешь обильно потеть, никакой жук тебя не захочет.
— Ух ты. Но где все-таки Бадан?
— Болтает с другими сержантами, Скрипачом и прочими. — Досада сделала затяжку и добавила: — Думаю, решил, что надо нам держаться поближе. Раньше мы с ними неплохо работали.
— Полагаю, так. — Но Релико идея не понравилась. Эти взводы притягивают неприятности лучше магнита. — А что говорит Смола?
— Думаю, согласна.
— А где бесполезные рекруты?
— Пришел какой-то летериец, всех забрал.
— А кто ему позволил?
Досада пожала плечами: — Он не спросил.
Релико поскреб затылок (скрести было особенно нечего, ведь шея у него как у цыпленка — однако ему нравилось проводить рукой по мозолям, на которых в бою покоится шлем). Он заметил, что из-под фургона торчит нога Накипи, и подумал, не умерла ли она. — Я пойду поищу Большика. Взвод должен собраться к возвращению Бадана.
— Хорошая идея, ага.
— Ты самая ленивая из капралов, которых я встречал.
— Привилегия звания, — пробубнила она, не выпуская самокрутки.
— Ты на марше дня не выдержишь. Ты толще, чем была вчера.
— Нет. Я даже сбросила вес. И я его чувствую.
— Кого?
— Даже не думай, Неп, жаба сушеная, — пробурчала Досада. Релико ушел искать Больше Некуда. Он, Большик и Бадан Грук. Остальные… в подметки не годятся.

* * *

Скрипач вытащил пробку из кувшина, помедлил, оглядывая остальных. Геслер поймал ящерицу и подставляет ей палец для кусания. Бальзам сел скрестив ноги и хмурится на злобную ящерицу. Корд встал, опираясь спиной о дерево со срубленной верхушкой — о чем впоследствии пожалеет, ведь сверху сочится смола; однако он так старался принять эффектную позу, что никто не стал его предупреждать. Фом Тисси притащил здоровенный кусок соленой грудинки какого-то местного животного и нарезает его на меньшие порции. Хеллиан не сводит глаз с кувшина в руках Скрипача, Урб не сводит глаз с Хеллиан. Трое остальных — Чопор и уроженцы Даль Хона, Бадан Грук со Смолой — показывают старую дружбу, тесно усевшись в отдалении от остальных на бревне гнилого забора и зыркая глазами.
Скрипачу хотелось бы видеть еще пятерых сержантов — однако найти их в хаосе снимающегося лагеря невозможно. Он поднял кувшин. — А ну, все приготовили чаши. — Он встал и начал обход. — Хеллиан, тебе только половину, — сказал он, оказавшись напротив нее. — Вижу, ты уже совсем готова.
— Я готова? Лей да не жадничай.
Скрипач налил до краев. — Слушай, ты совсем не уважаешь дар Клюва.
— Какой дар? Он ничё мне не давал кроме белых волос и хорошо что их больше нет.
Налив всем, Скрипач вернулся к гнилому пеньку и сел. В пятидесяти шагах была река; воздух кишел ласточками. Он опустил взгляд, посмотрев на солдат, собравшихся вокруг старого рыбацкого кострища. — Вот, — сказал он. — Так сержанты собирались во времена Сжигателей Мостов. Полезная была традиция и я думаю, пора ее возродить. В следующий раз отыщем всех сержантов.
— И зачем всё это? — спросила Смола.
— У каждого взвода свои умения. Нужно знать, что могут другие и как могут. Всё продумаем и будем надеяться, что в заварушке больше не будет роковых сюрпризов.
Смола чуть подумала и кивнула: — Разумно.
Корд сказал: — Ты ожидаешь, что мы скоро попадем в беду, Скрип? Колода подсказывает? А лицо у беды есть?
— Он не скажет, — пожаловался Геслер. — Но можно догадываться, что мы узнаем беду, когда встретим.
— Болкандо, — предположил Бадан Грук. — Слухи ходят везде.
Скрипач кивнул: — Да, мы можем пару раз с ними столкнуться, если Горячие Слезы с Напастью не вобьют в них покорность первыми. Кажется, только сафии рады нашему визиту.
— Они почти изолированы, окружены горами, — сказал Корд, скрестив руки на груди. — Наверное, проголодались по новым лицам, даже таким уродливым как наши.
— Но мы ведь не знаем, что идем в Сафинанд, — заметил Скрипач. — По тем картам, которые я видел, он гораздо севернее простейшего пути к Пустошам.
Корд крякнул: — Пересекать местность, которую зовут Пустошами — плохая идея. И что это за Колансе вообще? Что движет Адъюнктом? Мы идем на новую войну, чтобы отомстить за очередное оскорбление Малазанской Империи? Почему бы не оставить все Лейсин? Кажется, мы Императрице и гроша не задолжали.
Скрипач вздохнул: — Я здесь не намерен пережевывать мотивы Адъюнкта, Корд. Догадки бесполезны. Мы ее армия. Куда она ведет, туда мы идем…
— Почему? — Смола почти пролаяла это слово. — Слушайте. Мы с сестрой чуть не померли от голода в летерийской камере. Нас ждала смертная казнь. Ну, может, почти все вы считаете, что изгонять Тисте Эдур и их безумного императора — дело очень важное; но много морпехов полегло на этом деле, а тем, кто дошел сюда, просто повезло. Если бы не Клюв, все мы погибли бы. А его больше нет. Синн тоже пропала. У нас всего один Верховный Маг… насколько он хорош? Скрипач, сможет ли Быстрый сделать, как сделал Клюв?
Скрипач расстегнул шлем, стащил с головы. Почесал в потных волосах. — Быстрый Бен не так работает. Он привык быть за сценой, но Еж говорит, что в последнее время, после Черного Коралла, наверное, он изменился…
— Вот чудно, — оборвал его Корд. — Как раз там Сжигателей стерли в порошок.
— Не его вина. По-любому, все видели, на что он способен. Отогнал эдурских магов у побережья Семиградья. А потом в Летерасе победил треклятого дракона…
— Я думаю, долбашки под нос помогли делу, — буркнул Корд.
Геслер горько рассмеялся: — Ну, Скрип, мы не сержанты Сжигателей. Думаю, это чертовски ясно. Можешь представить, чтобы Вискиджек, Брякля и Хватка и остальные стонали над каждой мелкой трудностью, как мы тут? Я не могу, хотя даже не встречал их.
Скрипач дернул плечом: — Я не был тогда сержантом, так что судить не могу. Но что-то мне подсказывает — они тоже много мямлили. Не забудь о Черном Псе и долгом пути до Даруджистана. Кое-кто в Империи хотел, чтобы они погибли. Может, им не было на что особенно жаловаться при Даджеке Одноруком, но будь уверен — они не знали, что задумал Верховный Кулак. Не их это было дело.
— Ну-ну.
— Даже если солдатам предстояло погибнуть? — спросила Смола.
Скрипач грубо засмеялся, обрывая разговор: — Разве это не дело командира, как думаете? Адъюнкт нам не мама родная. Ради Худа, Смола! Она — воля за кулаком, а мы — кулак. Иногда нас заливает кровью — но так бывает, когда ты бьешь врага кулаком в лицо.
— Зубы виноваты, — сказал Геслер. — Я — то знаю.
Однако Смола не сдавалась: — Если бы мы знали куда идем, было бы легче выжить.
Скрипач встал. Правая рука швырнула шлем оземь и он закувыркался, подскакивая, пока не успокоился в яме костра. — Не поняла, что ли? Выжить — не главное!
Слова его показались ядовитее последнего плевка умирающего. Сержанты отпрянули. Даже глаза Геслера широко раскрылись. Ящерица уловила момент, вырвалась и сбежала.
В потрясенной тишине Скрипач зарычал, вцепился в бороду. Он не хотел ни с кем встречаться взглядом. «Дыханье Худа, Скрип. Ты проклятый дурак. Позволил ей подойти слишком близко. Погляди в глаза — она не настоящий солдат. Что она тут делает, во имя Фенера? И много ли таких в армии?»
— Ну, — натянуто сказал Корд, — это было гадание по струе Худа.
Скрипач хрипло вздохнул. — Не струя, Корд, а чертов потоп.
И тут Смола удивила всех. — Рада, что все прояснилось. А теперь поговорим насчет того, как стать самым жестким Худовым кулаком на руке Адъюнкта.

* * *

Залегший в спутанных кустах Горлорез чуть не подавился. Во рту и горле вдруг стало так сухо, что подумалось — он мог бы дышать пламенем. Солдат проклял себя за лишнее любопытство. Сунул длинный нос куда не надо было и — надо признать — обрел преимущество перед товарищами. Теперь есть резон для хитрых подмигиваний, для сардонической всепонимающей улыбки — а человек вроде него не удовлетворился простой имитацией знания.
Ну, теперь он узнал.
Скрипача обвели вокруг пальца. Он сказал, что не знает дела Таворы, но тут же показал, что врет. Он все знает, но не говорит. «Да. Не говорит, но ясно намекает. Зачем детали, если мы станем поживой для ворон?»
Он мог бы кашлять пламенем, да, или смеяться облаками пепла. Нужно переговорить с Мертвяком, найти другого Крючка, что прячется среди морпехов. Были знаки, то тут то там, призывы к контакту, которые может узнать лишь приятель — Крючок. Он тоже кое-что оставил, но похоже, они танцуют друг вокруг друга. До сих пор это было правильно. «Если мы идем в серые врата Худа, мне нужны союзники. Мертвяк — наверняка. И тот тайный танцор. Наверное».
Сержанты говорили о том и о сем, спокойно и хладнокровно, как будто Скрип только что их не высек. Горлорез почти не слушал, пока не различил свое имя. — Он защитит нам спины, если нужно будет, — говорил Бальзам, и в голосе его не было и капли ошеломления.
— Не думаю, что нужно будет, — сказал Скрипач. — Говоря об измене, я не имел в виду наши ряды.
«Измена? Какая измена? Боги, что я пропустил?»
— Союзники? — спросил Корд. — Не могу поверить. Ни со стороны Напасти, ни от Горячих Слез. А от кого еще?
— От летерийцев, — бросила Смола. — Нашего излишне большого эскорта.
— Не могу уточнять, — сказал Скрипач. — Просто не забывайте держать носы по ветру. Бадан Грук, на что способен твой маг?
— Неп Борозда? Ну, он же колдун из леса. Хорош в проклятиях. — Грук пожал плечами. — Ничего особенного больше не видел, хотя… однажды он создал клубок пауков и швырнул в лицо Накипи. Они были достаточно злыми на вид и больно кусались. Накипь даже завизжала.
— Все равно это должна была быть иллюзия, — заметила Смола. — Иногда проклятия дальхонезцев близки к Мокра — вот почему они проползают в мысли жертвы.
— Кажется, ты кое-что об этом знаешь, — удивился Геслер.
— Я не колдунья. Но магию чувствую.
— А кто у нас самый опасный боец-на-все-руки?
— Смертонос, — разом ответили Смола и Бадан Грук.
Скрипач хмыкнул. — Корик и Улыба с вами согласились бы. Корик — с неохотой, но это просто зависть.
Хеллиан хохотнула. — Рада слышать, что он хоть на чтой-то способен. — Она выпила и утерла губы рукавом.
Все ждали пояснений, но она молчала. Скрипач продолжил: — Мы можем, если потребуется, выставить сильный строй тяжелой пехоты. Саперов хватает, а припасов — нет. Но тут ничего не сделаешь. Они, впрочем, могут делать ночные подкопы, да и с осадными орудиями Летера управятся.
Разговор продолжился, однако Горлореза отвлек шорох около уха. Он повернул голову — и встретился глазами с крысой.
«Одна из крыс Бутыла. Этот ублюдок…
Но в том и соль, не так ли? Скрипач о нем словечка не сказал. Приберегает. Вот это интересно…»
Он оскалился на крысу. Та была не любезнее.

* * *

Проезжая по выбитому тракту к лагерю Охотников, Рутан Гудд заметил пятерых капитанов, скачущих на гребень возвышенности, что разделяла контингенты малазан и летерийцев. Он скривился, однако пришпорил коня. Пустая болтовня всегда раздражает. Капитанам достается с обеих сторон: их не допускают до секретов Кулака, их презирают подчиненные. Лейтенанты же — либо амбициозные спиногрызы, либо тупые жополизы. Единственное известное ему исключение — Прыщ. Добряк счастлив, имея такого конкурента, достаточно злобного и хитрого, чтобы развлекать начальника. Лейтенантом Рутана была мрачная напанка по имени Ребенд, некомпетентная и потенциально опасная для всех. Двух других он потерял в И’Гатане.
Капитаны заметили Рутана и натянули удила; на всех лицах читались различные степени неудовольствия. Добряк старше остальных а, значит, здесь главный. За ним идет Скенроу, женщина лет сорока из Итко Кана, необыкновенно высокая и тощая для канезки. Наверное, она происходит из народности южного берега, когда-то бывшего отдельным племенем. Суровое лицо покрыто шрамами, словно она провела детство в семье диких кошек.
Дальше — Фаредан Сорт, успевшая послужить везде и, вроде бы, даже стоявшая на Буревой Стене. Рутан, знавший о тех местах больше других, полагал, что это правда. Она держалась как человек, повидавший самое худшее и не желающий повидать его снова. Однако есть опыт, который никогда не оставишь позади, как ни пытайся… К тому же Рутан видел на ее мече зазубрины, повреждения, которые возникают только от губительного касания магического жезла.
Рутан мог считаться четвертым по старшинству; за ним шли недавно продвинутые — фленгианец Скор, уже нацелившийся на чин кулака, и похожий на хорька человечек по кличке Нечистый Ром. Его перевели из морской пехоты, когда солдаты послали ему «метку смерти» — за какие грехи, никто не знал. Какое бы прошлое за ним не тянулось, Нечистый Ром мог скакать не хуже викана, поэтому стал командиром легкой конницы.
— Вы все же решили появиться, — проговорил Добряк.
— Спасибо, капитан, — отвечал Рутан, прочесывая бороду пальцами и созерцая хаос малазанского лагеря. — Мы, к счастью, завтра уходим.
— Моя рота готова, — сказал Скор.
— Может, недавно была, — натянуто ухмыльнулась Скенроу. — Наверное, сейчас они разбежались по дюжине шатров шлюх.
Надменное лицо Скора омрачилось. — Сидеть и ждать — таков был мой приказ, и они его исполнят. Лейтенанты позаботятся.
— Если они хорошие лейтенанты — сомневаюсь, — ответила Скенроу. — Они видели, что солдаты утомились, слышали, как они начинают браниться, а потом и драться. Если у них есть хотя бы капля мозгов, позволят солдатам оторваться напоследок.
— Скенроу о том говорит, капитан Скор, — пояснила Фаредан Сорт, — что не стоит слишком рано готовить взводы к маршу. Лучше прислушайтесь к советам более опытных офицеров.
Скор закусил губу, чтобы не ответить слишком грубо. Натянуто кивнул.
Рутан Гудд обернулся в седле, чтобы посмотреть на летерийские легионы. Отлично организованные ублюдки, это ясно. Брюсу Беддикту придется заставить их хромать, чтобы малазане не остались позади. Они ждут терпеливо, как старухи ждут смерти стариков-мужей.
Добряк заговорил: — Скенроу, Скор, вы и остальные офицеры под командой кулака Блистига, вы должны лучше всех понимать наши проблемы. Кулак Кенеб вынужден влезать во всякое дело, хотя ему следует тревожиться только о своих ротах и ничем ином. Он взвалил на плечи снабжение рот Блистига, и все от этого страдают.
— Зато Блистиг теперь молниями не блещет, — заметила Скенроу.
— А вы могли бы все там подтянуть?
Женщина заморгала: — Я стала капитаном, Добряк, лишь потому что умею вести солдат в бой и знаю, что с ними делать в бою. А к снабжению у меня таланта нет. — Она пожала плечами. — Есть пара хороших лейтенантов, они следят, чтобы все были посчитаны и никто не получал по два левых сапога перед походом. Без них я была бы хуже Блистига.
— У меня со снабжением никаких трудностей, — уверенно заявил Скор.
Остальные промолчали.
Добряк потянулся, поморщился: — Когда Блистиг командовал гарнизоном Арена, все говорили о нем как об умном и компетентном офицере.
— Зрелище избиения Седьмой Армии, а потом армии Пормкваля его сломило, — сказала Сорт. — Удивляюсь, что Адъюнкт этого не видит.
— Об одном мы можем договориться, — сказал Добряк. — О том, как помочь Кенебу. Нужно, господа капитаны, чтобы лучший наш кулак не переутомился, не выдохся.
— Ничего не сделать без сержантов, — ответила Сорт. — Нужно привлечь служивых к сотрудничеству.
— Рискованно, — заметил Добряк.
Рутан хмыкнул, привлекая всеобщее недоуменное внимание.
— Прошу объясниться, — проговорил Добряк.
Рутан пожал плечами: — Наверное, нам, офицерам, приятно думать, будто мы одни способны видеть развал Высшего Командования. — Он встретился взглядом с Добряком. — Сержанты видят все лучше нас. Привлечь их — для нас небольшая жертва. Они даже порадуются, поняв, что мы не сборище слепых зануд. Сейчас они, скорее всего, так и думают.
Он высказал что хотел и снова замкнулся.
— Кто говорит редко, говорит метко, — процитировала какую-то пословицу Фаредан Сорт.
Добряк натянул удила. — Значит, решено. Соберите сержантов. Пусть приструнят взводы. Худ знает что думает о нас Брюс, но готов поспорить — что-то нелестное.

* * *

Едва Добряк и остальные уехали, Скенроу развернула лошадь, заставив Рутана остановиться. Он прищурился на нее.
Удивительно, как улыбка может преобразить лицо. — Старцы моего народа говаривали, что иногда встречаются люди с ревом морской бури в очах, и такие люди способны переплыть самую глубокую пучину. Я встретила вас, Рутан Гудд, и поняла, о чем они толковали. Но я вижу в ваших глазах не бурю. Я вижу треклятый тайфун.
Он торопливо отвернулся, погладил бороду. — Меня просто пучит, Скенроу.
Женщина грубо хохотнула: — Как скажете. Избегайте овощей, капитан.
Он смотрел ей в спину. «Рыбаки. Тебя, Скенроу, я должен избегать, хотя ты так сладко улыбаешься. Тем хуже. Седогривый, ты вечно твердил, что из нас двоих я удачливее. Неверно. Если дух твой услышал, пусть пошлет мне хоть отзвук смеха».
Он помолчал, но слышен был лишь свист ветра, и ничего веселого не было в этом звуке.
— Пошел, коняга.

* * *

Корик выглядел развалиной. Когда он, дрожащий, с дикими глазами, показался на стоянке взвода, Тарр нахмурился: — Солдат, ты мне напоминаешь жалкого любителя д’байанга.
— Трясучий параноик, вот ты кто, — согласился Каракатица. — Садись, Корик. Завтра найдем тебе местечко в фургоне.
— Я просто болел, — слабо зарычал Корик. — Я видел любителей д’байанга в торговых фортах и мне не нравится, что меня с ними равняют. Я давно дал обет, что не буду таким глупым. Я просто болел. Дайте несколько дней — я выправлюсь и вгоню кулак в лицо первому сказавшему про д’байанг.
— Это уже лучше звучит, — сказала Улыба. — Добро пожаловать назад.
Корабб вылез из палатки, неся оружейный пояс Корика. — Наточил и намазал маслом меч, Корик. Но похоже, что поясу понадобится новая дырочка. Нужно нарастить мясо на костях.
— Спасибо, мамочка. Только титьку не суй, ладно? — Он сел на пустой ящик из-под морантских припасов и уставился в огонь. Тарр решил, что Корика утомил путь из госпиталя. Со всеми солдатами то же самое. Кислая водичка помогает, но все жертвы лихорадки стали какими-то пустыми, в глазах одержимый блеск.
— Где Скрип? — спросил Корик.
Бутыл пошевелился, подняв голову над матрацем и стянув тряпку с глаз. Поморгал, щурясь на ярком свете. — Скрип записывает все наши прегрешения. Он на одной из тайных сходок сержантов.
Тарр хмыкнул: — Рад, что это до сих пор тайна.
— У нас нет прегрешений, — сказала Улыба. — Разве что ты, капрал… Эй, Бутыл, о чем они там болтают?
— Ни о чем.
Слова его привлекли всеобщее внимание. Даже Корабб оторвался от проделывания новой дырки в толстом кожаном ремне (шило впилось в ладонь, а он даже не обратил внимания).
— Видит Худ, ты худший из всех лжецов, — сказал Каракатица.
— Скрип ожидает стычки, причем скоро. Он намерен подтянуть взводы. Ясно? Вот вам. Пережевывайте.
— И насколько сильно подтянуть? — спросил сапер. Глаза его стали щелками.
Бутыл, казалось, хочет выплюнуть нечто горькое. — Очень сильно.
— Дерьмо, — бросил Корик. — Поглядите на меня. Дерьмо.
— Полежишь на дне фургона весь следующий день, а может, и еще, — сказал Тарр. — А потом знай шепчи заклинания охранные. Мы войдем на территорию возможного врага не очень скоро. Ешь, Корик. Много ешь.
— Ой, — сказал Корабб, поднимая руку с торчащим шилом.
— Вытащи и погляди, течет ли кровь, — посоветовала Улыба. — Если не течет, спеши к целителю. — Видя, что все смотрят на нее, Улыба оскалилась: — Рыболовные крючки. Мы, э… рыбаки, что работали на мою семью, они считали, что это самое плохое. То есть раны, которые не кровят. Ох, да ладно ссать, еще рано.
— Пойду пройдусь, — сказал Бутыл.
Тарр поглядел в спину уходящему магу, потом заметил, что Каракатица с тревогой смотрит на него. «Да, плохо всё выглядит».
Корабб вытащил шило и пытался теперь выдавить хоть каплю крови. Преуспев, послал Улыбе торжествующую улыбку и снова занялся поясом.

* * *

Бутыл бродил по лагерю, избегая плохо организованных очередей около штаба, арсенала, мастерских по починке доспехов и амуниции, так же как и прочих мест, где сидели несчастные, перегруженные работой ремесленники. Даже около шатров со шлюхами образовались толпы. «Боги, где все офицеры? Нам нужна военная полиция. Вот что бывает, когда нет имперского смотрителя, Когтей, адъютантов и комиссаров.
Адъюнкт, почему вы не позаботились? Стой, Бутыл — не твоя это проблема. У тебя своих проблем полно». Он вдруг понял, что стоит на середине проезда, схватившись рукой за волосы. Буря образов бушевала в голое — крысы все расставлены в стратегически важных местах — но та, что в шатре Таворы, сражается со складками джутовой ткани — кто-то поймал ее в мешок! Он заставил остальных уйти из головы. «Ты! Дитятко Корик! Внимание! Грызи, как будто жизнь спасаешь — наверное, так и есть. Вон из мешка!»
— Ты. Ты из взвода Скрипача, так?
Моргая, Бутыл сосредоточил взгляд на возникшем рядом человеке. — Еж. Чего тебе нужно?
Тот усмехнулся. Учитывая безумный блеск в грязно-серых глазках, усмешка вышла довольно устрашающей. — Меня послал Быстрый Бен.
— Неужели? Зачем? Чего он хочет?
— Никогда не знал ответа на этот вопрос. А вот ты, Бутыл, знаешь. Да?
— Слушай, я занят…
Еж потряс мешком: — Это тебе.
— Ублюдок! — Бутыл схватил мешок. Торопливо заглянул внутрь. «Ох, кончай грызть, Корик. Расслабься».
— Он шевелился.
— Кто?
— Мешок. Там кто-то живой? Он так и скакал в руке… — Еж поперхнулся, потому что кто-то набежал на него.
Мужлан в доспехах, громадный словно медведь.
— Смотри куда лезешь, клятый олух!
Мужчина развернулся, заслышав ругательства Ежа. Широкое плоское лицо стало пунцовым как свекла. Он пошел назад, кривя губы.
Видя, как большущие руки сжимаются в кулаки, Бутыл испуганно попятился.
Еж только улыбнулся.
Свекла была готова взорваться.
Когда кулак вылетел вперед, Еж поднырнул, подскакивая к громиле. Руки сапера устремились к солдатской развилке, ухватили, потянули, закрутили…
Солдат сложился вдвое с визгливым криком.
Еж добавил ему коленом в челюсть, заставляя голову откинуться. Вогнал локоть в скулу, отчего раздался треск.
Громила сжался на земле. Еж встал над телом. — Ты просто наскочил на последнего живого Сжигателя Мостов. Догадываюсь — больше ты так делать не будешь? — Еж повернулся к Бутылу, улыбнувшись во второй раз:- Быстрый Бен хочет поговорить. Иди за мной.
Через несколько шагов Бутыл сказал: — Ты же не… Сам знаешь.
— Не что?
— Не последний живой Сжигатель. Есть Скрипач и Быстрый Бен. Еще я слышал о выживших под Черным Кораллом, они скрываются в Даруджистане…
— Все в отставке или переведены. Скрип советовал мне сделать то же самое. Я раздумывал. Серьезно. Новое начало, всё такое. — Он стянул кожаную шапку. — Но потом подумал: зачем? Разве хорошо начинать сначала? Столько всего прошел, теперь иди опять? Нет, — он постучал по значку Сжигателей Мостов, вышитому на выцветшем плаще, — я вот кто, и это кое-что значит.
— Думаю, тот рядовой с тобой согласится.
— Да, хорошее начало. Что еще лучше, я потолковал с лейтенантом Прыщом и он дал мне взвод новобранцев. Значит, Сжигатели еще не мертвы. Еще я подцепил летерийского алхимика — поглядим, нельзя ли найти замену морантским гостинцам. У него есть замечательный порошок, я его назвал Синькой. Смешиваешь его, засыпаешь в глиняный шар и запечатываешь. Полдня — и смесь готова, созрела.
Бутылу было не очень интересно, но он все же спросил: — Хорошо горит?
— Совсем не горит. В этом и красота Синьки, друг мой. — Еж засмеялся. — Ни блеска пламени, ни струйки дыма. Мы работаем над другими. Глотами, скользунами, обманками. Я достал два осадных орудия — местный абралет и онагр — и мы приладили глиняные головки к стрелам. Вот и новая металка готова. — Он почти подскакивал от возбуждения, ведя Бутыла через лагерь. — Первый мой взвод будет саперным, и плевать, какие еще таланты у них есть. Я тут думал… вообрази целую армию Сжигателей, скажем, пять тысяч. Разумеется, все выучены на морпехов, с тяжелой пехотой, магами, лазутчиками и целителями — но каждый еще и обучен на сапера, на инженера. Видишь?
— Звучит устрашающе.
— Ну еще бы. Вот. — Он ткнул пальцем. — Та палатка. Быстрый там. По крайней мере он так сказал, вернувшись из командного шатра. А я пойду соберу взвод.
Еж ушел. Бутыл попытался вообразить пять тысяч Ежей с настоящим Ежом во главе. «Дыханье Худа, лучше бы между нами был целый континент. Или два». — Подавив дрожь, он зашагал к палатке. — Быстрый? Вы там?
Полог заколыхался.
Бутыл скривил губы, залез внутрь.
— Хватит шпионить за Адъюнктом и за мной, — сказал колдун. Он сидел в дальнем конце, скрестив ноги. Весь пол заполонила груда каких-то детских кукол.
Бутыл уселся. — Поиграть можно?
— Смешно. Поверь мне, с этими штучками тебе играть не захочется.
— Ну не знаю. Бабушка…
— Я тяну за ниточки, Бутыл. Хочешь запутаться?
Бутыл сел прямее. — Гм, нет. Спасибо.
Быстрый Бен обнажил мелкие зубы — на редкость белые и ровные. — Загадка в том, что я не могу опознать по меньшей мере троих. Женщину, деву и какого-то бородатого ублюдка, которого словно бы поджаривают.
— К кому они привязаны?
Колдун кивнул: — Бабушка тебя слишком многому научила, Бутыл. Я уже посоветовал Скрипу считать тебя личной затычкой для всех дыр. Да, я пытаюсь понять, но сплетение слишком путаное. Сам видишь.
— Вы слишком спешите. Дайте им время, сами распутаются.
— Может быть.
— Так что там за большой секрет у вас с Адъюнктом? Если я действительно стал вашей затычкой, мне нужно знать. Смогу понять, что делать.
— Может, она, — задумчиво проговорил Бен, — а может, скорее, Т’амбер — но они меня вынюхали, Бутыл. Подошли ближе, чем удавалось кому бы то ни было — даже Вискиджеку. — Он помолчал, нахмурился. — Может, Каллор? Может, Рейк — да, Рейк, наверное, видел достаточно ясно, и удивительно ли, что я его избегал? Ну, Готос, разумеется, хотя…
— Верховный Маг, — прервал его Бутыл, — о чем вы бормочете?
Быстрый Бен вздрогнул, сверкнул глазами: — Извини, отвлекся. Тебе не нужно за ней шпионить — Лостара увидела крысу и чуть не разрубила надвое. Мне удалось вмешаться, наговорить всяких сказок, будто крыса нужна для гадания. Если произойдет нечто жизненно важное, я дам тебе знать.
— Шепот в черепе.
— Мы направляемся в лабиринт, Бутыл. Адъюнкт стареет на глазах, пытаясь продумать путь через Пустоши. Ты пытался скакать на душе животного ТАМ? Это ловушка мощных энергий, обширных слепых пятен. Тысячи слоев враждебных ритуалов, освященные земли, проклятые ямы, кровавые лохани, прикрытые кожей провалы. Я попробовал и отшатнулся, голова чуть не лопнула. Во рту была кровь.
— Призрак врат, — сказал Бутыл.
Глаза Быстрого Бена блеснули в полутьме. — Регион влияний, да — но призрачные врата блуждают — сейчас они вообще не там. Не в Пустошах.
— К востоку. Вот где мы их найдем и вот куда мы идем. Да?
Бен кивнул: — Лучше призрак, нежели реальность.
— Знакомы с реальным, Верховный Маг?
Тот отвел глаза: — Она все поняла без чужой помощи. Слишком странно, слишком непонятно. Проклятие!
— Думаете, она связана с братом?
— Не посмел спросить, — признался Быстрый Бен. — Она кое в чем похожа на Даджека. Некоторые вопросы лучше не поднимать. О, знаешь ли, это многое бы объяснило.
— Спросите себя — а что если нет?
Колдун надолго замолчал, вздыхая. — Если не Паран, кто?
— Вот-вот.
— Жуткий вопрос.
— Я не слежу за Адъюнктом, когда она в вашей компании. По большей части когда она одна.
— Бедняжка…
— Хватит шуток, Верховный Маг. Адъюнкт многое знает. Я хочу знать, откуда. Хочу знать, нет ли у нее неведомой всем компании. Если хотите мне помешать, придумайте вескую причину. Вы сказали, она стала ближе. Вернули расположение?
— Хотелось бы знать. Отатараловый меч отталкивает меня, он ведь для этого и сделан, верно? — Он увидел скепсис на лице собеседника и оскалился: — Чего?
— Не так сильно отталкивает, как вы пытаетесь показать. Риск в том, что, чем ближе вы подходите к отатаралу, тем сильнее обнажаетесь — а если она заметит вас в этот миг, то поймет. Не приблизительно, а в точности. — Бутыл уставил на Быстрого Бена палец: — Вот чего вы не хотите, вот реальная причина, по которой вы не пытаетесь прорваться к ней. Значит, единственный ваш шанс — я. Так мне продолжить выслеживание?
— Лостара подозревает…
— Иногда Адъюнкт должна оставаться одна.
Верховный Маг поколебался, потом кивнул. — Уже что-нибудь нашел?
— Нет. Она не имеет привычки думать вслух, это стало ясным. Она не молится. Я ни разу не слышал, чтобы она разговаривала с невидимками.
— А может, тебя ослепляют?
— Такое возможно, но заметил бы провал в сознании. Надеюсь. Зависит от того, насколько хороши будут чары.
— Если это чары, рассчитанные как раз на твои добавочные глаза?
— Все бывает. Вы правы — возможно, что нечто особенное, может быть, основанное на Мокра, пролезает в крошечные мозги крыс и рисует прелестную картинку «ничего тут нет». Если так, я не знаю, что можно сделать. Учитывая действие отатарала, источник такого волшебства должен быть ужасающе высоким — я имею в виду, это какой-то треклятый бог.
— Или Старший.
— Эти воды слишком глубоки для смертного вроде меня, Быстрый Бен. Мое подглядывание работает лишь потому, что оно пассивно. Строго говоря, езда на чужой душе — это не магия в обычном понимании.
— Тогда поищи что-нибудь в Пустошах, Бутыл. Увидь то, что сможешь. Я туда близко подойти не могу; думаю, и Адъюнкт не может. Найди волка или койота — они любят слоняться вокруг армий и тому подобного. Кто там таится?
— Попробую. Но если это так рискованно, вы можете меня потерять. Я сам могу себя потерять, а это гораздо хуже.
Быстрый Бен улыбнулся своей мимолетной улыбочкой, сунул руку в кучу кукол. — Вот почему я привязал особую ниточку к этой вот кукле.
Бутыл прошипел: — Гнусное ты дерьмо.
— Хватит жаловаться. Я вытяну тебя, если попадешь в беду. Обещаю.
— Я подумаю, — сказал Бутыл, вставая.
Верховный Маг удивленно вскинул голову. — О чем подумаешь?
— Быстрый Бен, если в Пустошах так опасно… вам не приходит в голову, что, когда меня захватят, за ниточку может потянуть кое-кто еще? Когда вы начнете по-настоящему играться с куколками и пускать слюни, Адъюнкт и вся ее армия будут обречены.
— Я себя сохранить сумею, — буркнул Бен.
— И как вы это узнали? Вы даже не понимаете, что там творится. Чего бы мне залезать в гущу соревнований по перетягиванию каната? Меня на куски разорвет.
— Ну, это ведь не первое твое рискованное дело, — лукаво подмигнул Быстрый Бен. — Ожидаю, что ты успел составить парочку подходящих планов.
— Я сказал, что подумаю.
— Но особо не медли, Бутыл.

* * *

— Два полных ящика тех копченых сосисок. Приказ Кулака Кенеба.
— Слушаюсь, старший сержант.
— Помни, что их надо хорошенько связать, — бросил Прыщ юноше с пятнистым лицом и с удовольствием увидел, как тот энергично кивает. Интендантская служба притягивает солдат, не сумевших найти себя на поле учебных боев. Освоившись, они делятся на две весьма различные категории. Одни, словно щенки, вскакивают по малейшему движению пальца офицера; другие строят неприступные крепости из предписаний, нагромождая припасы внутри — выдать хоть одну единицу для них все равно что пролить кровь или еще хуже. Прыщ в совершенстве научился ломать последних, хотя иногда, вот как сейчас, ему приятнее были щенки.
Он незаметно огляделся, хотя вокруг бушевал необузданный хаос и никто не следил за ним. Щенок был рад получить ошейник; теперь в любой нужный момент Прыщ может повернуть его голову куда угодно. Он умеет использовать разные поводки. — Я лично забираю ящики для Кулака Кенеба. Еще соберите снаряжение для пятидесяти рекрутов, и побыстрее — приказ капитана Добряка.
Ссылаться на Кенеба было безопасно — в этот миг никто, кроме личных адъютантов, не может к нему подойти. Что же касается Добряка… ну, одно его имя заставляет белеть даже самого красномордого солдата.
То, что Прыщ умудрился как-то потерять своих рекрутов — нелепо, но совсем не важно. Они исчезли из взводов морской пехоты, и никто не знает почему. Если его уличат, Прыщ сможет указать пальцем на взводных сержантов. «Никогда не становитесь блокпостом на опасной дороге. Нет, становитесь склизким от грязи мостом. Я мог бы написать руководство для младших офицеров — „Как сохранять здоровье, лениться и получать незаслуженные блага“. Но сделай я это, придется выйти из боя, отказаться от соперничества. Скажем, уйти в отставку, но не куда попало. Как насчет неиспользуемого дворца? Это было бы коронным моим трюком — захватить дворец в личное пользование. „Приказ королевы Фрупалавы, сэр. Если есть сомнения, можете свободно их обсудить с одноглазым палачом“».
А пока ему довольно изысканных летерийских копченых сосисок, трех кувшинов отличного вина, фляжки тростникового сиропа (все для кулака Кенеба, хотя он ничего так и не попробует) — а также дополнительных одеял, дополнительных пайков, обычных пехотных и высоких кавалерийских сапог, значков и обручей капралов, сержантов и лейтенантов. Всё это предназначено его пятидесяти или шестидесяти пропавшим новобранцам — хотя достанется тем солдатам, что потеряют снаряжение на марше, но предпочтут официально не заявлять.
Он уже получил в распоряжение три фургона с отличной командой. Сейчас их охраняют солдаты взвода Чопора. Он подумывал привлечь солдат тех трех взводов в партнеры по операциям на черном рынке, но это же всегда успеется. Зависть уменьшается тем сильнее, чем большую долю ты получаешь; а когда на кону стоит многое, солдаты станут тебя усердно защищать, и не только от врага.
Мало-помалу дела его идут на лад.
— Эй, там! Что в коробке?
— Гребни, сэр…
— А, для капитана Добряка.
— Да, сэр. Личный заказ, сэр.
— Отлично. Я сам их отнесу.
— Ну, э…
— Я не только его непосредственный подчиненный, солдат, но и личный цирюльник.
— А, ладно. Вот она, сэр — только поставьте знак. Да, на той восковой пластине.
Прыщ с улыбкой извлек отличную копию печати Добряка и сильно придавил к восковому кругляшу. — Смышленый ты парень, делаешь все точно. То, что нужно армии.
— Так точно, сэр!

* * *

Радость Ежа, узнавшего, что алхимик уже собрал по его приказу новых рекрутов, быстро угасла, едва он бросил взгляд на сорок горе-солдат, усевшихся в пятнадцати шагах от выгребной траншеи. Когда он подходил — подумал, что они ему машут. Оказалось, просто отмахиваются от мух. — Баведикт! — позвал он алхимика. — Поднять их на ноги!
Алхимик взялся за длинную косу и привычным движением замотал ее вокруг головы (густая мазь не давала косе упасть), вскочил с необычного складного табурета, на котором сидел в тени палатки. — Капитан Еж, последняя смесь готова. Специальные плащи доставлены моим братом ползвона назад. У меня есть все, чтобы начать покраску.
— Великолепно. Это все? — сказал Еж, кивнув на рекрутов.
Губы Баведикта искривила гримаса. — Да, сэр.
— И давно они сидят у вонючей ямы?
— Давно. Пока не готовы думать самостоятельно — но чего еще ожидать от летерийцев? Солдаты делают что приказано и больше ничего.
Еж вздохнул.
— Есть двое сержантов. — Баведикт указал. — Те, что сидят спинами к нам.
— Имена?
— Восход — тот, что с усами. И Соплюк.
— Ого, — сказал Еж. — И кто их так назвал?
— Какой-то старший сержант Прыщ.
— Полагаю, когда вы их забирали, его поблизости не оказалось.
— Он придал их разным взводам, но там были вовсе не рады. Забрать их оказалось не трудно.
— Хорошо. — Еж оглянулся на повозку Баведикта — громадную, прочную на вид карету из лакированного дерева и бронзы; сощурил глаза, видя четырех черных лошадей в упряжи. — Вы неплохо живете, Баведикт. Приходится удивляться, что вы здесь делаете.
— Я уже говорил, что слишком близко видел действие одной из ваших долбашек. На чертова дракона, не меньше. Моя лавка стала грудой углей. — Он помедлил, подняв одну ногу и уперев ступню в колено. — Но в основном из-за профессионального любопытства, капитан. Это и дар и проклятие. Так что вы рассказываете все, что знаете, о характеристиках морантской алхимии, а я буду изобретать новые припасы для ваших саперов.
— Моих саперов. Да. Теперь пора пойти и…
— Сами к вам идут, капитан.
Еж обернулся и чуть не отскочил. Две огромные потные бабы устремили на него взоры и подходили все ближе.
Подойдя, они отдали честь. Блондинистая сказала: Капрал Шпигачка, сэр. А это капрал Ромовая Баба. У нас вопрос, сэр.
— Давайте.
— Мы хотим передвинуться с места, на которое нас определили. Слишком много мух, сэр.
— Армия никогда не двигается и не ночует одна, — сказал Еж. — С нами идут крысы, мыши, плащовки и вороны, чайки и ризаны. И еще мухи.
— Это верно, сэр, — сказала черноволосая Ромовая Баба, — но даже вон там их меньше. Десять шагов от выгребной траншеи, сэр, вот все чего мы просим.
— Вот вам первый урок. Если есть выбор между удобством и неудобством, выбирайте удобство — и не ждите приказа, чтоб вас. Раздражение отвлекает и утомляет. Утомление сделает вас мертвыми. Если жара, ищите тень. Если мороз — скучивайтесь, когда не на постах стоите. А теперь у меня вопрос к вам. Почему вы меня просите, а не сержанты?
— Они сами хотели идти, — сказала Ромовая Баба — но потом я и Шпига, мы сказали, что вы мужчина, а мы шлюхи — или бывшие шлюхи — и наверное, вы будете снисходительнее к нам, чем к ним. Надеемся, вы не предпочитаете мальчиков, сэр?
— Хорошая надежда и ловкий ход. Ну, идите назад. Пусть все встают и передвигаются.
— Да, сэр.
Он отдал честь в ответ на их козыряние. Баведикт встал рядом. — Возможно, для всех них есть еще надежда.
— Их нужно подбадривать, вот и всё. А теперь найдите восковую табличку или еще что — мне нужен список. Память стала слабой, особенно когда я умер и вернулся.
Алхимик заморгал, но быстро опомнился. — Спешу, капитан.
«Отличное начало», заключил Еж. «По любому».

* * *

Лостара вогнала нож в ножны, прошлась, изучая собрание трофеев, украшавшее стену приемной. — Кулак Кенеб не в лучшей форме, — сказала она. Стоявшая сзади, в центре комнаты, Адъюнкт ничего не ответила. — Пропажа Гриба сильно его ранила. Одна мысль, что мальчишку мог проглотить Азат, заставит кости в творог превращаться. Кулак Блистиг решил, что Гриба можно причислить к мертвым, и Кенебу это совсем не помогает.
Она обернулась и увидела, что Адъюнкт медленно стягивает перчатки. Лицо Таворы было бледным, глаза окружила сеть морщин. Она похудела, став еще менее женственной. За горем поджидает пустота, место, в котором одиночество высмеивает себя и довольствуется этим подобием общения, в котором воспоминания становятся холодным могильным камнем. Адъюнкт — женщина решила, что никто не займет место Т’амбер. Последняя связь Таворы с миром теплого человеческого общения обрезана. Ничего не осталось. Ничего кроме армии, да и та движется как бы сама по себе — а Таворе, кажется, все равно.
— Не похоже, что Король решил заставить нас ждать, — пробормотала Лостара, снова потянувшись за ножом.
— Не трогайте, — бросила Адъюнкт.
— Да, да. Извините, Адъюнкт. — Она отдернула руку и продолжила осмотр стены, совершенно не интересуясь реликвиями местных племен. — Летерийцы сожрали множество народов.
— Воля империй, лейтенант.
— Полагаю, Колансе делало то же самое. Это ведь империя?
— Не знаю, — сказала Адъюнкт. И добавила: — Не имеет значения.
— Почему?
Адъюнкт сказала, очевидно, не желая продолжать тему: — Моя предшественница, Лорн, была убита на улицах Даруджистана. Она успела выполнить задание, насколько можно судить. Ее смерть кажется всего лишь невезением. Было нападение грабителей или что-то подобное. Тело бросили в могилу для бедняков.
— Извините, Адъюнкт, но к чему этот рассказ?
— Человек получает вовсе не то, на что надеялся, не так ли, капитан? В самом конце становится не важно, чего ты достиг. Судьба не учитывает прошлых заслуг, смелых дел, мгновений глубокого единения с самим собой.
— Думаю, это так, Адъюнкт.
— Но нет и мрачного списка неудач, мгновений слабости и подлости. Воск гладок, прошлое растаяло — как будто его и не было вовсе. — Глаза загнанного зверя скользнули по Лостаре, но взгляд тут же ушел в сторону. — Она умерла на какой-то улице. Еще одна жертва невезения. Смерть без магического ореола…
Взор Лостары невольно коснулся меча у пояса Таворы. — Как почти любая смерть, Адъюнкт.
— Воск тает. — Тавора кивнула. — Думаю, в этом можно найти некое утешение. Малую меру… прощения.
«Вам больше не на что надеяться, Тавора? Боги подлые». — Лорн не пришлось оценивать результаты своих действий, Адъюнкт. Вы об этом? Наверное, это милосердие.
— Иногда я думаю, что судьба и милосердие — одно и то же.
Эта мысль заставила Лостару вздрогнуть.
— Армия, — продолжала Адъюнкт, — сама отсортирует слабых на марше. Я даю им касание хаоса, близости анархии. Как дала кулакам Кенебу и Блистигу. Есть причины.
— Да Адъюнкт.
— В присутствии короля, капитан, я надеюсь, вы не станете привлекать ненужного внимания к ножу на вашем поясе.
— Как прикажете, Адъюнкт.
Почти тут же двери распахнулись и король Теол вышел к ним, сопровождаемый канцлером. — Мои глубочайшие извинения, Адъюнкт. Во всем виноват мой Цеда. Не то чтобы вам это было нужно знать, но… — тут король улыбнулся и воссел на высокий стул, — теперь вы знаете. Не нужно вам говорить, какое это облегчение.
— Вы вызвали нас, Ваше Величество.
— Я? О да, вызвал. Расслабьтесь, ничего критического — то есть ничего, что может напрямую вас затронуть. К тому же не в Летерасе. И не сейчас, я имею в виду… Цеда, выйдите вперед! Адъюнкт Тавора, у нас есть подарок. Выражение глубочайшей нашей благодарности.
Подошла королева Джанат и встала около мужа, положив руку на спинку стула.
Багг держал небольшой, тщательно отполированный деревянный ящик, который и вручил Таворе.
В комнате было тихо, когда Адъюнкт открыла ящик и наклонила его, чтобы все видели покрытый волнистым рисунком кинжал. Рукоять была простой и функциональной; насколько видела Лостара, и лезвие тоже было непримечательным. Адъюнкт почти сразу же задвинула крышку и поглядела на короля. — Спасибо, государь. Я буду высоко ценить…
— Постойте, — сказал Теол, вставая. — Поглядим на вещичку еще раз. — Он снова открыл ящик. — Цеда, вы не могли найти ничего более интересного? Полагаю, Канцлер умер бы со стыда, случись ему увидеть…
— Он почти умер, государь. Увы, Цеда ограничен некими…
— Извините, — сказала Адъюнкт, — я полагаю, оружие зачаровано? Боюсь, его особенные свойства будут потеряны в моем присутствии.
Старик улыбнулся: — Я сделал что смог, Тавора из Дома Паран. Представ перед самой суровой необходимостью, поглядите на это оружие.
Адъюнкт чуть не отшатнулась; Лостара видела, как лицо ее теряет последние живые краски. — Самой… суровой… необходимостью? Цеда…
— Я говорю, Адъюнкт, — взор Багга был строгим, — что иногда требуется пролить кровь. Иногда нужна кровь. Во имя выживания и только выживания.
Лостара видела, что Тавора не может найти слов. И не понимала, почему. Или Адъюнкт уже знает, о какой необходимости тут сказано? Знает и ужасается дару?
Адъюнкт с поклоном закрыла ящичек и сделала шаг назад.
Теол хмуро посмотрел на Багга. Еще миг — и он вновь уселся на скромный стул. — Желаю благополучия в путешествии, Адъюнкт. И вам, Лостара Ииль. Не пренебрегайте моим братом — у него множество талантов. Побольше чем у меня, будьте уверены… — Он увидел, что Багг кивает, и скривился.
Джанат склонилась и погладила его по плечу.
Гримаса Теола стала еще мрачнее. — Обращайтесь к Брюсу Беддикту во время пересечения королевства Болкандо. Мы хорошо знакомы с ближайшими соседями и его совет может оказаться полезным.
— Обязательно, Ваше Величество, — ответила Адъюнкт.
Вдруг наступило время расставания.
Едва малазане ушли, Теол обернулся к Баггу: — Мамочки мои, ты выглядишь жалко.
— Не люблю расставаний, государь. Они намекают на… конечный итог.
Джанат отошла, усевшись на скамью у стены. — Ты не ожидаешь увидеть их снова?
Багг помедлил, прежде чем ответить. — Не ожидаю.
— А Брюса? — спросил Теол.
Багг моргнул и раскрыл было рот, но король поднял руку: — Нет, этот вопрос не должен был прозвучать. Прости, старый друг.
— Государь, ваш брат обладает неисследованными… глубинами. Стойкостью, неколебимой верностью чести — и, как вы знаете, он несет с собой некое наследие и даже я не могу полной мерой оценить это наследие. Я верю, что потенциал его огромен.
— Какой осторожный танец, — заметила Джанат.
— Верно.
Теол со вздохом откинулся на спинку стула. — Кажется, спутанное окончание у нас получилось? Ни веселия, ни тем более твердой уверенности. Вы знаете, что я люблю скакать от одной великолепной нелепости к другой. Выход на последнюю встречу с малазанами должен был стать лучшей из драматических сцен. Но вместо этого я чувствую вкус пепла во рту. На редкость неприятно.
— Может быть, вино смоет пепел? — предположил Багг.
— Ну, не повредит. Налей нам немного, пожалуйста. Эй, гвардеец, подойди и выпей с нами — стоять вот так, должно быть, ужасно скучно. Ну, не надо вытягиваться и выпучивать глаза. Сними шлем, расслабься — ведь с той стороны двери стоит на страже кто-то другой. Пусть в одиночку несет абсурдное бремя бдительности. Расскажи о себе. Семья, друзья, хобби, скандалы…
— Ваше Величество, — предостерегающе сказал Багг.
— Или просто присоединяйся, выпей, не чувствуя тяжкой необходимости говорить хоть слово. Это будет одной из интерлюдий, столь быстро обретающих глянец в летописях великих, а равно и посредственных королей. Мы сидим среди беспорядочных последствий, забыв о дурных знамениях и бурях, поджидающих за горизонтом. Ах, спасибо тебе, Багг… моя Королева, прими кубок и сядь мне на колени — ой, не надо делать такое лицо, сцена должна быть прекрасной. Я настаиваю, а раз я теперь Король, я имею на это право. Во всяком случае, так пишут. Где-то. Ну-ка, посмотрим… да, Багг, стань вон там справа — да, потирай лоб — это совершеннейшая из поз. А ты, дорогой гвардеец — как тебе удавалось прятать такие волосы? И как я сразу не понял, что ты женщина? Ладно, ладно, ты неожиданный восторг… ух, тише, жена — ох! Это мне нужно успокоиться! Извините. Женщины в мундирах и так далее. Гвардеец, твой свисающий покров лучше любого шлема. Пригуби вино, вынеси суждение о годе урожая — да, да, идеально!
Мне пришло в голову, что нам не хватает чего-то критически важного. Ах да! Художник! Багг, у нас есть придворный художник? Нам нужен художник! Найди нам художника! Не шевелитесь!

Глава 12

Море слепо к дороге
а дорога слепа к дождю
дорога шагов не любит
слепцы океанским накатом
на берег, к дороге спешат
что же, идите не видя
как дети вытянув руки
по долинам слепящей тьмы
поведет дорога сквозь тени
точащих слезы богов
один лишь прилив ведом морю
бездонную комнату горя
он полнит
ведь море есть берег дороги
дорога же — моря река
для слепцов
услышав шаги впервые
я понял: настал конец
и скоро начнется дождь
как дети вытянет руки
я дорога, бегущая солнца
а дорога к морю слепа
и не видит берега море
и берег не видит моря
и море не видит…

«Скачи по Дороге Галлана», песня трясов

Ведя воинов, Марел Эб, боевой вождь клана Барахн, любил воображать себя зазубренным наконечником копья, алчущим ран, неумолимо несущимся вперед. Мазки красной охры пересекали белизну его «маски смерти», зигзагами спускались по рукам. Бронзовая кираса и кольчужная рубаха были окрашены в цвет старой крови; иглы дикобраза — тоже вымазанные красным — стучали и сталкивались в пропитанных жиром волосах. Он шагал впереди строя, впереди четырех тысяч закаленных воинов.
Вонь отрезанных голов, которые были приделаны к железным штандартам, привычно щипала широкий сломанный нос, знакомым вязким касанием проникала в глотку. Он был доволен. В особенности доволен тем, что два штандарта несли двое его младших братьев.
Вчера в полдень они наткнулись на караван акрюнаев. Жалкие шесть стражников, пять возчиков, купец и его семья. Быстрая работа, но тем не менее восхитительная. Увы, купец все испортил, зарезав дочерей, а потом проведя ножом по собственному горлу — жест впечатляющей смелости, испорченная радость воинов. Зато они забили крошечных пони и пировали всю ночь.
Под безоблачным небом боевой отряд шел на запад. Неделя пути — и они должны оказаться у Вольного Рынка, центра торговли Крюна с Летером. Марел Эб перережет там всех, обретет власть над караван-сараями и торговыми фортами. Сделает себя богатым, а свой народ могущественным. Триумф поставит Барахн в положение, подобающее ему среди Белолицых. Онос Т’оолан будет низложен, прочие кланы рассеются, желая присоединиться к Марелу. Он выкует империю, продаст драсцев и акрюнаев в рабство, пока вся равнина не станет владением Баргастов и больше никого. Он наложит тяжелые дани на Сафинанд и Болкандо, построит в Крюне большой город, воздвигнет дворец, построит на границах неприступные крепости.
Союзники в Сенане уже получили указания украсть для него двух дочек Хетан. Он поселит их в своем доме, а когда войдут в возраст — возьмет в жены. Участь Хетан пусть решает кто хочет. Есть еще юный мальчик, истинный сын Имасса — разумеется, его следует убить. Как и Кафала. Положить конец крови Хамбралла Тавра.
Размышления о грядущей славе прервало внезапное появление двух разведчиков. Они несли тело.
Тоже Баргаст, но не его племени.
Марел Эб поднял руку, останавливая боевой отряд, и зашагал навстречу разведке.
Баргаст был скопищем ран. Левая рука отрублена ниже локтя, культя кишит червями. Пламя смыло половину лица, колечки доспеха блестят на груди среди сырого мяса и красной кожи. По висящим на поясе фетишам Марел понял: это человек из младшего клана Змееловов.
Он скривился, помахал рукой, разгоняя мух. — Будет жить?
Разведчик кивнул, сказав: — Но недолго, Боевой Вождь.
— Осторожно положите его. — Марел Эб встал на колени около молодого воина. Проглотив отвращение, сказал: — Змеелов, открой глаза. Я Марел Эб из Барахна. Поговори со мной, скажи последнее слово. Что случилось?
Единственный глаз был залит слизью — желтоватое глазное яблоко слабо заворочалось между вздувшихся век. Рот раскрылся, но слова послышались не сразу. — Я Бенден Ледаг, сын Керавта и Элор. Помните меня. Я один выжил. Я последний Змеелов. Последний.
— Вас подкараулила армия акрюнаев?
— Не знаю, кто нас подкараулил. Но знаю, что меня ждет — проклятие. — Лицо исказилось от боли.
— Открой глаз — смотри на меня, воин! Расскажи о том, кто тебя убил!
— Проклятие, да. Ибо я бежал. Я не остался умирать с родичами. Сбежал. Как испуганный заяц, как травяной тушканчик. — Речь заставила его потерять последние силы. Дыхание стало хрипом. — Беги, Марел Эб. Покажи, как… как выживают трусы.
Марел Эб сжал кулак, желая ударить бормочущего придурка — но заставил себя расслабиться. — Барахны не боятся врага. Мы отомстим за тебя, Бенден Ледаг. Мы отомстим за Змееловов. И пусть души сраженных родичей отыщут тебя.
Умирающий глупец выдавил улыбку: — Буду их ждать. У меня готова шутка, они засмеются — я всегда умел смешить. Но вот у Зервоу не будет причин смеяться — я украл его жену — украл его радость… — Он кашлянул смехом. — Так всегда делают… слабаки. — Взгляд единственного глаза вдруг стал суровым. — А тебя, барахн… я и тебя буду ждать.
Улыбка превратилась в гримасу, лицо исказила боль. Полевой ветер свободно влетел в раскрывшийся рот.
Марел Эб еще несколько мгновений смотрел в незрячий глаз. Потом с руганью выпрямился. — Оставьте его воронам. Трубите в рога, высылайте вперед лазутчиков. Мы встанем здесь, подготовимся — впереди месть, а месть всегда сладка.

* * *

Две из шести женщин оттащили останки барышника к краю обрыва, столкнули. Услышав, как в густых кустах на дне оврага зашевелились змеи, торопливо отошли, возвращаясь к остальным.
Хессанрала, вождь этого отряда Свежевательниц, еще раз проверила самодельную упряжь, наброшенную на нового коня, и улыбнулась женщинам (те пучками травы стирали с рук кровь и семя): — Выберите лошадей.
Та, что была ближе, отбросила клок измазанной травы. — Гнездо гадов, — сказала она. — Каждый куст полыни и огнезова ими так и кишит.
— Нас преследуют дурные знамения, — добавила вторая.
Хессанрала оскалила зубы: — Нож тебе в глотку, Релата! — и повела рукой: — Поглядите на богатства. Лошадь каждому и три запасных, мешок монеты, мясо бхедрина, копченое с мятой, три меха воды. И разве мы не потешились с мерзким скотом? Не научили его дарам боли?
— Все верно, — отозвалась Релата, — но я чую тени в ночи, слышу шелест крыльев ужаса. Кто-то крадется за нами, Боевой Вождь.
Услышав такое, женщина — вождь с рычанием отвернулась. Взгромоздилась на коня. — Мы Баргасты племени Акрата. Мы Свежевательницы — кто не боится женщин-убийц из Акраты? — Он сверкнула глазами на остальных, словно ища подобающего одобрения. Казалось, она удовлетворена тем, что они поспешили подъехать ближе.
Релата сплюнула на ладони и ухватила единственную лошадь под седлом — лошадь торговца, которую она потребовала себе как трофей. Именно ее нож первым вошел в плоть барышника. Она вставила носок сапога в стремя, влезла в седло. Хессанрала слишком молода. Это ее первый поход в роли вождя, и она слишком старается быть суровой. Принято, что нового вождя сопровождает опытный воин, чтобы дела не пошли плохо. Но Хессанрала не любит слушать Релату, видит в мудрости страх, в осторожности трусость.
Она поправила кусок морантского хитина, который акраты используют в доспехах, убедилась, что позолоченный нагрудник сидит правильно. Уделила миг носу, вставляя широкие полые костяшки — именно они делают женщин Акраты самыми прекрасными среди Белолицых. Развернула лошадь головой к Хессанрале.
— Торговец, — сказала вождь, чуть слышно заворчав на Релату, — возвращался к сородичам. Мы знаем, ведь мы выслеживали его. Мы видим древнюю тропу, по которой он шел. Пойдем по ней, найдем акрюнайские хижины и убьем всех, кого найдем.
— Тропа ведет на север, — сказала Релата. — Мы ничего не знаем о том, что там находится. Мы можем нарваться на лагерь тысячи воинов Акрюна.
— Релата блеет как новорожденный козленок. Но где же боевой крик ястреба? — Хессанрала оглядела женщин. — Кто из вас слышит крылатого охотника? Никто кроме Релаты.
Релата со вздохом взмахнула рукой: — Мне нечего делать рядом с тобой. Я вернусь на главную стоянку — и сколько женщин откликнутся на зов к Свежеванию? Не пять. Нет, я буду вождем сотни, а может и большего числа. Ты, Хессанрала, ты долго не проживешь… — Она оглядела остальных и с неудовольствием увидела на их лицах смятение и осуждение. Но они все слишком молодые. — Идите за ней на север, воительницы — но вы можете назад не вернуться. Те, что хотят присоединиться ко мне — сделайте это сейчас.
Когда никто не пошевелился, Релата пожала плечами и развернула лошадь. Поехала на юг.
Едва удалившись за пределы видимости отряда, поскакавшего на север, Релата остановилась. Кровь пятерых глупых девчонок может обагрить ее руки. Почти все поняли бы причину, по которой она ушла. Все ведь знают, какова Хессанрала. Однако потерявшие дочерей семьи от нее отвернутся.
Там ждет ястреб. Она уверена. При пятерых девчонках нет ни пастуха, ни овчарки. Некому их охранять. Что же, она станет овчаркой, она прокрадется в траве по их следу. Она будет бдительной и, если ястреб нападет, она сделает все что сумеет.
Она двинулась по следу отряда.

* * *

Низкие каменные пирамиды, поставленные в ряд на гребне холма, почти скрылись в зарослях. Принесенная ветрами почва скопилась с одной стороны, в ней успели закрепиться скрюченные деревья и кусты колючего терновника. Остальные бока были покрыты травой. Но Тоол отлично знал, что означают эти каменные груды, древние знаки и приметы, оставленные охотниками — Имассами, и поэтому не удивился, когда за рядом пирамидок их встретил крутой обрыв. Дно оврага покрылось кустами скеля. Он понимал: в почве таятся кости, толстые и длинные — иногда в два или три раза длиннее тела взрослого мужчины. Сюда Имассы сгоняли стада, истребляя зверя во времена сезонных охот. Порывшись под кустами скеля, можно отыскать кости бхедов и тенагов, сломанные рога, бивни, наконечники из серого кремня; можно найти также и скелеты увлекшихся погоней волков — ай, а кое-где и окралов — равнинные медведи любили следовать за стадом бхедов и поддавались общей панике, особенно когда использовался огонь. Поколение за поколением жестокие охоты помогали поднимать дно оврага — пока не исчезли тенаги, с ними окралы и даже ай; ветер стал пустым и гулким, безжизненным — ни рева, ни резких криков быка-тенага. Даже бхеды уступили место меньшим собратьям, бхедринам — они тоже пропали бы, не исчезни прежде двуногие охотники…
А они исчезли, и Оносу Т’оолану хорошо известно, куда и как.
Он стоял на краю провала, чувствуя в груди великую тоску, и мечтал вновь узреть громадных зверей своего детства. Обозревая лживую землю оврага, видел, где разделывали добычу — словно наяву видел женщин, оттаскивающих пласты мяса, копающих ямы и выкладывающих их днища шкурами. Вода кипит, разогретая вынутыми из костров булыжниками… Да, он видит неровности на месте варочных ям, клочья особенно яркой зелени отмечают кострища — а вон там, в стороне, огромный плоский валун покрыт выбоинами — там разбивали длинные кости, чтобы добыть костный мозг.
Он словно наяву чует вонь, почти слышит стонущую песню насекомых. Койоты сидят в зарослях, ожидая ухода охотников. Падальщики кружат в небе, а чуть ниже — ризаны и плащовки. Клубы дыма приносят мерзкий запах жженого жира и опаленных волос.
Но была последняя охота, последний сезон, последняя ночь радостных песен у очагов. На следующий год никто не пришел в это место. Ветер бродил одиноко, недоеденные туши стали сухими костяками, цветы выросли на месте, где стояли лужи крови.
Тосковал ли ветер, когда песни перестали носиться на его вздохах? Или он дрожал, в ужасе ожидая первых воплей боли и страха — но вдруг понял, что больше ничего не услышит? Ждала ли земля топота тысяч копыт бхедов, мягких лап тенагов? Алкала ли она изобилия пищи, кормящей порождения земные? Или нашла в тишине благословение мира, снизошедшего на истерзанную ее шкуру?
Настали времена, когда стада приходили поздно, а потом — все чаще — когда они не приходили вовсе. Имассы начали голодать. Истощенные, они отчаянно кочевали в поисках новых источников пищи.
Ритуал Телланна обманул неумолимую судьбу, избавил Имассов от естественной участи. Спас от правомерных последствий жадности, близорукой самоуверенности.
Он гадал, не лежат ли в самом верхнем слое рассыпавшиеся скелеты самих Имассов. Той горстки, что пришла сюда в поисках остатков добычи прошлого года — сухих полос мяса на ободранных остовах, вязкой жижи в копытах. Склонялись ли они в беспомощном смятении? Отозвалась ли пустота утроб зову пустого ветра, подтверждая истину, что две пустоты всегда жаждут слиться в молчании?
Если бы не Телланн, Имассы познали бы раскаяние — не как призрачную память, а как жестокого ловца, идущего по последим следам подгибающихся ног. И это, подумал Тоол, было бы справедливо.
— Стервятники в небе, — сказал воин-Баргаст.
Тоол поморщился: — Да, Бекел, мы уже близко.
— Да, всё как ты говорил. Баргасты погибли. — Сенан помедлил. — Однако наши кудесники ничего не учуяли. Ты не нашей крови. Откуда ты узнал, Онос Т’оолан?
Подозрения не исчезнут никогда, понимал Тоол. Этот вот оценивающий, неловкий взгляд на инородца, который вроде бы должен повести могучих Белолицых на вроде бы справедливую, воистину священную войну. — Это место, где всё кончается, Бекел. Да, если ты знаешь, куда смотреть — и знаешь, как смотреть — ты поймешь, что иногда всё кончается без конца. Сама пустота воет раненым зверем.
Бекел скептически хмыкнул и не сразу сказал: — Каждый предсмертный крик находит место, где можно угаснуть, и только тишина остается. Отзвуки, о которых ты говоришь — невозможны.
— А ты говоришь с убежденностью глухого, настаиваешь, что неслышимое тобою не существует — думать иначе будет неприятно, не так ли, Бекел? — Он наконец взглянул Баргасту в лицо. — Когда же вы перестанете думать, будто ваша воля правит миром?
— Я спросил, откуда ты узнал, — темнея, сказал Бекел, — а слышу в ответ оскорбления?!
— Забавно, что ты видишь в этом оскорбление.
— Нас всех оскорбляет твоя трусость, Вождь Войны.
— Я отвергаю твой вызов. Как отказал Риггису, как откажу любому, кто задумает то же. Пока не вернемся в лагерь.
— А потом? Сотни воинов будут спорить за честь первыми пролить твою кровь. Тысячи. Вообразил, что сможешь противостоять всем?
Тоол чуть помолчал. — Бекел, ты видел меня в бою?
Воин скалил подпиленные зубы: — Никто из нас не видел. Снова увиливаешь!
Сотня воинов Сенана за их спинами прислушивалась к каждому слову. Но Тоол не желал поворачиваться к ним лицом. Он понял, что не может отвести глаз от провала. «Я мог бы вытащить меч. С воплями, скорчив свирепую рожу — пусть испугаются. Мог бы погнать их, затравить их, видеть как они бегут, видеть, как изменяют направление бега, ведь ряд древних пирамид заводит на нужную тропу… и потом увидел бы, как они падают за край обрыва. Крики страха, вопли боли — треск костей, гром ломающихся тел… ох, послушайте эхо!» — У меня тоже есть вопрос к тебе, Бекел.
— Ага! Да, задай вопрос и услышь ответ настоящего Баргаста!
— Может ли Сенан позволить себе потерю тысячи воинов?
Бекел фыркнул.
— Может ли Вождь Войны Белолицых Баргастов оправдать убийство тысячи своих воинов? Просто ради забавы?
— Ты не устоишь перед одним, нечего поминать тысячу!
Тоол кивнул: — Видишь, как это трудно, Бекел — отвечать на вопросы? — Он отошел от края обрыва и спустился по склону, что был слева — самый пологий склон, будь у зверей разум, они пошли бы именно здесь. «Но страх гонит их вперед, вперед. Страх приводит их на край обрыва. Страх доводит их до смерти.
Смотрите же, воины, как я бегу.
Но не вас я боюсь. Хотя эта деталь не имеет значения — видите ли, краю обрыва все равно».

* * *

— Что за проклятое племя? — вопросил Скипетр Иркуллас.
Разведчик наморщил лоб: — Торговцы зовут их нит’риталами — они отличаются синими полосами на белых лицах.
Воевода акрюнаев потянулся, избавляясь от боли пониже спины. Он думал, будто эти дни миновали. Треклятая война! Неужели он недостаточно повидал, чтобы заслужить уважение? Все, чего он хочет — спокойная жизнь в родном племени, возможность играть в медведя с внуками — и пусть вопят, пусть набрасываются скопом, ударяя кожаными ножами куда дотянутся. Он с наслаждением дергается, изображая гибель зверя — но непременно вскакивает с ревом в тот самым миг, когда все подумали, что медведь помер окончательно. Детишки разбегаются с криками, а он ложится и хохочет, пока не начинает задыхаться от смеха.
Ради сонмища духов, он заслужил мир. Но вместо мира… вот это. — Сколько юрт ты видел, скажи снова. — Память его последнее время протекает как источенный червями мех.
— Шесть, а может и семь тысяч, Скипетр.
Иркуллас крякнул: — Не удивительно, что они успели сожрать половину загнанного в кораль стада бхедринов. — Он поразмыслил, почесывая заросший сединой подбородок. — Значит, тысяч двадцать обитателей. Как думаешь, верный счет?
— Мы нашли следы большого военного отряда, ушедшего на восток дня два назад.
— Значит, число бойцов уменьшилось еще более… следы, говоришь? Баргасты стали беззаботными.
— Наглыми, Скипетр — в конце концов, они уже убили сотни акрюнаев…
— Плохо вооруженных, плохо охраняемых купцов! Они этим гордятся? Ну, теперь они встретят истинных воинов Акрюна, потомков тех воителей, что сокрушили захватчиков из Овл’дана, Летера и Д’расильани! — Он подобрал поводья и повернулся к помощнику: — Гават! Готовь крылья к галопу — как только их посты нас заметит, трубите Сбор. Увидев укрепления — атакуем!
Многие воины услышали слова командира — тихое, зловещее «хуммм» пролетело по рядам.
Иркуллас покосился на разведчика. — Скачи назад к своему крылу, Илдас — но старайся не потревожить их постов.
— Говорят, женщины Баргастов столь же опасны, как мужчины.
— Не сомневаюсь. Мы убьем всех, близких к первой крови. Детей сделаем акрюнаями, а непокорных продадим рабами в Болкандо. Ну, хватит болтовни — расстегивай колчан, Илдас! Надо отмстить за сородичей!
Иркуллас любил играть в медведя с внуками. Он как нельзя лучше подходил к этой роли. Упрямый, не скорый на гнев, но — как успели понять летерийцы и все прочие — нужно бояться красных искр в его глазах. Он водил конницу воинов — акрюнаев уже тридцать лет и ни разу не бывал побежден.
Командиру нужна не только храбрость. Дюжина летерийских воевод уже сделала ошибку, не веря в хитрость Скипетра.
Баргасты рассеялись ради истребления торговцев и возчиков. Иркуллас не был заинтересован в выслеживании отдельных отрядов — по крайней мере сейчас. Нет, он ударит по жилищам Белолицых, оставив за собой только угли и кости.
Двадцать тысяч. От семи до десяти тысяч бойцов высокого уровня — хотя говорят, что стариков и калек среди них мало, ведь путешествие в здешние земли явно было тяжелым. Эти Баргасты — великолепные воины, тут Иркуллас не сомневается. Но они мыслят как воры и насильники, они наглы и самонадеянны как громилы. Жаждут войны, вот как? Скипетр Иркуллас устроит им войну.
Великолепные воины эти Баргасты. Да.
Иркуллас гадал, сколько они продержатся.

* * *

Камз’трилд презирал необходимость стоять в дозоре. Топтаться среди бхедриньего помета и массы костей (уже начат предзимний забой скота), отгонять кусачих мошек, пока ветер несет песок в лицо, так что маска смерти к вечеру становится то ли серой, то ли бурой… К тому же он вовсе не так уж стар и мог бы бежать с боевым отрядом Тальта — но Тальт не согласился. Одноглазый ублюдок.
Камз достиг возраста, в котором добыча становится не роскошью, а необходимостью. Ему нужно оставить потомкам хорошее наследство — нельзя тратить последние годы пригодности здесь, так далеко от…
Гром?
Нет. Кони.
Он стоял на гребне холма, а впереди был холм повыше — наверное, нужно было забраться туда, однако он решил, что это слишком далеко. Прищурившись в том направлении, он увидел первых всадников.
Акрюнаи. Набег. «А, наконец-то мы сможем вдоволь проливать кровь!» — Он рявкнул, и три боевых пса помчались на стоянку. Камз издал клич и увидел, что и двое дозорных слева от него, и трое справа заметили врага, их псы бегут на стоянку — там сразу закипела деятельность…
Да, эти акрюнаи сделали ужасную ошибку.
Воин покрепче ухватил копье, видя, что один из всадников устремился прямиком на него. Отличная лошадь — будет первым трофеем дня.
Но тут на гребне позади редкой россыпи набежников появился частокол острых шлемов — словно ослепительная железная волна одолела холм; заблестели чешуйчатые доспехи — Камз непроизвольно отступил, совсем забыв о первом всаднике.
Он был многое повидавшим воином. Он смог мгновенно определить чисто врагов, пока они еще спускались с холма. Духи родные! Двадцать… нет, тридцать тысяч — и еще больше! Нужно…
Первая стрела впилась между шеей и правым плечом. Зашатавшись от удара, он сумел оправиться и поднять голову — только чтобы встретить вторую стрелу, огнем разорвавшую горло. Едва кровь оросила грудь, кусачие мошки устремились к нему со всех сторон.

* * *

Боевой Вождь Тальт привычно пощупал языком последний оставшийся во рту клык и уставился на далеких конных воинов. — Они уводят нас, ни один не оглянется, не вступит в битву! Мы в стране трусов!
— Значит, пора им это показать, — прорычал Бедит.
Тальт кивнул: — Твои слова звенят словно меч о край щита, старый друг. Акрюнаи скачут и прыгают получше антилоп; но их деревни не умеют летать, не так ли? Когда мы будем убивать их детей и насиловать девиц, сжигать хижины и резать мелких пони — вот тогда они вступят в бой!
— Или сбегут в ужасе, Вождь. Пытки их убивают быстро, мы видели. Они бесхребетники. — Он указал копьем: — Думаю, надо выбрать ту дорогу, ведь они явно уводят нас от деревни.
Тальт всматривался в далеких конников. Не более тридцати — они заметили их еще на заре, на дальнем холме. Тальт утомил своих воинов в попытках поймать врага. Несколько наугад пущенных стрел — вот и вся мера их смелости. Позор. Вождь оглянулся на воинов. Восемь сотен мужчин и женщин. Белые лица покрылись полосами пота, почти все сидят, сгорбившись, на солнцепеке. — Пока отдохнем, — сказал он.
— Я останусь здесь, — заявил Бедит, тоже садясь на корточки.
— Если двинутся, подай знак.
— Да, Вождь.
Тальт помедлил, прищурился на заволокшие юго-запад штормовые тучи. «Да, они приблизились».
Бедит проследил его взгляд. — Мы на их пути. Думаю, нас польет холодным дождем.
— Позаботься, чтобы все ушли с холма, когда тучи подойдут. И оставьте копья на земле.
Бедит кивнул, усмехнулся и постучал по костяному шлему: — Скажи это тем дуракам, что ездят со стальными пиками.
— Скажу. Хотя акрюнаи будут слишком заняты.
Бедит резко хохотнул.
Тальт повернулся и потрусил к воинам.

* * *

Инфалас, третья дочь Скипетра Иркулласа, пригнулась в седле.
Сзади Сегент потряс головой и сказал: — Думаю, все готово.
Она кивнула, хотя рассеянно. Девушка всю жизнь провела на равнинах, пережила самые буйные бури — помнится, однажды молния убила сразу сто бхедринов на склоне холма — но ни разу не видела таких туч. Конь под ней дрожал.
Сегент сипло вздохнул. — Думаю, времени хватит, если ударить сейчас. Давай побыстрее, перегоним бурю.
Миг подумав, Инфалас кивнула.
Сегент засмеялся и развернул коня, разрешая небольшому отряду вестовых скакать туда, где стояли — невидимые Баргастам — три крыла акрюнского войска: конные копейщики и стрелки, три сотни тяжелой конницы с топорами. Всего у него было три тысячи воинов. Подъехав близко, он сделал жест свободной рукой и с радостью увидел, что воинам явно не терпится атаковать врага.
Успехи Скипетра были основаны, в значительной степени, на умелом заимствовании лучших качеств армии Летера. Пехота, способная давить не переставая, стройность рядов… приверженный доктрине регулярных формирований, он тем не менее позволял подчиненным действовать на усмотрение, если того требует обстановка на поле битвы.
Заманивать Баргастов дальше и дальше, утомляя их — заводить прямо к поджидающей тяжелой пехоте, навязывать битву, в которой Белолицые вряд ли могут надеяться на победу… да, Инфалас многому научилась у отца.
Это будет день сладостной резни. Офицер снова засмеялся.
Инфалас сделала то, что было нужно. Теперь время Сегента. Они быстро разделаются с Баргастами — она снова оглянулась на штормовой фронт — да, все кончится быстро. Почернелые животы туч, виделось ей, почти скребут землю. Казалось, там начался пожар — однако она не могла различить пожирающего траву пламени — нет, как-то все необычно, зловеще выглядит. До туч еще более лиги, но они быстро приближаются.
Она одернула себя и подозвала своих разведчиков. — Мы найдем лучшую точку обзора, когда начнется бой — и если кому из Баргастов удастся вырваться, я пошлю в погоню вас. Вы хорошо поработали. Дураки истощены, ничего не подозревают; уже сейчас большое селение, оставленное ими за спиной, должно пылать от касания руки Скипетра.
Слова эти были встречены холодными ухмылками.
— Возможно, — добавила она, — мы сможем кое-кого взять в плен и вернуть им ужасы, столь бесчувственно сотворенные над нашими невинными сородичами.
Это порадовало подчиненных еще сильнее.

* * *

Бедит заметил, что один из всадников скрылся за гребнем холма — и ощутил смутную тревогу. Зачем еще ему уезжать, если не навстречу другому отряду, который прячется в низине? Хотя, с другой стороны, там может поджидать целая деревня, забитая до смерти перепуганными дураками.
Он не спеша выпрямился… и ощутил под ногами первые содрогания почвы.
Бедит повернулся лицом к буре. Глаза удивленно раскрылись. Громадные раздувшиеся тучи вдруг заклубились и начали подниматься. Стены падающей пыли или дождя заполняли пространство между тучами и землей, однако они не казались — как можно было бы ожидать — единым фронтом. Нет, это были бесчисленные стены, соединенные между собой под различными углами. Он смог увидеть и нечто похожее на белую пену, выбегающую из-под основания стен.
Град.
Но если так, то градины должны быть размером в кулак — или еще больше, иначе он не различил бы их на таком расстоянии. Подземный грохот уже сотрясал весь холм. Он снова поглядел на акрюнаев: они что есть сил мчались на него! Спасаются от града и молний! Он резко повернул голову, выкрикнув предостережение Тальту и остальным, подхватил копье и поспешил к отряду.
Едва он достиг рядов, как конники акрюнаев показались позади Баргастов, потом с обеих флангов. Они натягивали удила, формируя полумесяц окружения.
Выругавшись, Бедит развернулся к оставшемуся позади холму. Разведчики все еще маячили там, разъехавшись по сторонам, и на его глазах на гребень выходили шеренги вражеской пехоты. Пораженные крики Баргастов едва слышались сквозь громыхание бури.
Квадратные щиты, шипастые секиры, стальные шлемы с забралами и боковыми пластинами… Плотные шеренги начали спускаться с холма, за ними показывались все новые.
«Что ж, мы наконец получили битву, которой так хотели. Но это будет последняя битва». Он вызывающе завыл, ткнул копьем в сторону пехотинцев. — Нит’ритали! На пролом!

* * *

Инфалас задохнулась, выкатив глаза. Баргасты бросились на пехоту беспорядочной массой, побежали вверх по склону. Да, они больше и сильнее, но что такое сила против дисциплины? Их встретят стальные стены, их поразят стальные лезвия.
Она ждала, когда же они сломаются и отступят. Ряды акрюнаев начнут напирать, пока дикари не побегут — а когда они обратят спины, кавалерия польется с флангов, пуская стрелы, а на другом конце лощины копейщики поднимут оружие и двинутся навстречу разбегающимся Баргастам.
Никто не уйдет.
Гром, сверкание молний, ужасающий рокот… однако она не может оторвать глаз от наступающих Баргастов.
Они молотом врезались в строй Акрюна. Инфалас потрясенно закричала, когда первая шеренга словно пропала под напором обезумевших воинов — Баргастов. Засверкали, опускаясь, мечи. Щиты ломались пополам. В воздух взлетали куски разбитых шлемов. Три передние шеренги отшатнулись под ударом. Лязг и треск смешались с воплями и стонами. Она видела, как передняя линия легиона акрюнаев прогибается, а Баргасты все глубже вклиниваются в его середину. Еще мгновение — и легион расколется пополам.
Сегент должен сейчас видеть то же самое, как и ожидающие вступления в бой конники. По числу бойцов Баргасты уступают пехоте Акрюна, но их ярость ужасает. Темнота поглотила день, проблески молний с запада позволяли видеть лишь мгновенные сцены битвы, кипевшей уже со всех сторон. Стрелы раз за разом летят на Баргастов с флангов. Стремительно атакующие копейщики Сегента приближаются к ним с тыла — но Баргасты, кажется, равнодушны к этому, они бешено рвутся вперед.
Хотя… в этом есть смысл. Разбив легион Акрюна, Баргасты выбегут на свободу, тогда как набравшие скорость копейщики смешаются с рассыпавшимися пехотинцами. Воцарится хаос. Лучники в такой темноте уже не отличают своих от чужих. Будет потерян порядок, никто не станет выполнять приказы…
Она не верила своим глазам. Легион почти разделился надвое. Баргасты сформировали клин и входили все глубже.
Пройдя насквозь, не обнаружив врага перед собой, они развернутся и вновь поднимут оружие, контратакуя, истребляя разрозненных пехотинцев и смешавшихся конников.
Инфалас повернулась к разведчикам, которых при ней было тридцать и один. — За мной! — Она повела их вниз, набирая темп скачки, намереваясь оказаться прямо напротив трещины легиона.
— Когда покажутся Баргасты — мы атакуем! Поняли? Стреляйте, бейте саблями острие клина. Мы спутаем их, мы заставим их замедлить напор, мы свяжем их — даже мертвыми лошадьми и собственными телами, но свяжем!
Она заметила на востоке примерно треть крыла конных стрелков — они отвечают на угрозу, но они могут не успеть.
«Проклятие варварам!»
Инфалас, третья дочь Скипетра, встала в стременах, устремила взор на колеблющиеся ряды легиона. «Дети, ваша мама может не вернуться домой. Никогда не увидеть ваших лиц. Никогда…»
Внезапное сотрясение заставило коня заплясать. Земля взорвалась — она увидела, как тела кружатся в воздухе — фронт бури коснулся склона западного холма, перевалил гребень, словно проглотив его. Инфалас, пытавшаяся успокоить коня, в ужасе увидела, как вниз по склону валятся огромные валуны и куски утесов.
Нечто громадное и твердое виднелось в заполнившей полнеба туче. Его основание окружил движущийся вал камней, словно туча способна была прорезать саму землю. Лавина неслась по склону ревущей волной. Весь отряд лучников полностью исчез под потоком. Затем первый валун — размером много больше купеческого фургона — врезался в кипящую толпу акрюнаев и Баргастов. Он отскакивал и перевертывался, сбивая тела; кровавые ошметки взлетели над головами.
В тот же миг ударила молния. Нестерпимо яркие клинки прорезали темное бурлящее облако, прокладывая черные полосы по рядам копейщиков Сегента и среди сгрудившихся пехотинцев. Воздух наполнился горелой плотью — тела пылали не хуже факелов — мужчины, женщины, лошади — молнии перепархивали с одного куска железа на другой, формируя жуткую сеть огненного истребления. Плоть взрывалась, кровь закипала. Волосы сгорали как тростники…
Кто-то что-то вопил ей в ухо. Инфалас повернулась, махнула рукой…. нужно уходить. Подальше от шторма, подальше от бойни — нужно уходить. Нужно…
Оглушительно белый свет. Мучительная боль и …

* * *

Словно меч бога срезал холмы на той стороне долины, не пропустив ни одного гребня. Что-то неумолимое, огромное сдвинуло холмы в низину, погребая стоянку Змееловов под массами неузнаваемых обломков. Тут и там Тоол среди разбитых валунов мог различить остатки палаток и кожаных юрт, рваные клочья одежды, фетиши на веревочках, ремни, расщепленные концы шестов — недавно тут были и куски плоти, но от них остались лишь ломаные белые кости. Хуже всего Тоола ужасали клочья волос, сорванные воронами с черепов и разбросанные ныне ветром по всему склону.
Риггис встал рядом с онемевшим Бекелом, уставился на кошмарную сцену. Еще миг — и он содрогнулся всем мощным телом, сплюнул: — И это наш враг, Вождь Войны? Ба! Землетрясение! Мы будем воевать со скалами и черноземом, да? Рубить холмы? Исторгать кровь из рек? Ты привел нас сюда — на что надеясь? Что мы попросим увести народ подальше от сердитой земли? — Он выхватил саблю. — Хватит тратить время. Встать ко мне лицом, Онос Т’оолан — я оспариваю твое право вести Белолицых Баргастов!
Тоол вздохнул: — Пользуйся глазами, Риггис. Когда это землетрясение не оставляло трещин? Срезало вершины холмов, не касаясь оснований? Проводило три — или больше — борозд по дну долины? Эти борозды сходятся к лагерю Змееловов. — Он указал на северную сторону долины: — Когда это землетрясение заставляло Баргастов бежать и убивало их сотнями? Видишь ее, Риггис — эту дорогу из костей?
— Акрюнские налетчики воспользовались бедственным положением выживших. Ответишь на мой вызов, трус?
Тоол внимательно посмотрел на здоровенного воина. Еще нет тридцати. Пояс увешан трофеями. Он поглядел на остальных и сказал, возвышая голос: — Кто из вас оспорит Риггиса в праве быть Вождем Войны Белолицых?
— Он еще не Вождь, — зарычал Бекел.
Тоол кивнул: — Если я убью сейчас Риггиса, ты вынешь меч и бросишь мне вызов, Бекел? — Он оглядел остальных. — Многие ли из вас желают того же? Мы будем орошать землю кровью Баргастов, стоя на могиле Змееловов? Так вы решили почтить погибших Белолицых?
— Они не пойдут за тобой, — сверкнул глазами Риггис. — Пока ты не ответишь передо мной.
— А если я отвечу, Риггис — пойдут ли они за мной?
Смех воина — сенана был презрительным. — Я еще не могу говорить за всех …
— Но сказал.
— Не кидай бесполезные слова, Онос Т’оолан. — Воин пошире расставил ноги, приготовил тяжелый клинок. Зубы сверкнули в заплетенной косичками бороде.
— Будь Вождем Войны ты, Риггис, — продолжил Тоол (руки его спокойно висели по бокам), — убил бы ты лучшего воина всего лишь ради доказательства права на власть?
— Того, кто дерзнет бросить вызов — да!
— Тогда ты будешь править ради жажды власти, не ради блага народа.
— Мои лучшие воины, — ответил Риггис, — не нашли бы повода бросить мне вызов.
— Нашли бы, едва решились бы тебе возразить. Это тревожило бы тебя беспрестанно. Каждый раз, принимая решение, ты взвешивал бы риск — и вскоре окружил бы себя когортой лизоблюдов, приобретя подарками их верность, и уселся пауком в центре паутины, дергаясь при каждом дрожании шелка. Как смог бы ты доверять друзьям, зная, что купил их? Скоро ли ты стал бы колебаться от каждого мимолетного каприза своих людей? Внезапно столь желанная власть начинает казаться тюрьмой. Ты желаешь ублажить всех и оставляешь всех недовольными. Ты украдкой смотришь в глаза приближенных, гадая, стоит ли им верить, подозревая, что улыбки — только хитрые маски, думая, о чем они говорят за твоей спиной…
— Хватит! — проревел Риггис и бросился в атаку.
Кремневый меч словно по волшебству оказался в руках Тоола. Размытый промельк…
Риггис пошатнулся, упал на колено. Переломленная сабля тяжело упала наземь в четырех шагах от воина; кисть воина все еще сжимала рукоять. Он моргал, смотря себе на грудь, словно стараясь разглядеть нечто — а кровь все медленнее текла из обрубка руки. Уцелевшей рукой он зажимал длинный разрез в вареной коже нагрудника, из которого тоже обильно лилась кровь. Разрез приходился прямо над сердцем.
Он недоуменно поглядел на Тоола. Сел на корточки — и тут же упал, более не шевелясь.
Тоол обратился к Бекелу: — Желаешь стать Вождем Войны? Если так — принимай. Я складываю власть над Белыми Лицами. Отдаю тебе, — он поглядел на других воинов, — или любому из вас. Я стану трусом, которым вы желали меня видеть. За грядущее будет отвечать кто-то другой. Кто угодно, но не я. Больше не я. Это мои последние слова как Вождя. Я говорю вам: собирайте Белолицых Баргастов, собирайте кланы, идите к Летерийской империи. Ищите убежища. Смертельно опасный враг вернулся на равнины, древний враг. Вы вступили в войну, которую нельзя выиграть. Бросайте эту землю, спасайте народ. Или оставайтесь — и тогда Белые Лица погибнут. — Он провел мечом по траве и вставил в ножны под левым плечом. — Достойный воин умер. Сенан понес тяжелую утрату. Ошибка — моя. Теперь, Бекел, можешь подраться с другими за приз, и павшие не лягут грузом на мою совесть.
— Я не брошу тебе вызова, Онос Т’оолан, — облизнул сухие губы Бекел.
Тоол вздрогнул.
Наступившую тишину не спешил нарушить ни один из воинов.
«Проклятие тебе, Бекел. Я почти… освободился».
Бекел сказал: — Вождь Войны, я советую осмотреть тот конец долины, чтобы понять, какое оружие их сразило.
— Я уведу Баргастов с равнин.
— Кланы разделятся, Вождь.
— Они уже разделились.
— С тобой будет лишь Сенан.
— Будет ли?
Бекел пожал плечами: — Нет смысла в том, чтобы ты убил тысячу воинов Сенана. Нет смысла бросать тебе вызов — никогда не видел я меча, умеющего петь так быстро. Мы будем злиться на тебя, но мы пойдем следом.
— Даже если я вождь, не ищущий любимчиков, Бекел? Я не стану покупать вашу преданность.
— Наверное, это правильно, Онос Т’оолан. Тут ты… честен. Но не надо оставлять нас в невежестве. Прошу. Ты должен рассказать все, что знаешь о враге, убивающем камнями и грязью. Мы не глупцы, слепо сражающиеся с непобедимым…
— А как насчет пророчеств? — Тоол сухо улыбнулся, видя недовольную гримасу Бекела.
— Они всегда могут быть перетолкованы, Вождь Войны. Ты расскажешь нам?
Тоол указал на долину: — Разве она не красноречива без слов?
— Купи нашу преданность правдой, Онос Т’оолан. Подари нам верную меру.
«Да, вот так и нужно вести народ. Все иное вызовет подозрение. Любая иная дорога заведет в лабиринт лжи и цинизма». Миг спустя он кивнул: — Пойдем взглянем на погибших Змееловов.

* * *

Солнце низко висело над горизонтом, когда двух разведчиков доставили к Марелу Эбу, жарившему на костре конское мясо. Лазутчики были юными и он не знал их имен; однако написанное на лицах возбуждение пробудило его внимание. Он указал пальцем на одного: — Ты. Говори да побыстрее, я еще не поел.
— Боевой отряд Сенана, — сказал разведчик.
— Где?
— Мы с другом шли по следам Змееловов, Вождь. Они встали там, в низине за лигу отсюда.
— Много ли их?
— Сотня, не больше. Но, Вождь, есть еще кое-что…
— Не тяни!
— С ними Онос Т’оолан.
Марел Эб вскочил: — Уверен? Он взял с собой всего сотню? Дурак!
Его младшие братья подбежали в тревоге. Марел Эб оскалился: — Поднимайте воинов. Поедим на ходу.
— Ты уверен в том, что делаешь, Марел? — спросил один из братьев.
— Мы ударим, — зарычал вождь. — Во тьме. Убьем всех. Но убедись, чтобы знал каждый воин: не убивать Тоола. Раньте его, но не смертельно — если кто увлечется, я лично сдеру с него шкуру и поджарю на костре. Ну, быстрее. Сегодня нам улыбнулись боги!
Вождь племени Барахн вел четыре тысячи воинов в пожирающим просторы темпе. Один из разведчиков трусил в двадцати шагах впереди, находя след, а остальные разошлись по флангам. Луна еще не взошла, да и когда взойдет, будет тусклой, окруженной привычной пеленой. Однако нефритовые мазки на юге дают достаточно света, чтобы появились легкие тени. Отличное время для засады. Ни одно из племен не узнает истины. В конце концов, без Тоола и сотни лучших воинов Сенан превратится в племя-калеку, а Барахн взойдет на вершину власти. Марел Эб будет новым Вождем Войны всех Белолицых Баргастов. Разве каждый из воинов Барахна не заинтересован скрыть истину о произошедшем? Идеальная ситуация.
Армия Марела двигалась почти в полной тишине, ведь воины тщательно обвязали клинки и доспехи. Вскоре разведчик поспешил назад, к главной колонне. Марел Эб подал знак и воины остановились.
— Низина в сотне шагов впереди, Боевой Вождь. Огни горят. Там будут дозоры…
— Не лезь с советами, — буркнул Марел. Подозвал братьев. — Сагел, веди Костоломов к северу. Кашет, ты поведешь свою тысячу к югу. Оставайтесь в сотне шагов от дозоров, пригибайтесь к земле. Создайте строй полумесяца, по шесть рядов. Мы не сможем убить всех дозорных, так что полной неожиданности не получится. Однако у нас полное превосходство в числе. Я поведу две тысячи отсюда. Услышав мой клич, братья, вставайте и атакуйте. Никто не должен уйти — пусть пятьдесят бойцов идут в тылу, ловят вырвавшихся. Возможно, они станут отходить на запад. Будьте готовы развернуться и начать погоню. — Он перевел дыхание. — Слушайте хорошенько. Сегодня мы нарушим самый святой закон Белых Лиц — но нами движет необходимость. Онос Т’оолан предал Баргастов. Он лишил нас чести. Я же клянусь воссоединить кланы, повести к славе.
На него взирали суровые лица, однако Марел мог различить блеск в глазах. Они готовы идти за ним. — Эта ночь оставит на наших душах черные пятна, братья. Но мы проведем остаток жизней, очищая себя! Ну, вперед!

* * *

Онос Т’оолан сидел у гаснущего костра. Стоянка затихла, ибо правдивые его слова проникли в сердца подобно мерцающим языкам пламени.
Течение веков может усмирить самые великие народы; иллюзии мало-помалу улетают прочь. Гордость ценна, но трезвая истина ценнее. Даже там, на Генабакисе, Баргасты выступали с тщеславным видом, будто не понимали, что культура их близится к закату, что их выдавили на бесплодные пустоши, что фермы, а затем и города поднялись на священных прежде землях, на былых пастбищах и в местах богатой охоты. Будущее показывало им оскаленную маску более страшную и угрюмую, чем можно нарисовать любой белой краской. Когда Хамбралл Тавр увел их сюда, на этот материк, он отлично понимал: там на Генабакисе, их ждет вымирание под напором прогресса. Пророчества о подобном никогда не говорят. По сути своей они — прокламации эгоизма, они полнятся гордыней и смелыми обещаниями. Однако Хамбраллу Тавру удалось ловко исказить пару пророчеств — ради блага народа.
«Тем хуже, что он погиб. Я лучше встал бы рядом с ними, нежели вместо него. Я лучше…» — Дыхание Тоола прервалось, он вскинул голову. Вытянул руку ладонью вниз, внимая дрожи земной. Медленно сомкнул глаза. «Ах, Хетан… детишки… простите меня».
Имасс встал, повернулся к лежавшему рядом. — Бекел.
Воин начал озираться. — Вождь?
— Вытащи кинжал, Бекел. Иди ко мне.
Воин не сразу поднялся, извлек из ножен охотничий нож. Подошел ближе, все еще неуверенно озираясь.
«Мои воины… достаточно уже пролито крови». — Вонзи нож глубоко в мое сердце. Когда я упаду, начинай кричать как можно громче. Кричи так: «Тоол мертв! Онос Т’оолан лежит сраженный! Наш Вождь Войны убит!» Понял, Бекел?
Вытаращивший глаза воин медленно пятился от него. Остальные услышали слова и вставали.
Тоол подошел к Бекелу. — Скорее, Бекел — если ты ценишь свою жизнь и жизнь своих товарищей. Ты должен меня убить. Давай!
— Вождь! Я не стану…
Рука Тоола вылетела вперед, крепко схватила кулак Бекела.
Воин зашипел, пытаясь вырваться — но против силы Тоола он был беспомощен. Имасс подтащил его к себе. — Помни — кричи о моей смерти, это единственная ваша надежда…
Бекел попытался выпустить оружие, но широкая как лопата ладонь Тоола полностью скрыла его кулак, как отец может сжать руку ребенка. Вторая рука неумолимо подтягивала нож к груди.
Клинок коснулся кожаного нагрудника.
Всхлипнув, Бекел попробовал упасть на спину. Но пленившие его руки даже не дрогнули. Он попробовал встать на колени — и локоть с хрустом выскочил из сустава. Воин завыл от боли.
Замершие было на месте воины ринулись к нему. Однако Тоол не дал им времени. Вогнал клинок себе в грудь.
Внезапная ослепляющая боль. Отпустив руку Бекела, он пошатнулся. Опустил взор к увязшему в груди по рукоять кинжалу.
«Хетан, любовь моя, прости».
Вокруг раздавались крики ужаса и смущения. Стоявший на коленях Бекел поднял глаза, встретив взор Тоола.
Имасс не мог говорить, мог лишь умолять глазами: «Кричи о моей смерти! Возьмите меня духи! Кричи во всю мочь!» Он зашатался, не ощущая ног, и тяжело упал на спину.
Смерть… он успел забыть, как горек ее поцелуй. Так давно… так давно.
«Но я познал этот дар. Я ощутил легкими воздух — после столь долгого… после веков во прахе. Сладкий воздух любви… но теперь…»
Замаранные ночной тьмой, белые как кость лица склонились над ним.
«Черепа? Ах, братья мои… мы прах…
Прах и ничего более… но…»

* * *

Он слышал крики. В лагере Сенана поднялась тревога. Марел Эб выругался, встал и увидел, что дозорные убегают на стоянку.
— Проклятие богам! Мы должны напасть…
— Слушай! — крикнул разведчик. — Вождь… слушай, что они говорят…
— И что?
Но он и сам услышал. Глаза раскрывались всё шире. Может ли это быть правдой? Неужели сенаны взяли правосудие в собственные руки?
Разумеется! Они же Баргасты! Белые Лица! Он вскинул руки. — Барахны! Слышите слова вашего вождя? Оружие в ножны! Изменник убит! Онос Т’оолан мертв! Идемте вниз, встретимся как братья!
Ему ответили радостные голоса.
«Они должны были выдвинуть кого-то… они так легко не отдадут верховенство… возможно, мне все же придется пролить кровь этой ночью. Но никому не устоять. Я Марел Эб, убийца сотен.
Путь открыт.
Открыт».
Вождь Барахна повел воинов в низину.
Чтобы взять приз.

* * *

Хетан пробудилась среди ночи. Уставилась вверх. Широко раскрытые глаза не видели ничего, ибо их залили слезы. Воздух в юрте был спертым, тьма удушала тяжким саваном. «Муж мой, мне снилось бегство твоей души… мне показалось, она касается моих губ. Миг, всего миг — и ветер развеял ее.
Я слышала твой крик, муж.
Ох, что за ужасный сон, любимый мой.
А сейчас… я чувствую запах пыли. Гнилых мехов. Сухой привкус древней смерти».
Ее сердце стучало в груди похоронным барабаном — тяжко, глухо; с каждым глубоким вздохом сердце словно останавливалось. Этот вкус, этот запах. Она подняла руку, коснувшись губ. Ощутила на них какую-то грязь.
«О любимый, что случилось?
Что случилось… с мужем моим — с отцом моих детей — что случилось…»
Она хрипло вздохнула, изгоняя невидимый страх. «Что за ужасный сон».
В соседней комнатке тонко заскулил пес. Через мгновение их сын всхлипнул и заревел.
И она узнала истину. Жестокую истину.

* * *

Релата скорчилась в высокой траве, глядя на лежавшие вокруг далекого костра фигуры. За все время, пока она наблюдала за ними, никто не пошевелился. Но лошади дергались на привязи; даже с такого расстояния она чуяла их ужас — и ничего не понимала. Никого вокруг, никакой угрозы.
Как странно, что сестры беспробудно спят. Удивление медленно сменялось тревогой. Что-то не так.
Она оглянулась на оставленную в лощине лошадь. Животное кажется спокойным.
Взяв оружие, Релата встала и осторожно пошла вперед.
Хессанрала может быть упрямой юной дурой, но она знает свое дело не хуже любого воина Акраты — она уже должна была вскочить, расталкивая остальных быстрыми касаниями руки… даже от шелеста проскользнувшей между копытами змеи, от свиста ветра…
Нет, что-то явно не так.
За десять шагов она смогла учуять вонь желчи, вспоротых кишок, крови.
Во рту пересохло. Релата подобралась ближе. Они все мертвы. Она уже знает. Она не смогла их защитить… но почему?! Что за убийца способен подкрасться к пятерым воинам — Баргастам? Едва упала ночь, она подошла так близко, что смогла наблюдать, как они разбивают лагерь. Она видела, как протирают спины коней, видела, как все едят и пьют пиво из бурдюка Хессанралы. Они не поставили стражи, понадеявшись на чуткость стреноженных коней. Но Релата оставалась бдительной. Она заметила, когда кони впервые встревожились.
Среди запахов смерти был еще один, горький, почему-то напомнивший о змеях. Она внимательно смотрела на движения акрюнских коней — нет, они не отскакивают, ощущая змей в траве. Они крутят головами во всех направлениях, прижимают уши; глаза их вращаются…
Релата вошла в круг света. Давно зажженные кизяки горели долго и тускло, рассыпаясь кусочками мерцающих углей. В мутном свете она смогла разглядеть изломанные трупы, свежую кровь, блеск вскрытого мяса.
Не быстрые взмахи ножей. Нет, это раны от когтей громадного зверя. Медведь? Полосатый кот? Если так, он должен был утащить хотя бы одно тело… чтобы доесть. И почему не тронул лошадей? И как сама Релата ничего не увидела, почему ни одна из боевых подруг не вскрикнула перед смертью?
Животы вспороты, горла перерезаны, грудные клетки вскрыты — она видит концы разрубленных ребер. Когти острее мечей… или настоящие мечи? Она вдруг вспомнила, как на далеком континенте, прежней родине, видела больших неупокоенных двуногих ящеров. К’чайн Че’малле, молча строящиеся вокруг стен города по имени Коралл. Мечи на концах лап вместо ладоней — но нет, вот эти раны выглядят иначе. Что же пробудило воспоминания?
Релата не спеша вдохнула — глубоко, внимательно, ощущая оттенки запахов. Да, вонь. Хотя тогда, так давно… она было более… тухлой, с примесью мертвечины. Но вкус на кончике языка тот же.
Лошади присели и рассыпались, бешено налегая на привязи. Слабое дуновение ветра — свист крыльев… Релата бросилась наземь, перекатилась, стремясь попасть под ноги лошадям — все что угодно чтобы укрыться от нападающего с воздуха…
Хлопки, шипение кожи — она смотрела в ночь и смогла увидеть крылатый силуэт, пожравший искры звезд. Промельк — и все исчезло.
Копыта стучали, но лошади постепенно успокаивались.
Она услышала в голове смех — чужой смех, какой-то холодный, презрительный… он медленно затих, а потом пропали даже отзвуки.
Релата встала. Тварь улетела на северо-восток. Разумеется, за ней не проследишь, но по крайней мере направление ясно.
Она не смогла защитить сородичей. Но, может быть, она сможет отомстить.

* * *

Пустоши получили правильное имя… но Ливень уже это знает. Он нашел последний родник два дня назад; притороченный к седлу мех опустеет еще через день. Единственный выход — путешествовать по ночам, ведь наступила летняя жара; но его кобыла отощала, а впереди в тусклом лунном свете видны лишь залежи глины и россыпи битого камня.
В первую ночь после выхода через врата и прощания с Кафалом и Сеток он нашел развалины башни, похожие на гнилой зуб. Казалось, стены ее растаяли от бесконечной жары. Разрушение было столь полным, что не уцелели ни окна, ни резные фасады; на месте камня выступили структуры скелета, металлические кружева с переплетениями ржавой проволоки. Никогда Ливень не встречал ничего даже отдалено похожего, и суеверие заставило его поскорее ускакать подальше.
С тех пор он не видел ничего интересного, ничего, нарушающего монотонность выжженного пейзажа. Ни курганов, ни холмов, ни даже древних костяков миридов, родаров или загонов для овец, какие часто можно встретить в Овл’ане.
На заре он заметил впереди, прямо на тропе, бесформенную кучу, едва поднимающуюся над растрескавшимися камнями. Клочья меха… рваная гнилая кожа над узкими плечами. Тонкие серые волосы кажутся готовыми оторваться от черепа при первом дуновении ветерка. Тело обернуто полосами гнилой змеиной кожи. Существо сидит спиной к Ливню. Он подъехал ближе. Тело оставалось неподвижным, только волосы и куски одежды колыхались на ветру.
Труп? Судя по белесому черепу под остатками волос, это кажется возможным. Но кто оставил бы тело родича сидеть посреди этой безжизненной сковороды?
Когда фигура подала голос, лошадь Ливня дернулась, зафыркав. — Глупец. Он мне нужен.
Голос был скрипучим как песок, пустым как выточенная вихрями пещера. Он не мог понять, принадлежит голос мужчине или женщине.
Существо то ли вздохнуло, то ли что-то прошипело. Потом сказало яснее: — И что мне теперь делать?
Ливень с сомнением ответил: — Ты говоришь на моем языке. Ты овл? Нет, невозможно. Я последний… и твоя одежда…
— Значит, ответа у тебя нет. Я привыкла к разочарованиям. Удивление — вот эмоция, которой я не испытывала давным-давно. Похоже, я даже вкус его забыла. Иди же прочь. Мир и его нужды слишком велики для тебе подобных. Вот он, он, конечно, управился бы лучше — но он мертв. Я так… рассержена.
Ливень слез с лошади, взял водяной мех: — Ты, должно быть, хочешь пить, старушка.
— Да, горло мое пересохло, но ты ничем не поможешь.
— Есть вода…
— Она тебе нужнее. Хотя жест щедрый. Глупый, но почти все ваши поступки таковы.
Он обошел старуху, чтобы поглядеть ей в лицо — и нахмурился. Почти все лицо пряталось в тени выступающих надбровных дуг, но ему показалось, что оно сделано из бусин и нитей грубой шерсти. Он заметил тусклый проблеск зубов, и по телу пробежала дрожь. Ливень непроизвольно сотворил левой рукой защитный жест.
Скрежет смеха. — Ваши духи ветра и земли, воин — мои дети. Думаешь, твои чары сработают? Но постой… вот же оно. Между нами длинная нить общей крови. Может быть, глупо думать об этом, но если кто и заслужил звания дуры, так это я. Что же, позволю себе ответный… жест.
Существо встало, клацая костями и скрипя суставами. Ливень увидел вытянувшиеся бурдюки грудей, пятнистую гнилую кожу; впалое брюхо было покрыто резаными ранами — края ран высохли и вспучились, а в самих прорехах видна лишь непроницаемая тьма, словно женщина высохла изнутри так же, как снаружи.
Ливень облизал саднящие губы, с трудом проглотил комок в горле. Сказал дрожащим голосом: — Женщина, ты мертва?
— Жизнь и смерть — такая старая игра. А я слишком стара для игр. Знаешь ли, эти губы лобзали некогда Сына Тьмы. В дни молодости, в далеком отсюда мире — далеком, да, но вскоре ставшим слишком похожим на этот. Но есть ли толк в мрачных уроках? Мы видим и делаем, но мы ничего не знаем. — Сухая рука пренебрежительно дернулась. — Дурак вонзил нож в собственную грудь. Думает, что со всем покончил. Тоже ничего не знает. Видишь ли, я его не отпущу.
Непонятные слова все же чем-то напугали Ливня. Полупустой мех повис в руке, его малый вес казался насмешкой.
Голова поднялась, и Ливень понял, что под бровями скрывалась мертвая кожа, натянутая на мощные кости. Черные провалы глазниц, вечная усмешка. То, что показалось ему нитками и бусинами, было полосками плоти. Как будто некий зверь истерзал лицо старухи. — Тебе нужна вода. Лошади нужен корм. Иди за мной, я спасу ваши бесполезные жизни. А потом, если тебе повезет, найдется причина не убивать тебя.
Что-то сказало Ливню, что противоречить будет неблагоразумно. — Меня зовут Ливень, — сказал он.
— Я знаю твое имя. Одноглазый Глашатай просил за тебя. — Она фыркнула. — Как будто я славна милосердием.
— Одноглазый Глашатай?
— Мертвый Всадник, выходец из Пещер Худа. Он почти не может передохнуть в последнее время. Знамение, зловещее как крик вороны. Тук Младший вторгается даже в драгоценные мои сны. Грубиян.
— Он омрачает и мои сны, Старейшая…
— Не зови меня так. Неправильно. Называй меня по имени — Олар Этиль.
— Олар Этиль, он придет еще раз?
Она дернула головой, помолчала. — Как они скоро поймут, к горю своему, ответ звучит «да».

* * *

Солнце пролило луч на гротескную сцену. Баюкая поврежденную руку, Бекел стоял с полудюжиной других сенанов. За ними самозваный Вождь Войны Марел Эб призывал воинов к бдительности. Ночь тянулась долго. Воздух пропах вонью пролитого пива и дерьма. Барахны вставали неохотно, хохоча и жалуясь, что приходится прервать праздник.
Перед Бекелом лежала низменность, на которой они вчера разбивали лагерь. Ни одной палатки не осталось; молчаливые угрюмые сенаны ждали, когда можно будет идти назад. Им не хотелось становиться свитой нового вождя. Они сидели на земле и следили за барахнами.
Проснулись мухи. Вороны каркали над головами. Скоро им будет чем поживиться.
Тело Оноса Т’оолана было разорвано, куски разбросаны по земле. Кости его усердно расщепили, череп раздавили. Восемь барахнов пытались сломать кремневый меч, но не смогли. Наконец меч швырнули в костер вместе с одеждой и мехами Тоола. Когда все прогорело, десятки барахнов помочились на почерневший камень, надеясь, что он лопнет. Меч остался цел, но осквернение свершилось.
Глубоко в душе Бекела бушевал черный гнев, кислотой прожигая сердце. Но даже такой яд не смог растворить клубок вины, угнездившийся в самой сердцевине его существа. Он все еще чувствовал в ладони рукоять кинжала, словно проволочная оплетка клеймом прожгла кожу. Его тошнило.
— Его приспешники есть в нашем лагере, — едва слышно сказал воин сзади него. — Женщины Барахна, что вышли за сенанов. И другие. Жена и мать Столмена. Мы знаем, какая участь ждет Хетан… Марел Эб не позволит нам идти вперед. Он нам не верит.
— Да и с чего бы, Страль? — сказал Бекел.
— Будь нас больше, а их меньше…
— Знаю.
— Бекел, мы расскажем Вождю Войны? О том, что описывал Тоол?
— Нет.
— Тогда он поведет нас к смерти.
Бекел сверкнул глазами: — Не сенанов. — Он оглядел россыпь лиц, оценивая действие сказанных слов, и удовлетворенно кивнул. — Мы устраняемся.
— Идем в Летерийскую Империю, — сказал Страль. — По совету Тоола. Выторгуем место для поселения. Помиримся с акрюнаями.
— Да.
Они снова замолчали, невольно вновь взглянув на сцену убийства. Разорванный на части Вождь Войны, бесконечные знаки злобного святотатства. Унылое, позорное утро. Гнусная, проклятая земля. Вороны уже сели и прыгают, склевывая мелкие ошметки.
— Они изувечат ее и убьют потомство, — сказал Страль и сплюнул, избавляясь от горечи слов. — Вчера, Бекел, мы присоединились бы к ним. Каждый изнасиловал бы ее. Один из наших ножей коснулся бы мягких детских шей. А сейчас… посмотрите на нас. Пепел во рту, прах в сердце. Что произошло? Что он сделал с нами?
— Он показал нам бремя благородного мужа, Страль. Да, оно способно язвить.
— Он жестоко использовал тебя, Бекел.
Воин посмотрел на вздувшуюся руку, покачал головой: — Я его подвел. Я не понимал.
— Если ты его подвел, то и все мы тоже.
Бекел не сомневался, что это так. — Только подумайте, — пробормотал он. — Мы называли его трусом.
Перед ними и позади них плясали вороны.

* * *

Некоторые дороги легче потерять, чем другие. Многие идут в поисках будущего, а находят лишь прошлое. Другие ищут прошлое, чтобы сделать его новым — и понимают, что прошлое совсем не такое, каким они его воображали. Вы можете пойти на поиски друзей, а найти чужаков. Вы можете искать компании, а находить лишь жуткое одиночество.
Мало какие дороги дают вам возможность паломничества, сулят место, обретаемое в конце пути и, одновременно, в сердце.
Хотя верно и то, что некоторые дороги не имеют конца и паломничество оказывается бегством от спасения, и поднятый на плечи груз приходится нести назад, к месту исхода.
Капля за каплей кровь создала вытертые камни и грязь. Капля за каплей открывался путь на Дорогу Галлана. Ослабевшая и застывшая на краю лихорадки, Яни Товис, королева трясов, вела вперед толпу, тысячи обездоленных и заблудших дураков. Тени сгустились, став темнотой, а она все шла вперед.
Ее народ одолевал голод. Мучила жажда. Одуревший скот тупо ревел, спотыкался и падал замертво. Она забыла, что избрала древнюю тропу ради легкого пути, ради быстрого и скрытного прохода через просторы Летерийского королевства. Забыла, что должна покинуть тропу — а сейчас стало слишком поздно. Дорога стала не просто дорогой. Она стала рекой, течение всё усиливалось, крепко держа захваченных людей, и бег реки всё ускорялся, ускорялся… Она могла бы бороться — все они могли бы бороться — но в результате пришлось бы утонуть.
Капля за каплей она питала реку, и дорога несла их вперед.
«Мы идем домой. Хотела ли я этого? Хотела ли я узнать, что именно мы некогда покинули? Хотела ли я узнать истину, разрешить загадки нашего начала?
Не было ли это паломничеством? Переселением? И найдем ли мы спасение?»
Она даже не верит в такие вещи. Внезапное благословение, освобождение — всё это лишь мгновенная интоксикация, соблазнительная как наркотик. Ты начинаешь желать бегства от живого мира, он бледнеет в сравнении с миром воображенным, выцветает, лишается жизни и чуда.
Она не пророчица. Но им нужна пророчица. Она не святая. Но они молят ее о благословении. Ее путь не обещает привести к славе. Но они идут следом, не ведая сомнений. Ее кровь — не река, но как она течет!
Время стало бессмысленным словом. Здесь нет смены дня и ночи, нет зари и вечера. Тьма вокруг них, позади и впереди; тьма размножается в стылом воздухе, во рту вкус пепла, в носу свербит от вони жженого дерева и пыли треснувших камней. Как долго? Она не знает.
Но народ за ее спиной слабеет. Погибает.
«Где же дом? Лежит впереди. Где же дом? Остался далеко позади.
Где же дом? Он здесь, пустой и разграбленный, он ждет, чтобы его заполнили.
Где Галлан?
В конце дороги.
Что обещает Галлан? Дом. Я… я должна выстоять. Круг за кругом — безумие в повторах мысли, безумие. Неужели свет не вернется никогда? Что за шутка: спасение может таиться рядом, а мы слепы и не видим его.
Потому что мы верим… что должна быть дорога. Путешествие, испытание, место, которое нужно найти.
Мы верим в дорогу. Веря, мы строим ее, кладем камень за камнем, роняем каплю за каплей. Мы истекаем верой, и пока течет кровь, смыкается тьма…
Дорога в Галлан — не дорога. Некоторые дороги… вовсе не дороги. Галлан не обещал нам пути „отсюда — туда“. Он ведет нас в „тогда“. Тьма… тьма появляется изнутри… Она истина, а большинство истин даруют прозрение».
Она открыла глаза.
Сзади тысячи сухих глоток издали стонущее шипение. Тысячи звуков заглушили шум черной воды, бегущей в каменном русле, вырвались за край дороги, просочились между горелыми пнями на холмах, что обнаружились слева.
Яни Товис стояла на берегу, но не видела несущейся у самых сапог реки. Взгляд ее поднялся, зрение смогло приноровиться к рассеянному свету. Позволив увидеть молчаливые, темные руины большого города.
Город.
Харкенас.
Трясы пришли домой.
«Мы… мы дома?»
Воздух принадлежал могиле, заброшенному склепу.
Она могла видеть, она могла понять. Харкенас мертв.
Город мертв.
«Слепой Галлан — ты солгал нам».
Яни Товис завыла. Упала на колени, в леденящую воду реки Эрин. — Ты солгал! Солгал! — Слезы побежали по щекам. Соленые бусинки блестели, пропадая в мертвенной воде.
Капля за каплей.
Питая реку.
Йедан Дерриг послал коня вперед — копыта зазвенели по камням — и остановил, позволяя животному напиться. Рука его была перевязана. Он молча смотрел направо, на упавшую на колени, скорчившуюся сестру.
Мышцы нижней челюсти задвигались под бородой. Он выпрямил спину, вгляделся в далекие развалины.
Стяжка встала рядом. Ее моложавое лицо исказило потрясение. — Мы… шли… вот сюда?
— Слепой Галлан дал нам дорогу, — сказал Йедан Дерриг. — Но к чему может прикипеть душой слепец? К тому, что слаще всего его глазам. К последнему видению. Мы шли по дороге его памяти. — Чуть помедлив, он пожал плечами. — А чего ты ждала, ведьма, во имя Странника?
Его лошадь напилась. Подобрав поводья, он вывел животное на берег, развернул. — Сержанты! Солдатам отдохнуть. Мы пришли. Проследите, чтобы был разбит лагерь. — Он поглядел на ведьм. — Вы, перевяжите раны Полутьмы и покормите ее. Я скоро вернусь…
— Чо ты делаешь?
Йедан Дерриг долго смотрел на Стяжку… а потом вогнал каблуки в бока лошади и проскакал мимо, вдоль берега.
В тысяче шагов реку пересекал каменный мост, за ним начиналась солидная, широкая дорога к воротам. Он заметил, что под мостом скопился всяческий мусор, создав прочую плотину, и вода реки зашла в траншеи по края дороги.
Подъехав ближе, он понял, что большую часть мусора составляли искореженные куски металла и обрывки тросов.
Ему пришлось замедлиться, пробираясь через заилившиеся канавы. Наконец он выбрался на дорогу.
Копыта глухо стучали по комьям склизкой грязи. Ниже плотины река текла медленнее, чуть сужаясь и походя на рукотворный канал. По обоих берегам лежало еще больше непонятного мусора.
Выехав на дорогу, он устремил взор на башни ворот — однако странная, чуждая архитектура вызвала головокружение. Он посмотрел вправо, где высокие башни поднимались над низкими, расползшимися в ширину домами. Он не был уверен, но казалось, над верхушками башен поднимаются тонкие, рваные струйки дыма. Понаблюдав чуть дольше, Йедан решил: это порывистый ветер поднимает старый пепел из угасших очагов.
На дороге перед ним виделись куски ржавого металла, там и сям поблескивали драгоценные камни — некогда тут валялись трупы, но кости давно сгнили, став прахом.
Пестрый свет оставлял на стенах какие-то нездоровые отблески. Все камни, видел он, закопчены, толстая корка сажи лоснится подобно обсидиану.
Йедан Дерриг замер перед воротами. Путь был открыт — от дверей не осталось ничего, кроме бесформенных от ржавчины петель. Он видел за аркой широкую улицу. Пыль блестела на мостовой, словно каменный уголь.
— Вперед, коняга.
Принц Йедан Дерриг въехал в Харкенас.

КНИГА ТРЕТЬЯ
И будет танцевать лишь пыль

Во сны мои приходят мертвецы
а я рыбачу между странных хижин
на озере забытых поколений
веду беседы с членами семейств
они довольны полнотой судьбы
и я, их счастье видя, наслаждаюсь
подмигивают хитро мертвецы
не жаль гостям, что одиночкой снова
ворочаюсь в постели, пробудившись
глаза открылись, занавес упал
когда меня находят мертвецы
я вижу, что они повсюду скрыты
по времени без якоря блуждают
желаньями не гаснут никогда
жена лежит и слышит — я вздыхаю
перебивая звон колоколов
вопросы задает. Ей тихо лгу
молчу про жизни грустные пустоты
про дальний берег и про те дома
построенные ради мертвецов
однажды сам я к ней явлюсь во сне
но не скажу ни слова, только улыбнусь
пусть видит, как брожу по темным водам
ловлю форель. В одно мгновенье мы
по чудным странам вместе пронесемся
пока ее не сманит новый день
но мертвецы постигли, что рыбалка —
искусство ослепительной надежды
и вечного любовного томленья
я думаю, что боги дарят сны
благословляют реки томных грез
чтоб радовались мы, завидев наших
покойников; что мудро говорят
жрецы святые: «смерть — лишь сон, и мы
живем вовеки в снах живущих». Видел я
всех мертвецов своих в полетах ночи
и вот что вам скажу:
им хорошо.

«Песня о снах», Рыбак

Глава 13

Недавно пришли они в пустую землю и с горечью увидели шестерых волков, следящих за ними с края окоема. Они пригнали стадо коз и дюжину черных овец. Они не сочли, что волки уже имеют права на эти места, ведь в их понимании владеть и править может лишь человек. Звери же были рады вступить в борьбу за жизнь, поохотиться на легкую добычу: блеющие козы и крикливые овцы имеют мягкие горла, они не привыкли беспокоиться о безопасности. Звери еще не узнали обычаи двуногих захватчиков. На стадо нападали не только волки — зачастую они делились добычей с койотами и воронами, иногда грызлись за восхитительное угощение с косолапыми медведями.
Когда я набрел на пастухов, двери длинного дома, построенного на краю долины, украшали шесть волчьих черепов. Я, странствующий певец, знаю многое, мне не понадобилось расспрашивать — эта сказка передается любому человеку с молоком матери. Я не тратил слов, увидев на стенах меха медведей, шкуры антилоп и рога лосей. Не поднял брови, заметив в выгребной яме кучу бхедриньих костей, а на пастбище — трупы стервятников, отравленных ядовитой приманкой и брошенных койотам. Той ночью я пел иные баллады, сплетал новые сказания. Песни о героях и великих подвигах. Все были довольны, пиво у них оказалось неплохим, да и вареные бараньи ляжки вполне сносными.
Поэты подобны оборотням, они умеют влезать в шкуру мужчины и женщины, дитяти и зверя. Некоторые из них помечены тайными знаками, принадлежат к культу дикости. Той ночью я щедро поделился ядом; поутру никого живого не оставалось в доме, даже псы не лаяли. Я же сел и достал флейту, вновь созывая вольных зверей. Я защитил их права, ибо они не способны оказались противостоять натиску убийц.
Но умерьте негодующий ужас, друзья. Нет такого природного закона, который ставил бы жизнь человека выше жизни дикого зверя. А вы что, думали иначе?

Признания Менестреля Велтана (он же Певец-Безумец), обвиняемого по двумстам двадцати трем эпизодам одновременно

— Он явился к нам в личине правителя какой-то пограничной крепости — столь далекой, что никому не пришло на ум его заподозрить. Его манеры, суровый вид и односложная речь — всё соответствовало нашим ленивым представлениям о таких людях. Никто не стал бы отрицать, что в нем нечто есть — какое-то самообладание, редко встречаемое при дворе. Казалось, из глаз его на вас смотрят посаженные на цепь волки. Было в нем что-то дикое… да, жрицы просто сочились.
Но, как пришлось им узнать, семя его было весьма мощным. И принадлежало оно не Тисте Анди.
Сильхас Руин ткнул палкой в костер, пробуждая пламя. Искры полетели в темноту. Рад смотрел на лицо воителя, подобное лицу трупа. Оранжевые всполохи, казалось, на миг придали ему тень жизни.
Помолчав, Руин разогнул спину и продолжил: — Сила стягивалась к нему, как куски металла тянутся к магниту… и это казалось… естественным. Его пограничное происхождение сулило нейтралитет. Что же, вспоминая давние дела, можно сказать: Драконус действительно был нейтрален. Он готов был использовать любого Анди ради ублажения своих амбиций; но разве могли мы подозревать, что в сердце его желаний таилась… любовь?
Взгляд Рада сместился с лица Сильхаса Руина, за правое плечо Тисте Анди, к устрашающим нефритовым полосам в небе. Он попробовал придумать какой-нибудь ответ: что-то сухое, понимающее, даже циничное. Но что он знает о любви — такой, какую описывает Сильхас? Что он вообще знает об этом мире и любых других мирах?
— Консорт Матери Тьмы — однажды он предъявил права на такой титул, словно некогда потерял эту роль и вознамерился вернуть. — Белокожий воитель фыркнул, не отводя взора от пляшущего пламени. — Кто мы были, чтобы оспаривать его претензии? Дети давно перестали разговаривать с Матерью. Неважно. Какой сын не бросит вызов любовнику матери — новому любовнику, старому, какая разница? — Он поднял глаза, подарив Раду слабую улыбку. — Наверное, ты все же можешь кое-что понять. Ведь Удинаас не был первой любовью Менандоры.
Рад сам отвел глаза. — Не уверен, что там была замешана любовь.
— Может быть. Еще чая, Рад Элалле?
— Нет, спасибо. Крепкое зелье.
— Необходимое для грядущего путешествия.
Рад наморщил лоб: — Я не понимаю.
— Этой ночью мы отправимся в путь. Есть кое-что, что ты должен увидеть. Но я не хочу просто таскать тебя туда и сюда — я не желаю получить верного пса у ног, мне нужен товарищ, готовый встать рядом. Увидеть — получить понимание. Понимание тебе понадобится, чтобы решить.
— Решить?
— Выбрать, на какой стороне ты окажешься в будущей войне. И кое-что еще.
— Что же?
— Где встать и когда. Мать выбрала тебе в отцы смертного по веской причине, Рад. От такого союза часто появляется могучее потомство, получающее лучшие черты обоих родителей.
Рад уставился на растрескавшийся в огне камень. — Говоришь, что не хочешь видеть во мне безмозглого пса у ног, Сильхас Руин? Но если я в конце концов выберу не твою сторону? Что тогда? Что, если окажусь в стане врагов?
— Тогда один из нас умрет.
— Отец оставил меня на твое попечение — и вот как ты предашь его доверие?
Сильхас Руин оскалил зубы в мрачной ухмылке: — Рад Элалле, твой отец отдал тебя не из доверия. Он слишком хорошо меня знал, чтобы доверять. Считай это первым уроком. Он разделяет твою любовь к Имассам Убежища. Их мир — и все живое в нем — под угрозой уничтожения, и если мы проиграем войну…
— Старвальд Демелайн — но врата запечатаны…
— Не бывает идеальных печатей. Воля и желание грызут не хуже кислоты. Ну, может быть, более точное определение — алчность и амбиции. Вот что осаждает врата. — Руин поднял с костра закопченный котелок, вновь наполнив чашу Рада. — Пей. Мы сошли с пути. Я говорил о древних силах — твоих сородичах, если угодно. Среди них Элайнты. Был ли Драконус настоящим Элайнтом? Или кем-то другим? Все, что могу сказать — он некоторое время носил шкуру Тисте Анди. Возможно, ради насмешки, горького вызова нашей самовлюбленности — кто знает? Так или иначе, было неизбежным, что мой брат Аномандер встал на его пути — и возможности понять истину быстро оказались обрубленными. До сего дня, — добавил Руин, — я гадаю, не жалеет ли Аномандер об убийстве Драконуса.
Рад вздрогнул. Мысли его кружились. — Но Имассы… война…
— Я тебе говорю, — бросил Руин, и лицо выдало его раздражение. — Войны равнодушны к чувствам жертв. Невинность, вина — эти слова лишены значения. Обуздывай мысли и стой на своем. Я гадаю, жалеет ли Аномандер. Я знаю, что не жалеет. Драконус был холодным, холодным ублюдком — и когда пробудился Отец Свет, мы узнали правду об его ревности и его гневе. Консорт получил отставку — узрите черную злобу в горящих глазах! Говоря о старых временах, Рад Элалле, мы словно ощущаем их в своих руках и заново переживаем те палящие эмоции юности. Чтобы затем ощутить себя ветхими без меры. — Анди сплюнул в угли. — Вот почему поэты не испытывают голода, легко находя темы для песен, хотя мало кому удается разжиреть на такой пище.
— Я буду защищать Убежище, — стиснул кулаки Рад.
— Мы это знаем. Вот почему ты здесь.
— Но это бессмысленно! Я должен быть там, стоять перед вратами!
— Второй урок. Твой отец, может, и любит Имассов, но тебя любит сильнее.
Рад вскочил. — Я возвращаюсь…
— Нет. Сиди. Больше шансов их спасти выпадет, если ты пойдешь со мной.
— Как?
Сильхас Руин склонился и снова помешал угли. Взял их в ладони. Поднял. — Скажи, что ты видишь, Рад Элалле, Риад Элайс. Ты знаешь настоящее свое имя? Эти слова андийские. Знаешь их значение?
— Нет.
Сильхас Руин смотрел на покоящиеся в руках янтарные угли. — Вот это. Твое настоящее имя, Риад Элайс, значит «огненные длани». Мать твоя заглянула в душу сына и увидела всё. Она, может быть, любила тебя — но и боялась.
— Она умерла, потому что выбрала предательство.
— Она была верна крови Элайнтов — но в тебе есть также кровь отца, смертного, и я отлично его знаю, понимаю. Я научился уважать этого человека. Он первым понял предназначение девочки, ожидающую меня задачу — и он знал: я не рад крови, которая обагрит мои руки. Он решил не вставать на моем пути. Я так и не понял до конца, что случилось у врат — схватка с Тленом, бедняга Фир Сенгар, зря решивший защищать Скабандари — но всё это помогло осуществить участь Чашки. Она была семенем Азата, а семя должно найти щедрую почву. — Он уронил угли — уже остывшие — в костер. — Она еще юна. Ей нужно время, но, хотя мы готовы встать на пути грядущего хаоса, времени ей может не хватить. Имассы умрут. Твой отец умрет. — Он встал, глядя на Рада. — Мы уходим. Корабас ждет.
— Кто такой Корабас?
— Для этого нам нужно перетечь. Подойдет мертвый садок Каллора. Корабас — Элайнт, Риад. Отатараловая драконица. В разуме человека есть хаос — это дар смертным. Но помни: в твоих руках он может стать огнем.
— Даже в руках, названных Огненными?
Красные глаза Тисте Анди словно чуть притухли. — Мои предупреждения обдуманны.
— И зачем нам встречаться с Корабас?
Сильхас стряхнул пепел с ладоней. — Они освободят ее, и этого нам не остановить. Я хочу убедить тебя даже не пытаться.
Рад заметил, что кулаки его туго сжаты, так что заболели кости. — Ты дал мне слишком мало.
— Лучше, чем дать слишком много, Риад.
— Ты, как моя мать, боишься меня.
— Да.
— Между вами, тремя братьями, кто был самым честным?
Тисте Анди склонил голову набок и улыбнулся.
Вскоре два дракона поднялись во тьму — один блестящий словно золото, но и покрытый изменчивыми мутными пятнами, второй белый как кость, как труп в ночи — только два глаза светятся янтарным огнем.
Они взлетали все выше над Пустошами. Потом они исчезли из мира. Позади, в каменном гнезде тихо светился на ложе из углей костерок, поедая сам себя. Пока ничего не осталось.

* * *

Сендалат Друкорлат в последний раз тряхнула несчастного, да так, что слюна струями сорвалась с его губ. Затем швырнула на берег. Он вскочил, снова упал, поднялся и захромал прочь.
Вифал прокашлялся. — Сладчайшая моя, в последнее время ты какая-то несдержанная.
— Брось себе вызов, муж. Придумай, как улучшить мое настроение.
Он взглянул на мятущиеся волны, слизнул с губ соль. Нахты швыряли вслед жалкому беженцу ракушки и панцири крабов (впрочем, до бегущего мужчины не долетел ни один из снарядов). — Зато лошади наконец отдохнули.
— Их страдания только начинаются. Не могу точно сказать, что случилось, но, похоже, трясы скрылись через врата.
— Подозреваю, мы пойдем следом.
— Но перед уходом один из них пошел и перебил почти всех ведьм и ведунов. Тех самых людей, которых я хотела расспросить!
— Всегда можно уехать в Синюю Розу.
Она стояла, выпрямив спину и явственно дрожа. Вифал слышал как-то, что молния исходит из земли, а вовсе не с неба. Сендалат выглядела готовой воспламениться и расколоть тяжелые тучи над головой. Или проложить разрушительную дорогу среди жалких хижин и убогих лагерей беженцев, брошенных Яни Товис позади. Дурачье поставило рваные тенты и сложило лачуги из выброшенных на берег бревен почти у самой линии прибоя. Море все еще поднимается, вода уже залила постройки — но ни один не потрудился их перенести.
Хотя… куда же им пойти? Лес, насколько видели его глаза, превратился в черную пустошь горелых пеньков.
Прямо за Летерасом Сендалат прорубила проход в садок, который называла Рашаном, и они скакали по нему среди ужасающей темноты. Путь быстро стал монотонным — пока мир не начал разваливаться. Хаос, сказала она. Включения, сказала она. Что бы это ни значило. Лошади взбесились.
Они появились в нужном мире, на ведущем к морю склоне; копыта лошадей подняли облако пепла и золы. Жена разочарованно взвыла.
Что же, с тех пор она стала поспокойнее…
— Ты чего улыбаешься, во имя Худа?
Вифал потряс головой: — Улыбаюсь? Не я, милая.
— Слепой Галлан.
Это происходило все чаще и чаще. Непонятные заявления, незримые причины для раздражения и обжигающей ярости. «Прими истину, Вифал. Медовый месяц кончился».
— Привык всюду влезать, словно крапивное семя. Извергал из себя загадочную чепуху, поражая местный народ. Никогда не верь ностальгирующему старику — или старухе. В каждой их истории скрыта ненависть к нынешнему дню. Они делают прошлое — в своем понимании — каким-то магическим зельем. «Выпейте это, други, и вернитесь в старые времена, когда все шло как нельзя лучше». Ба! Если зелье сделает меня слепой, я лучше не буду пить. Я лучше раскрою надвое твой череп!
— Жена, а кто такой этот Галлан?
Она взвилась уставила на него палец: — Не думаешь ли, что я не жила до встречи с тобой? Ох, пожалейте бедного Галлана! А если он оставил за собой цепочку женщин — что же, простим печальное созданье. Вот оно как бывает, правда?
Вифал поскреб голову. «Да уж, если выходишь за Тисте Анди — в приданое получаешь сто тысяч лет истории». — Ладно, — сказал он осторожно. — Что делать будем?
Она указала на убежавшего островитянина: — Он не знает, были ли с трясами Нимандер и прочие. Там были тысячи людей, и он видел Яни Товис один раз, при высадке, и очень издалека. Но кто другой смог бы открыть врата? И держать открытыми для прохода десяти тысяч людей? Лишь кровь Анди открывает врата и лишь королевская кровь Анди способна их удержать! О Бездна! Наверное, они высосали кого-то досуха!
— Эта дорога, Сенд… куда она приведет?
— В никуда. О, я не должна была бросать Нимандера и его родню! Трясы не только слушали Слепого Галлана, они ему искренне верили! — Она подскочила и подняла руку, словно намереваясь ударить мужа.
Вифал сделал шаг назад.
— О боги, просто возьми лошадей!
Отходя, он смотрел — со странной завистью — на убегающего островитянина.
Вскоре они сели на лошадей, уложив тюки. Сендалат не двигалась, словно изучая воздух перед собой. Слева плескались волны, справа доносилась вонь сгоревшего леса. Нахты дрались за длинный тяжелый кусок дерева (наверное, он весил больше всех, вместе взятых). «Получится отменная дубина… для треклятого Тоблакая. Вогнать бронзовые ручки, оковать узловатую голову прочным железом. Побольше бронзовых заклепок, а может, шип или сразу три. На древко намотать проволоку, на другой конец приладить тяжелый противовес…»
— Зарастает, но ткань слаба. — Она вдруг взмахнула ножом: — Думаю, я сумею провести нас с тобой.
— Значит, в тебе кровь королей?
— Закрой зевало, или я помогу. Говорю, это огромная рана, едва залеченная. Фактически с одного края выглядит тоньше, что не очень-то хорошо. Они остаются на Дороге? Хотя бы это они должны знать. Вифал, слушай внимательно. Готовь оружие…
— Оружие? Какое оружие?
— Неверный выбор. Найди другое.
— Что?
— Глупость не годится. Вот у тебя на поясе киянка.
— Это кузнечный молот…
— А ты кузнец и, предположительно, умеешь с ним обращаться.
— Да, если жертва положит голову на наковальню!
— Вообще сражаться не можешь? Что ты за муж такой? Вы, мекросы — вы всегда отбивались от пиратов и так далее, ты сам рассказывал… — Глаза ее сузились. — Или это была большая жирная ложь, чтобы впечатлить новую женщину?
— Я не пользовался оружием уже десятки лет — я просто делал эти проклятые штуковины! И при чем я тут вообще? Сказала бы, что тебе нужен телохранитель — я нанялся бы матросом на первое судно в гавани Летераса!
— То есть бросил бы меня? Так и знала!
Он попытался выдрать себе волосы, но вовремя вспомнил, что их и так слишком мало осталось. «Боги! Ну почему жизнь может так разочаровывать!» — Ладно. — Он отстегнул молот. — Я готов.
— Помни, я уже раз умерла потому, что не всё знала об искусстве боя. Не хочу умереть во второй раз…
— Почему ты твердишь о сражениях и смерти? Это же просто врата? Кто, во имя Худа, ждет на той стороне?
— Не знаю, идиот! Просто будь готов!
— К чему?
— Ко всему!
Вифал вынул левую ногу из стремени, слез на замусоренный песок. Сендалат выкатила глаза: — Ты чего?
— Я иду отлить, а может, и всё другое сделать. Если мы лезем в заварушку, не хочу обмочить штаны, не хочу ерзать в мокром седле. Особенно когда за хвостом лошади будет бежать орда вопящих демонов. Кажется, мне до смерти осталось несколько мгновений. Надо быть чистым.
— Только кровь и кишки.
— Точно.
— Что за чушь. Как будто тебе будет не все равно.
Он пошел искать укромное местечко.
— Не сиди слишком долго! — заорала она вслед.
«Да, прошли те времена, когда я мог сидеть в свое удовольствие».
Он вернулся и полез в седло, однако Сендалат потребовала вымыть руки в море. Выполнив ее желание, он взял молот, смахнув с него песок, и сел на лошадь.
— Еще чего-нибудь хочешь? Побриться, может? Или сапоги почистить?
— Отличная идея. Но я…
Она зарычала и рубанула ножом по левой ладони. Воздух разрезала щель, края ее отливали красным — как и края раны на руке. — Скачи! — крикнула она, вгоняя стремена в бока лошади.
Вифал с руганью последовал за ней.
Они вырвались на ослепительную выжженную равнину. Дорога блестела, словно усыпанная битым стеклом.
Лошадь Сендалат завизжала, забила копытами, скакнув в сторону. Женщина чуть не перепилила ей шею поводьями. Животное Вифала издало странный хрип, а потом его голова внезапно исчезла — передние ноги разъехались — тошнотворный хруст…
Вифал мельком увидел бледную, слишком длинную руку, пролетевшую в том месте, где миг назад была лошадиная шея. Тут же брызнул фонтан крови, залив всаднику лицо, шею, руки. Он ослеп. Он как попало размахивал молотом. Наконец он весь перекосился, вылетел из седла и тяжело шлепнулся на грубую поверхность дороги. Куртка лопнула, вслед за ней лопнула кожа на груди. Дыхание сперло. Он смутно слышал, как молот падает рядом, кувыркается по земле.
Внезапно раздался звериный рев. Что-то громадное прошлось по его обнаженной плоти.
Дорога позади задрожала от свирепых ударов — спину омыло горячим — он чуть не оцарапал глаза, вытирая кровь. Он смог встать на четвереньки, кашляя и сплевывая рвоту.
Громовые удары не утихали. Сендалат присела рядом. — Вифал! Любовь моя! Ты ранен… ох, возьми меня Бездна! Слишком много крови… прости, мне так жаль! Любимый…
— Моя лошадь.
— Что?
Он сплюнул, очищая рот. — Кто-то отрубил голову лошади. Голой рукой!
— Что? Это кровь лошади? Ты цел? Даже не ранен? — Ласковая мгновение назад рука одним ударом перевернула его. — Даже не смей делать так еще раз!
Вифал еще раз сплюнул и встал, уставившись на Сендалат. — Хватит с меня. — Она открыла рот для отповеди, но он подскочил, грязным пальцем закрыв ей губы. — Будь я обычным человеком, забил бы тебя до бесчувствия прямо здесь — нет, не надо такого изумления. Я тебе не мишень для пинков. Не срывай на мне дурное настроение. Чуть больше уважения…
— Но ты даже не отбивался!
— Может, и нет. Как и ты. Я умею только делать вещи. И кое-что еще: я сам решу, когда с меня будет довольно. И должен сказать: этот миг ужасающе близок! — Он чуть отошел. — Но что, Худа ради, было… Боги подлые!
Это был крик изумления. Рядом с его мертвой лошадью топтались три здоровенных черных демона. Один держал дубину из мореного дерева, и она в его неуклюжих руках казалась не толще обычной палки. Он лупил дубиной по изломанному, изувеченному телу. Остальные двое внимательно следили за взмахами, словно оценивая сокрушительный эффект. Дорогу запачкала синеватая кровь и другие трудно опознаваемые выбросы из трупа их жертвы.
Сендалат тихо сказала: — Твои нахты… Джагуты вечно любят пошутить. Ха, ха. Это был Форкрул Ассейл. Кажется, трясы подняли тут тревогу. Возможно, они уже мертвы, а этот возвращался по следу, намереваясь покончить с пришельцами — или выйти за врата, чтобы убить всех и каждого на берегу. Но вместо этого он напоролся на нас и твоих демонов — Венетов.
Вифал вытер кровь с лица. — Я, гм… я начинаю видеть сходство — они что, были зачарованы?
— В некотором роде. Я подозреваю, что они были в магических цепях. Это Солтейкены… или Д’айверс. Так или иначе, этот мир вызывает возврат первоначального облика — или наоборот, кто тут поймет, чем они были в самом начале.
— Так при чем тут Джагуты?
— Они сотворили нахтов. Или я так предполагаю — маг Обо из Малаза, кажется, был в этом уверен. Разумеется, если он прав, они сумели сделать то, что никому не удавалось — нашли способ сковать дикую силу Солтейкенов и Д’айверсов. А теперь, супруг, почисти себя, возьми другую лошадь. Здесь надолго оставаться нельзя. Мы поедем по дороге, убедимся в гибели трясов и вернемся назад. — Она помолчала. — Даже с твоими Венетами мы будем в опасности — где один Форкрул Ассейл, там могут оказаться и другие.
Демоны — Венеты явно решили, что с Форкрул Ассейлом покончено; они пробежали несколько шагов, потом сгрудились, изучая ущерб, причиненный их единственному оружию.
«Боги, они все те же глупые нахты. Только больше.
Что за ужасная мысль».
— Вифал.
Он снова обернулся к ней.
— Прости.
Вифал пожал плечами: — Все будет хорошо, Сенд, если ты не будешь видеть во мне того, кем я не являюсь.
— Я могла считать их несносными, но теперь я боюсь за Нимандера, Аранату, Десру и прочих. Я так боюсь за них.
Он поморщился покачал головой: — Думаю, Сенд, ты их недооцениваешь. «И да простит дух Фаэд всех нас за это».
— Надеюсь.
Он пошел снимать седло. Помедлил, похлопал по забрызганной кровью шее. — Надо было тебе хотя бы имя дать. Ты заслужила.

* * *

Ее разум был свободен. Он мог скользить между завалившими равнину острыми глыбами кварца, над безжизненной землей. Мог проникать под твердую как камень глину, туда, где прячутся от яростной жары бриллианты, рубины и опалы. Все сокровища этой страны. И глубже — в крошащийся мозг обернутых иссохшим мясом костей, в охваченные лихорадкой миры кипящей крови. В последние мгновения она могла повисать позади горячих, сверкающих глаз — последний взгляд на окружающий мир всегда горяч, ах, что за чудные пейзажи! — и говорить «прощай». Она успела понять: такой взгляд не свойственен лишь старикам, хотя, возможно, только им и должен принадлежать. Нет — здесь, в тощей, медленной, скользкой змее маяки вспыхивают в глазах детей.
Но она могла и улетать подальше от всего этого. Взвиваться выше и еще выше, лететь на волосистых спинках плащовок, на кончиках крыльев ворон и грифов. Смотреть вниз, круг за кругом, на еле ползущего, умирающего червя, на красную опаленную струну, по которой мучительно проходят волны движения — нити пищи, узлы обещаний, бесчисленные волоски спасения — видеть, как отваливаются куски и крошки, остаются позади — и спускаться ниже, все ниже, чтобы есть, рвать тугую кожу, гасить огни глаз.
Ее разум был свободен. Волен делать красоту из полчища прекрасных, ужасных слов. Она могла плавать в холодных волнах потерь, выныривать на сверкающую поверхность и уходить в полуночные глубины, куда медленно опускаются сломанные мысли, где дно украшено длинными, сложными сказаниями.
Сказаниями, да, сказаниями о павших.
В этом месте нет боли. Несвязанная воля не помнит о саднящих суставах, о корке мушек на рваных губах; не видит израненных, почерневших ног. Она вольна летать и петь с голодным ветром, и довольство кажется самой естественной и прирожденной вещью, истинным состоянием бытия. Заботы уменьшаются, грядущее не грозит переменами, легко поверить, что как было, так и всегда будет.
Она может быть здесь взрослой, опрыскивать водой милые цветочки, погружать пальцы в фонтаны грез, поворачивать плотинами реки и сводить леса. Заполнять озера и пруды ядовитым мусором. Осквернять воздух горьким дымом. И ничто никогда не изменится, а если изменится, перемены никогда не коснутся ее, такой взрослой, не помешают идеальному времяпрепровождению, полному мелких экстравагантностей и снисходительности к себе. Ну разве не чуден мир взрослых?
А если костистая змея их детей блуждает ныне, умирая посреди стеклянной пустыни — что из того? Взрослым все равно. Даже любителям посочувствовать, встречающимся среди них — их забота имеет четко очерченные границы, всего в нескольких шагах от себя, любимых. Эти границы охраняются стражей, защищены толстыми стенами и зубчатыми башнями, и снаружи их — мучительное жертвоприношение, а внутри — комфорт и удобство. Взрослые знают, как защититься, знают, о чем можно думать, а о чем лучше не думать — и чем меньше они думают, тем им лучше.
Даже слова — особенно слова — не могут пробиться сквозь стены, не могут перелететь через башни. Слова отскакивают от упрямой тупости, безмозглой тупости, ужасающей, поражающей тупости. Против остекленевшего взгляда слова бессильны.
Ее разум может свободно наслаждаться взрослостью, отлично понимая, что на деле она взрослой не станет. Но это ее личная забота, скромная, не особо экстравагантная, не особо извинительная, но ее личная. То есть она ей распоряжается как хочет.
Она гадала, чем могут в эти дни распоряжаться взрослые. Ну, кроме убийственного наследия. Великие изобретения покрылись слоем песка и пыли. Гордые монументы не интересуют даже пауков, дворцы стали пустыми как пещеры, изображающие бессмертие скульптуры скалят черепа, гобелены славных побед кормят моль. Ах, что за дерзкое, веселое наследство.
Паря высоко, среди плащовок, стервятников и стай Осколков, она была свободна. Глядя вниз, она видела беспорядочные рисунки, начертанные на обширной глади стекла. Древние дороги, улицы, поля, ставшие едва заметными пятнами. Битое стекло — вот все, что осталось от причастившейся чудных даров, а ныне никому не известной цивилизации.
В голове змеи и перед ней мелькает тонкий раздвоенный язычок — Рутт и девочка у него на руках, Хельд.
Она могла бы спуститься, ударить словно истина, сотрясая крошечную скорченную форму в руках-прутиках Рутта, заставив ее открыть сияющие глаза, узреть славную панораму гнилой одежды и полос солнечного света, ощутить пылающий жар груди Рутта. Предсмертные видения — вот что будет означать солнечное сияние. Ничего больше.
Слова хранят магию бездыханных. Но взрослые всегда успевают отвернуться.
В их головах нет места для змеи умирающих детей и для детей-героев.
— Так много павших, — сказала она Седдику, который запоминает все. — Я могла бы их перечислить. Могла вы вставить в книгу длиной в десять тысяч страниц. И люди ее прочитали бы — но лишь в пределах личных границ, а пределы у них очень тесные. Всего в несколько шагов шириной. В несколько шагов.
Седдик, который запоминает все, кивнул: — Один долгий вопль ужаса, Баделле. В десять тысяч страниц длиной. Никто его не услышит.
— Точно, — согласилась она. — Никто ее не услышит.
— Но ты все равно ее напишешь, да?
— Я Баделле, и все, что у меня есть — слова.
— И пусть слова застрянут в их глотках, — сказал всё запоминающий Седдик.
Ее разум был свободен. Свободен выдумывать разговоры. Свободен вставлять острые куски кварца в детей, бредущих за бесчисленностью ее «я». Свободен пленять свет и складывать его в душе, пока не сольются все цвета, став одним, таким ярким, чтобы ослепить всех и каждого.
Последним цветом мира. Смотрите, как ярко он пылает: вот что можно увидать в глазах умирающих детей.
— Баделле, твоя доверчивость чрезмерна. Они не станут слушать, они не захотят узнать.
— Ну разве не удобная позиция?
— Баделле, ты все еще чувствуешь себя свободной?
— Седдик, чувствую. Свободнее чем когда-либо.
— Рутт несет Хельд. И он донесет ее.
— Да, Седдик.
— Он доставит ее в руки взрослых.
— Да, Седдик.
Последний цвет мира. Видите, как ярко он пылает в глазах умирающих детей. Вы сможете увидеть его один раз, а потом отвернетесь.
— И я отвернусь, Баделле, когда стану взрослым. Но не сейчас.
— Да, Седдик, не сейчас.
— Когда покончу со всем этим.
— Да, Седдик, когда покончишь со всем этим.
— И свобода окончится, Баделле.
— Да, Седдик, когда кончится свобода.

* * *

Келиз снилось место, в котором она никогда не была. Сверху низкий полог серых вздувшихся туч, таких, какие показываются над равнинами Элана в сезон первых снегов. Ветер завывает — холодный как лед, но сухой словно в ледяном склепе. За краем тайги поднимаются корявые деревца, похожие на руки скелетов; тут и там она может видеть провалы, и в них завязли десятки четвероногих зверей, умерших и замороженных; стонущий ветер треплет косматые шкуры, иней выпал на кривых бивнях и окружил пустые дыры глаз.
Мифы Элана так описывают преисподнюю смерти, а также далекое прошлое, место начала, в котором жар жизни впервые разогнал кусачий мороз. Мир начался во тьме, лишенной тепла. Он пробудился во времени подобно углю, замерцал янтарным светом… но в конце все станет таким же, каким было до начала. Да, то прошлое, которое она видит, принадлежит также будущему. Давняя эра или эра грядущая, но это мир без жизни.
Но она здесь не одна.
Десятка два существ сидят на тощих конях в сотне шагов от нее, на гребне холма. Они облачены в черные плащи, они в шлемах и доспехах; они, кажется, следят за ней, поджидают ее. Но Келиз застыла от ужаса, словно увязнув по колено в мерзлой грязи.
Она носит тонкую куртку, рваную и подгнившую, и холод рукой самого Жнеца сдавил ее со всех сторон. Она не может пошевелиться в непреклонной длани. Да и не хочет. Она хотела бы повелеть чужакам уйти, хотела бы закричать на них, высвободить магию, заставить их разлететься вверх тормашками. Изгнать их навеки. Но у нее нет на это сил. Келиз ощущает себя здесь такой же бесполезной, как и родном мире. Пустой сосуд, жаждущий наполниться смелым одиночеством героя.
Ветер овевал зловещие фигуры. Пошел наконец снег, белыми осколками льда прорывая пелену облаков.
Всадники пошевелились. Лошади подняли головы. Поскакали вниз по склону, стуча копытами по твердой земле.
Келиз сгорбилась, обняв себя руками. Покрытые инеем всадники были все ближе, и она смогла различить лица под ободками и змееподобными носовыми пластинами шлемов — смертельно бледные, в бескровных порезах. На их кольчугах одинаковые туники — форма, поняла она, знак принадлежности к некоей иноземной армии — серые и алые, покрытые замерзшей кровью. Один весь в татуировках, украшен амулетами — когти, перья и бусины — огромен и похож на варвара. Может, даже не людского рода. А вот остальные одной с ней расы, она уверена.
Они натянули удила прямо перед ней; что-то заставило Келиз во все глаза уставиться на одного — седая борода под коркой инея, серые глаза в глубоких впадинах орбит, напомнившие немигающие глаза птицы, холодные, хищные, лишенные и следа сочувствия. Когда он заговорил на языке эланцев, дыхание не вырвалось изо рта. — Время вашего Жнеца подошло к концу. Смерть изменила свой лик…
— Ты никогда не был приветливым, — пробасил коренастый круглолицый солдат справа от него.
— Не надо, Колотун, — бросил другой всадник, однорукий, сгорбившийся от груза лет. — Ты даже еще не стал частью этого мира. Мы ждем, но такова уж природа снов и видений — они равнодушны к десяткам тысяч шагов безупречной жизни, не говоря уж о миллионах бесполезных шагов. Учись терпению, целитель.
— Когда один уходит, — продолжал бородач, — мы встаем на смену.
— На время войны, — прорычал варвар. Он явно решил заплести в косички все пряди спутанной гривы своего мертвого коня.
— Сама жизнь есть война, война обреченная, — возразил бородач. — Не думай, Ходунок, что мы скоро уйдем на покой.
— Он был богом! — крикнул пятый солдат, сверкнув зубами над иссиня- черной раздвоенной бородой. — А мы всего лишь компания погрызенных жизнью морпехов!
Ходунок засмеялся. — Видишь, как высоко ты забрался, Клетка? Хотя бы голову назад получил — я помню, как мы тебя хоронили под Черным Псом. Полночи голову искали, да так и не нашли.
— Жабы съели, — предположил кто-то из солдат. Все захохотали, даже Клетка.
Келиз увидела, что седобородый солдат слабо улыбается — и улыбка преобразила его лицо. Серые глаза, казалось, готовы без колебаний вместить горести всего мира. Он подался вперед, и седло заскрипело. — Да, мы не боги, и мы не стараемся заменить любителя прятать голову под гнилым капюшоном. Мы Сжигатели Мостов, и мы поставлены у врат Худа — последний дозор…
— И давно ли мы согласились? — выпучив глаза, спросил Колотун.
— Еще успеем. Но я о том, что мы Сжигатели — и, ради всех подлых богов, нам даже в смерти не дозволено проявлять неподчинение. Вы удивлены, что мы все еще отдаем честь? Все еще выполняем приказы? Все еще маршируем при любой самой мерзкой погоде? — Он сверкнул глазами направо и налево, но показной гнев умерялся ухмылкой на сухих губах. — Видит Худ, мы так и делаем.
Келиз не смогла сдержаться: — Чего вам нужно от меня?
Серые глаза вновь посмотрели на нее: — Дестриант, твой титул требует содействия таким, как мы. Мы замещаем Худа — твоего Жнеца. Ты увидела нас как Стражу Врат, но мы не только стражи. Мы являемся — или скоро станем — новыми судьями, и будем служить сколь угодно долго. Среди нас есть кулаки, окованные сталью ратные рукавицы сурового насилия. И целители, и маги. Ассасины и разведчики, саперы и конные лучники, копейщики и следопыты. Трусы и смелые, упорные воины. — Он криво усмехнулся. — Мы находим самых неожиданных… союзников. И во всех обличьях мы превзойдем Жнеца. Мы не далеки. Не равнодушны. В отличие от Худа, мы помним, каково быть живым. Мы помним каждый миг желания, отчаянной нужды, отчаяния, когда все стоны не встречают и капли сочувствия, когда униженные мольбы не порождают милости. Мы здесь, Дестриант. Когда не останется иного выбора, взывай к нам.
Ледяной мир, казалось, зашатался, и вокруг Келиз разлилось тепло. Благословенное… да, это благословение тепла. Она задохнулась, глядя на безымянного солдата, и слезы потекли из глаз. — Это… совсем не так я воображала смерть.
— Да. И даю тебе вот что. Мы Сжигатели Мостов. Мы выстоим. Но не потому, что мы превосходим всех людей, а потому, Дестриант, что мы не равнодушны. А теперь ответь нам, Келиз, Дестриант Эмпеласа Укорененного: достаточно ли нас будет?
«А сколько достаточно? Нет не все так просто? Обдумай ответ, женщина. Он заслужил хотя бы это». — Естественное дело для человека — бояться смерти, — начала она.
— Верно.
— Так и должно быть, — пробурчал Клетка. — Мерзкое дело. Погляди на эту компанию — хотел бы избавиться от уродливых псов, да не могу. Те, что остаются позади, женщина… они ждут тебя.
— Но не судят, — добавил седобородый.
Однорукий кивнул: — Только не ожидай, что они оставят дурные привычки. Смотри, вот Клетка все так же кисло улыбается. Все как прежде — я имею в виду, мертвецы остаются прежними. И никак иначе.
Келиз не знала этих людей, но уже сроднилась с ними больше, чем с любыми живыми. — Я поистине становлюсь Дестриантом, — удивленно сказала она. — Я больше не чувствую себя такой… одинокой. Думаю, я все еще боюсь смерти, но не так как прежде. Когда-то я заигрывала с самоубийством — но это навсегда оставлено позади. Я не готова приветствовать конец жизни. Я последняя из Элана. Мой народ ждет меня, ему не важно, приду я сейчас или через сто лет. Для них всё едино.
Мертвецы — мои мертвецы — извинят меня.
Насколько возможно. Настолько, сколько времени мне потребуется.
Солдат натянул поводья. — Ты отыщешь Смертного Меча и Надежного Щита, Келиз. На убивающий холод должно отвечать огнем. Придет такой миг, когда тебе не нужно будет следовать за К’чайн Че’малле. Ты должна будешь повести их. В твоей лжи будет последняя их надежда на выживание.
— Но стоят ли они выживания?
— Не тебе судить.
— Нет… нет, простите. Они такие… чуждые…
— Как и ты им.
— Разумеется. Простите.
Тепло уходило, снова пошел снег.
Всадники поворачивали мертвых лошадей.
Она следила, как они уезжают, как пропадают в мятущейся белизне.
«Белизна, о, как она жжет глаза, как требует…»
Келиз открыла глаза, чуть не ослепнув от солнечного света. «Какой странный сон я видела. Но я все еще вижу их лица. Каждого. Вижу варвара с подпиленными зубами. Вижу кривящегося Клетку, восхищаюсь им, потому что он может смеяться над собой. И того, кого называли Колотуном, целителя — да, он поистине целитель. Как и однорукий.
И тот, с глазами сокола, мой железный пророк. Я даже не узнала его имени. Сжигатель Мостов — что за странное имя для солдата, но… такое уместное там, у пропасти между живым и умершим Стражи смерти. Лица людей вместо оскаленного черепа Жнеца. О, что за мысль!
Что за облегчение!»
Она утерла глаза, сев прямее. Хлынул поток воспоминаний. Дыхание ее прервалось; она обернулась, чтобы поглядеть на К’чайн Че’малле. Сег’Черок, Руток, Ганф Мач… «О, благословите нас духи!»
Да, она уже не увидит Кор’Турана, надежного и непроницаемого Охотника К’эл. Место рядом с Рутоком вопиет пустотой, кричит об отсутствии. К’чайн Че’малле мертв. Он вышел на разведку далеко на запад, они не видели его, но все ощутили внезапно завязавшуюся схватку. Рычание Кор’Турана заполнило их черепа, и его гнев, и его безрассудная смелость — и его боль. Она непроизвольно задрожала, охваченная горькими воспоминаниями. «Он умер. Мы не смогли увидеть его убийц. Наш крылатый Ассасин пропал. Не был ли это Гу’Ралл? Кор’Туран совершил преступление? Он сбежал от нас, и Ассасин его покарал? Нет, Кор’Туран не сбежал. Он бился, он погиб, защищая наши спины.
Враги обнаружили нас. Они знают: мы рядом. Они хотят нас найти».
Он потерла лицо, с трудом, хрипло вздохнув. Эхо ужасной гибели Кор’Турана все еще наполняло ее разум, иссушало чувства. А день только начался.
К’чайн Че’малле стояли, молча смотря на нее. Этим утром не будет горячего завтрака. Они несли ее почти всю ночь, она уснула в лапах Ганф Мач, словно утомленное дитя. Теперь она гадала, почему они положили ее на землю, почему не бегут. Она ощутила: их нервозное возбуждение ушло, уступая место чувству грядущего несчастья, чувству ожидающей поиск неудачи. Они громадны и сильны, но она видела — они стали ранимыми, они не способны справиться с задачей.
Там, сзади, таятся существа более страшные. Они повалили Охотника К’эл за два десятка ударов сердца.
Она встала, и душу ее заполнила новая уверенность — дар снов. Хотя сны могут оказаться всего лишь играми воображения, лживыми утешениями — но они дают ей нечто прочное, и слабость словно бы опадает с нее иссохшей скорлупой. Обращенный на трех К’чайн Че’малле взор стал суровым.
— Если они найдут нас, значит, найдут. Мы не можем бежать от… от призраков. Не можем и верить в защиту Гу’Ралла. Итак, идем на юг. Прямиком, как копье. Ганф Мач, позволь ехать на твоей спине. Это будет долгий день — нам столь многое, столь многое нужно оставить за спиной. — Келиз взглянула на Рутока. — Брат, я намерена почить Кор’Турана — как и все мы — сделав наш поиск успешным.
Охотник К’эл не сводил с нее холодных, немигающих глаз рептилии.
Сег’Черок и Ганф Мач последние дни редко разговаривали в ее разуме, и голоса их звучали далекими, плохо различимыми. Она не думала, что причина в них. «Я погружаюсь в себя. Мир сужается… но откуда я знаю? Какая часть меня способна понять меру происходящего?
Неважно. Мы должны это сделать.
Пора».

* * *

Сег’Черок видел, как Ганф Мач заставляет тело измениться под нужды Дестрианта. Тяжелые пряные запахи выползли из ее ноздрей, ветвями повисая в воздухе, и донесли до Охотника все подробности последних мучений Кор’Турана.
Когда охотник стал жертвой, он оказался способным лишь на вызывающий рык, на примитивные угрожающие позы; тело его впитывало удары, стараясь выдержать как можно дольше, пока душа внутри сумеет если не убежать, то хотя бы понять. Узнать. Узнать, что иногда даже охотник должен ощущать страх. Будь сколь угодно могучим, сколь угодно совершенным, высокоразвитым — рано или поздно тебя найдут силы, которых не побороть, от которых не уйти. Превосходство — иллюзия. Недолго же она протянула.
Этот урок клеймом впаян в воспоминания любого К’чайн Че’малле. Его горький вкус отдает пылью Пустошей и земель к востоку, великой равнины, на которой некогда стояли большие города и слышалось дыхание сотен тысяч К’чайн Че’малле. Теперь там остались лишь расплавленные обломки и раздавленные кости; ветры ищут, но ничего не находят, и потому обречены на вечные скитания.
Кор’Туран был молод. Единственное преступление Охотника К’эл. Он не принимал глупых решений. Он не стал жертвой излишней дерзости и чувства собственной неуязвимости. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Его гибель стала такой потерей… Пусть Дестриант говорит благородные слова, являя неожиданную, непредвиденную уверенность и смелость — но и Сег’Черок, и Ганф Мач понимают: искание провалилось. Вряд ли им суждено дожить до вечера.
Сег’Черок отвел взгляд от Ганф Мач, страдавшей при трансформации. Густое масло капало с ее шкуры, словно струйки крови.
Гу’Ралл пропал, возможно, погиб. Все попытки коснуться его мыслей неудачны. Разумеется, Ассасин способен экранировать разум — но зачем бы ему? Нет, двух защитников больше нет. А крошечная женщина стоит, на лице выражение, которое Сег’Черок научился считать вызывающим; глаза устремлены на южный горизонт, как будто одна ее воля способна призвать к жизни несравненных Смертного Щита и Надежного Меча. Смело. И… неожиданно. Дары Матроны уходят от этой женщины, но она сумела найти источники силы внутри себя.
Только напрасно. Все они умрут, и очень скоро. Разодранные, изломанные тела останутся лежать тут, потерянные, и никто уже не узнает, какие великие дерзания ими двигали.
Сег’Черок пошевелил головой, втягивая воздух, и уловил слабый запах врагов. Близко. Всё ближе. Чешую омочили масла тревоги. Он изучил горизонты и застыл, глядя на запад, туда, где пал Кор’Туран.
Руток сделал то же; даже голова Ганф Мач повернулась.
Дестриант заметила их внезапное оживление. Оскалила зубы. — Стражи, — сказала она. — Похоже, нам нужна ваша помощь и не когда-либо в будущем, а сейчас. Кого вы сможете прислать? Кто среди вас решится встретиться с врагом, которого мои спутники боятся даже показать мне?
Сег’Черок не понимал, о чем она бормочет. К кому обращается. Это безумие Матроны, или сама Келиз обезумела?
Чуть не шатаясь от страха, Дестриант пошла к Ганф Мач, а та помогла женщине влезть в уродливое «седло» позади лопаток.
Сег’Черок посмотрела на Рутока. «Охотник. Задержи их».
Руток раскрыл пасть так широко, что затрещали суставы, и соединил острия клинков. Они мелодично звякнули. Взмахнув хвостом, оставив на почве густые капли масла, Охотник К’эл пустился бежать, низко, как при атаке, наклонив голову. На запад.
— Что он делает? — крикнула Келиз. — Отзови его, Сег’Черок!
Но он и Ганф Мач тоже побежали бок о бок; когтистые лапы все быстрее толкали их вперед, пока земля не стала размытым пятном внизу. На юг.
Дестриант вопила — маска решимости упала с ее лица, обнажая полное понимание всего предстоящего им ужаса. Крошечные кулачки стучали по плечам Ганф Мач; на миг показалось, что Келиз спрыгнет со спины Единой Дочери — но скорость была слишком высокой, риск сломать руки, ноги или даже шею поборол ее импульс, заставив крепче ухватиться за шею Ганф Мач.
Они преодолели треть лиги, когда в черепах взорвалось дикое шипение Рутока, кислотой плеснуло озверение внезапно вспыхнувшей схватки. Лезвия находили цель, от силы ударов сотрясались кости. Ужасный хрустящий звук — и кровь хлынула из тела Охотника К’эл. Раздирающий вопль, неверные шаги, мучительная боль… недоумение, онемение… под Рутоком подкосились ноги… Затрещали ребра. Он упал на землю, завертелся — острые камни прорвали мягкую шкуру живота.
Но Руток еще не сдался. Смерти придется немного подождать.
Он перекатился, извернулся, ударяя клинками. Концы оружия задевали доспехи, прорубали их, глубоко впивались в плоть.
Хлынула слизь и кровь, обжигая глаза Рутока — внезапный образ, жестокий в полной своей ясности — опускается тяжелая секира, заполняя поле зрения слева… Белая вспышка.
Смерть заставила оставшихся К’чайн Че’малле пошатнуться. Миг, другой — неукротимая воля помогла им собраться. Шкуры блестели горем, воняли боевыми маслами.
Дестриант плакала, роняя своё масло — жидкое, соленое, единственное, которым обладает. Она заставила Сег’Черока устыдиться. Стала ли его шкура скользкой от горя, когда он убил Красную Маску? Нет, не стала. Горькой от разочарования, вот и всё. Но тем сильнее он гордился тогда суровостью своего суда. Они с Ганф Мач стали свидетелями того, как люди убивали друг друга. Огонь битвы ярился со всех сторон. Было ясно: людская жизнь невысоко ценится — даже среди самих людей. Если мир кишит сотнями миллионов ортенов, есть ли потеря в гибели десятка тысяч?
Но это хрупкое, чуждое им существо рыдает. По Рутоку.
Он мог бы мгновенно развернуться. Сделать то же, что сделал Руток. Хотя не совсем то же. Мало пользы в попытках убить. Калечить — вот более ценная тактика. Он ранил бы как можно большее число врагов, чтобы немногие могли преследовать Ганф Мач и Дестрианта.
Он мог бы использовать умения, которых Руток не обрел и уже никогда не обретет. Сег’Черок уступает Солдату Ве’Гат, но удивить врага способен.
— Ганф Мач.
«Да, любимый».
Сег’Черок лязгнул лезвиями.
— Нет! — завопила Келиз. — Не оставляй нас! Сег’Черок — я запрещаю!
— Дестриант. Я преуспею там, где не справился Руток. Моя жизнь купит вам день, может, два дня. Постарайтесь использовать их.
— Стой! Я молилась! Ты что, не понимаешь? Они сказали, что ответят!
— Не знаю о чем ты говоришь, Дестриант. Слушай внимательно. Гнездо Ацил умрет. Матрона обречена, как и все в Укорененном. Ганф Мач несет мое семя. Она станет новой Матроной. Найди же Смертного Меча и Надежного Щита. Вы трое станете Часовыми Дж’ан Ганф Мач, пока она не сумеет родить собственных.
Ганф Мач освободит вас.
Это не ваша война. Это не твой конец — только наш.
— Стой!
Сег’Черок решил поговорить с ней еще раз, хотя ему было все труднее. Хотел сказать, что восхищен ей. Что верит в нее — и сам поражается, что испытывает подобное чувство к человеку. Люди — слабые создания, слишком мелкие, чтобы вмещать хоть какой- нибудь дар, но он…
Фигуры далеко впереди. Не враг. Не потомство матрон. И — понял вдруг Сег’Черок — не люди.
Стоят, готовят разнообразное оружие.
Всего их четырнадцать. Подробности стали различимы, когда Сег’Черок и Ганф Мач подбежали ближе. Тощие даже в почерневших, покореженных доспехах. Странные шлемы с ниспадающими, выступающими у подбородков боковыми пластинами. Рваные черные кольчуги. Толстые, покрытые пятнами и прорехами плащи, когда-то окрашенные в ярко-желтые оттенки, отороченные серебристым мехом.
Сег’Черок увидел, что семеро чужаков держат в скрытых перчатками руках длинные узкие мечи синеватой стали с полукруглыми гардами и резные щиты. Двое других вооружены тяжелыми топорами, а круглые их щиты обшиты рваными шкурами. У троих окованные железом копья с широкими наконечниками; двое остальных приготовили пращи.
Их окружает, ползет вниз с бугорка, на котором они встали, сверкающий на камнях и земле иней.
Неверие поразило Сег’Черока словно удар молота.
«Это невозможно. Это же… беспрецедентно. Невозможно. Что привело сюда чужаков? Они враги или союзники? Нет союзниками они быть не могут.
Ведь всем известно: Джагуты всегда остаются в стороне».
— Вот! — указала пальцем Келиз. — Я молилась! Вот — бегите к ним, скорее! Стража Врат!
— Дестриант. Услышь меня. Эти нам не помогут. Они ничего не сделают.
— Ошибаешься!
— Дестриант. Это Джагуты. Они…
… невозможно…
Однако Ганф Мач изменила направление бега, спеша к поджидающим воинам. Сег’Черок побежал следом, все еще недоумевая, не понимая…
И тут они с Ганф Мач уловили идущую от Джагутов, вырывающуюся из ледяного круга вонь.
— Дестриант, берегись! Это неупокоенные мертвецы!
— Я знаю, кто они такие, — бросила Келиз. — Стой, Ганф Мач — хватит отступать — давай, стой здесь и не двигайся. — Она спрыгнула со спины Дочери.
— Дестриант, у нас нет времени…
— Есть. Скажите, много ли преследователей? Скажите мне!
— Каста. Пятьдесят бойцов. Ну, сейчас сорок девять. У четверых есть кеп’рахи, магическое оружие. Ими командует Венец — они движутся как одно целое.
Женщина поглядела на северо-восток. — И далеко?
— Твои глаза скоро их увидят. Они… верхом.
— На ком?
Сег’Черок мог послать ей образ, но она вряд ли сумела бы воспринять его сейчас. Она закрыта, она закрывается все сильнее. — Искусственные… ноги. Как у нас. Не устают.
Он видел, что Дестриант пытается усвоить сведения. Потом она повернулась к Джагутам. — Стражи. Я думала увидеть… знакомые лица.
Один из копьеносцев ступил вперед. — Худ не станет нас ждать.
— Если бы ждал, — согласилась женщина с мечом, — призвал бы.
— Он решил не рисковать, — ответил первый Джагут, — зная, что мы вряд ли согласимся.
— Худ дурно использовал нашу свободную волю, — блеснула покрытыми инеем клыками женщина, — на первом сковывании. Он знал достаточно, чтобы отвернуться от нас на другом. — Скрытый железом палец уставился на Дестрианта: — Вместо этого он использовал вас, дети Имассов. Сделав одного злейшим из врагов. Но мы ему не сочувствуем.
— Никакого снисхождения, — сказал копьеносец.
— Никакой симпатии, — бросил один из носящих пращи.
— Он будет стоять в одиночестве, — прохрипел меченосец. — Как истый Джагут.
Сег’Черок повернулся, ибо уловил на северо-западе блеск металла. «Уже скоро».
Меченосец продолжал: — Человек, ты в странной компании. Они ничему тебя не научат, эти К’чайн Че’малле. Их проклятие — повторять старые ошибки, снова и снова, пока не уничтожат себя и всех вокруг. Им нечем тебя одарить.
— Кажется, — сказала Келиз Эланская, — мы, люди, уже успели научиться у них всему, даже против их воли.
Клацающий смех четырнадцати Джагутов леденил кровь.
Носящий топор сказал: — Бегите. Вашим загонщикам будет оказана честь, они встретятся с последними солдатами единственной армии Джагутов.
— Мы пали последними, — прорычал кто-то.
— Если доведется встретить Худа, — сказал меченосец, — напомни ему, что его солдаты никогда не отступали. Даже в миг его предательства. Мы никогда не отступали.
Снова смех.
Бледная, трепещущая Келиз вернулась с Ганф Мач. — Уходим. Пусть они разбираются.
Сег’Черок медлил. — Их слишком мало, Дестриант. Я остаюсь сними.
Четырнадцать пар мертвых холодных глаз обратились к Охотнику К’эл. Меченосец сказал с улыбкой: — Нас достаточно. Кеп’рахи никогда не оказывались особенно действенными против Омтозе Феллака. Хотя ты можешь оставаться. Мы рады свидетелю, ибо мы дерзкий народ. — Зловещая улыбка стала шире. — Почти такой же дерзкий, как вы, К’чайн Че’малле.
— Думаю, — сказал копьеносец, — он… ощутил смирение.
Его товарищ пожал плечами: — Сумерки видов порождают смирение. Словно старуха вспомнила вдруг, что так и осталась девой. Слишком поздно для чего бы то ни было. Не впечатляет. — Меченосец попытался сплюнуть, но не смог и тихо выругался.
— Сег’Черок, — позвала Дестриант с широкой спины Ганф Мач, — не умирай здесь. Понимаешь? Ты мне еще нужен. Следи, если хочешь. Узри, что будет, а потом вернись к нам.
— Ладно, Келиз Эланская.
Охотник К’эл смотрел, как любимая увозит женщину вдаль.
Потрепанные доспехи захрустели, залязгали. Джагутские воители готовились к битве, расходясь по гребню холмика. Воздух все громче потрескивал вокруг них.
Сег’Черок сказал: — Гордые солдаты, не бойтесь, что они пройдут мимо. Они не пропускают никого, кого могут убить, ничего, что можно разрушить.
— Мы множество раз наблюдали ваши безумства, — ответила женщина с мечом. — В грядущей схватке нас ничто не удивит. — Она посмотрела на товарищей. — Разве Искар Джарак не достойный вождь?
— Достойный, — ответил хриплый хор.
— А что он сказал, посылая нас сюда?
И тринадцать Джагутов ответили: — Думайте, что это Т’лан Имассы.
Последние выжившие из армии Джагутов, полегшей до последнего бойца, снова захохотали. Хохот клацал, катясь навстречу касте, звучал во время всей жестокой, ошеломляющей битвы.
Сег’Черок следил с расстояния в сто шагов; он чувствовал, как покрывающее шкуру масло густеет под морозными вздохами Омтозе Феллака, когда древний Оплот Льда дрожал под ударами кеп’рахов и отвечал, взрывая плоть, разбрасывая мерзлые куски тел. В гуще колдовского пожарища железо беседовало с железом на старейшем из языков.
Сег’Черок следил. И слушал. Когда он услышал и увидел достаточно, он выполнил приказ Дестрианта. Оставил битву за спиной. Зная итог, чувствуя все более глубокое и язвящее смирение.
«Джагуты. Мы разделили с вами этот мир, но мы никогда не видели в вас врагов. Джагуты, Т’лан Имассы никогда не понимали: некоторые народы слишком благородны, чтобы враждовать. Но тогда… наверное, именно благородство и приводило их в ярость.
Искар Джарак, ты, командующий ими… что ты за птица? Откуда ты узнал? Хотелось бы услышать ответы от тебя самого. Как ты узнал, какие именно слова нужно сказать солдатам?»
Сег’Черок никогда не забыл бы этого смеха. Звук впаялся в его шкуру; он плыл в завитках души, невесомо танцевал среди тяжких соков облегчения и удивления. «Что за всепонимающее ликование, и сухое и сладкое, что за жестокий, ошеломляющий звук.
Я слышал смех мертвых».
Он знал, что будет носиться на этом смехе весь остаток жизни. Смех будет его поддерживать. Придавать сил.
«Теперь я понял, Келиз Эланская, отчего так сияли сегодня твои глаза».
Позади него тряслась земля. А песня смеха всё звучала и звучала.

* * *

Раздутые стволы сегментированных деревьев вздымались над вязкой трясиной; они были такими пухлыми, что Грибу подумалось: сейчас лопнут и выпустят… что? Он понятия не имел, однако явившиеся — к счастью, вдалеке — твари будут такими жуткими, что до конца дней видеть ему во снах одни кошмары. Он смахнул присосавшегося к колену комара и еще ниже согнул спину, залезая в заросли кустов.
Жужжание и гудение насекомых, ленивое шлепанье воды о болотистый берег, ровное далекое дыхание чего-то огромного — каждый свистящий выдох длится и… длится. Гриб слизнул пот с губ. — Большое, — шепнул он.
Вставшая рядом на колени Синн поймала черную пиявку и позволила ей присосаться к кончику пальца обеими ртами. Вытянула палец, любуясь растущей склизкой гадиной. Хотя росла та скорее в толщину.
— Это ящерица.
— Дракон.
— Драконы не дышат. По крайней мере как мы дышим. Вот почему они могут странствовать между мирами. Нет, это ящерица.
— Мы потеряли путь…
— А тут и не было никакого пути, Гриб. Был след, и мы все еще на нем.
— Пустыня мне нравилась больше.
— Времена меняются, — сказала она и ухмыльнулась. — Это была шутка, между прочим.
— Не уловил.
Синн скорчила рожу. — Время не меняется, Гриб, только вещи во времени.
— И что бы это значило?
— Этот след, разумеется. Мы как бы идем по следу чужой жизни, очень длинной жизни. — Она махнула свободной рукой. — Всё это… появляется форма, но в конце остается лишь месиво — в том конце, откуда мы начали.
— Так мы идем назад во времени?
— Нет. Это ведь было бы неправильное направление, а?
— Сними эту тварь с пальца, пока она тебя досуха не высосала.
Она вытянула руку и Гриб сорвал пиявку, что оказалось совсем не приятным делом. Круглые ранки начали кровоточить. Гриб отшвырнул тварь подальше.
— Думаешь, он учует?
— Кто он?
— Ящер. Мою кровь.
— Боги подлые!
Ее глаза сияли. — Не нравится это место? Воздух — разве он не пьянит тебя? Мы вернулись в эпоху, когда все было сырым, неоформленным. А может, наоборот — мы вышли из сырого времени. Хотя, думаю, здесь ты можешь просидеть десять тысяч лет и ничего не изменится, совсем ничего. Давным-давно время текло медленнее.
— Вроде ты сказала…
— Ладно, перемены текли медленнее. Так, что живые существа ничего не замечали. Они знали то, что знали: что перемен не бывает.
Гриб подумал, что немой она была лучше, но придержал слова. Нечто заворочалось в болоте; глаза Гриба широко раскрылись, когда он сообразил, что уровень болота поднялся на целый локоть. Что бы там ни сидело, оно переместило чертовски много воды. — Идет, — сказал он. — Синн! Надо уходить отсюда…
— Если мы по-настоящему живем не здесь, — продолжила она размышлять, — откуда же мы могли прийти, если не отсюда? Ты не можешь просто сказать: «О, мы прошли через врата», потому что основной вопрос только отодвинется…
Дыхание стихло.
— Идет!
— Но ты можешь разводить лошадей и замечать, как они меняются. Более длинные ноги, иная поступь. Так пустынный волк становится охотничьим псом — на это нужно не так уж много времени. Неужели кто-то вывел нас, сделал такими, какие мы есть?
— Если так, — прошипел Гриб — мог бы вложить в нас побольше мозгов! — Он схватил ее за руку, поднял.
Она смеялась на бегу.
Позади вода словно взорвалась, громадные челюсти щелкнули, поймав пустой воздух. Раздался сиплый рев, задрожала земля.
Гриб не оглядывался — он и так слышал, как чудовищный ящер плещется, ломится сквозь траву. Он все ближе.
И тут Синн вырвала руку.
Подошвы Гриба поскользнулись на мокрой глине. Вращаясь, он мельком заметил Синн, вставшую перед ящером размером с квонскую галеру — усеянные зубами длиной в кинжал челюсти раскрываются все шире…
Появился огонь. Вспышка ослепила Гриба, заставила упасть — стена жары ударила в спину. Он встал на колени. Пошел дождь — нет, град — нет, ливень из кусков плоти, костей и кожи. Моргая, вздыхая, он медленно поднял голову.
Перед Синн разверзся дымящийся кратер.
Он встал на ноги, неуверенно поковылял к ней. Яма была в двадцать шагов шириной, а глубиной в рост взрослого человека. Мутная вода булькала, заполняя провал. В воде дергались извивались остатки ящериного хвоста. Гриб едва произнес пересохшими губами: — Насладилась, Синн?
— Все это не реально.
— А по мне, на редкость реально!
Она фыркнула: — Это лишь память.
— Чья?
— Может, моя. — Она дернула плечом. — Может, твоя. Нечто так глубоко похоронено в нас, что мы никогда не узнали бы, не окажись здесь.
— Бессмыслица.
Синн подняла руки. Та, палец на которой кровоточил, казалась обугленной. — Моя кровь, — шепнула она, — в огне.

* * *

Они обогнули болото. Стая чешуйчатых длиннорылых ящеров следила издали, крутя шеями. Они были больше бхедринов, но с такими же пустыми коровьими глазами. Крошечные крылатые ящерицы скакали по их спинам, выкусывая клещей и блох.
За болотом земля пошла кверху; ее украшали деревья с прыщавыми стволами, увенчанные коронами змеевидных листьев. Явного пути вокруг необычного леса не было, и они пошли напрямик. Под влажным пологом летали насекомые с блестящими крыльями, почва была усеяна жабами, способными без труда проглотить кулак человека. Они не были настроены уступать дорогу, и Гриб ступал осторожно, тогда как Синн пинала их босыми ногами, хохоча при каждом тяжелом шлепке.
Земля выровнялась, лес стал гуще. Сомкнулась полутьма, словно под саваном. — Это было ошибкой, — промычал Гриб.
— Это?
— Всё это. Дом Азата, портал — Кенеб должен сейчас страдать от беспокойства. Нечестно вот так уходить, никому ничего не сказав. Знай я, что искать то, что ты ищешь, так долго — сказал бы «нет» без раздумий. — Он посмотрел на девушку. — Ты же с самого начала знала, так?
— Мы идем по следу — мы не можем его бросить. И мне нужен союзник. Кто-то, защищающий спину.
— Чем? Дурацким обеденным ножом, что у меня на поясе?
Син скривилась: — Расскажи меня правду. Откуда ты явился?
— Я был найденышем в Собачьей Упряжке. Меня спас имперский историк Дюкер. Подхватил около аренских ворот и передал в руки капитана Кенеба.
— И ты всё это помнишь?
— Еще бы.
Ее глаза требовательно взирали на мальчика: — Ты помнишь путь в Собачьей Упряжке?
Он кивнул: — Мы шли и бежали. Мы были испуганы, голодали и мучились от жажды. Я даже помню, как разок видел Колтейна, хотя все, что могу сейчас припомнить — вороньи перья. — Хотя бы, — бросил он запальчиво, — я не видел его смерти.
— Из какого ты города?
— Не припоминаю. — Он пожал плечами. — Всё до Упряжки… всё пропало, как будто и не было.
— Не было.
— Что?
— Собачья Упряжка создала тебя, Гриб. Построила из грязи, палок и камней, наполнила всем произошедшим. Героями, сражавшимися и погибшими, людьми, любившими и потерявшими любимых. Тем, что голодали и умирали от жажды. Теми, чьи сердца разрывались от ужаса. Теми, что утонули, теми, что поймали удар меча или стрелу. Теми, что оказались поднятыми на копья. Создание проглотило всё и стало твоей душой.
— Смехотворно. Там были сотни сирот. Некоторые выжили, а другие нет. Вот и всё.
— Тебе было сколько? Три года? Никто не запоминает в таком возрасте. Разве что несколько разрозненных сцен. Но ты помнишь всю Собачью Упряжку, Гриб, потому что ты ее порождение.
— У меня были родители. Настоящий папа, настоящая мама!
— Но ты их не помнишь.
— Потому что они погибли еще до начала похода!
— Откуда ты знаешь?
— Потому что твои слова бессмысленны!
— Гриб, я знаю. Потому что я такая же.
— Что? У тебя была настоящая семья, даже живой брат есть!
— Он смотрит на меня и не понимает, на кого или на что смотрит. Я расскажу, кто меня сделал. Ассасин по имени Калам. Он нашел меня в своре бандитов, называвших себя мятежниками. Он вырезал кое-что на моей душе и ушел. А потом меня сделали во второй раз. Или добавили. В И’Гатане, где я нашла в себе огонь, который ныне пылает без передышки, как личное солнце. А потом была капитан Фаредан Сорт, она знала, как и я, что они еще живы — а я знала потому, что огонь не угасал — он пылал под городом, пылал и пылал. Я знала… я могла чувствовать. — Она замолчала задыхаясь. Глаза выкатились как у пчелами укушенной кошки.
Гриб смотрел на нее, не зная, что делать — то ли обнять, то ли ударить. — Тебя родила мама, как и меня.
— Тогда почему мы такие особенные?
Мошкара разлетелась от ее выкрика, зудение заглохло.
— Не знаю, — тихо сказал он. — Может… может, ты и сделала кое-что в И’Гатане. Но со мной ничего такого не…
— Малаз. Ты спрыгнул с корабля. Ты пошел и нашел нахтов. Почему?
— Не знаю!!!
Она отскочила, убежав в заросли. Через миг он потерял ее из вида. — Синн? Что ты делаешь? Куда ты?
Сумрак исчез. В пятидесяти шагах расцвела сфера кипящего пламени. Деревья взрывались на ее пути. Сфера катилась на Гриба.
Он раскрыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука.
Обжигающий огненный шар все ближе, огромный, колючий…
Гриб сделал жест. Земля резко вздыбилась на пути огня, выбросив массу корней, перегноя, грязи — деревья падали по сторонам, тысяча кривых коричневых рук высунулась из бурлящей почвы. Извивающаяся стена окружила катящийся шар, раздавила, как сапог может раздавить уголек в костре. Загрохотало. Земля опадала, руки исчезли, и перед Грибом оказался лишь небольшой оседающий курган. Взлетели клубы пара, а потом вернулась темнота и поглотила их.
Он увидел, как Синн возвращается, перепрыгивая упавшие стволы, стряхивая грязь с куртки. Она встала прямо перед ним. — Не имеет смысла, Гриб. Мы с тобой — мы особенные?
Она пошла вперед; через миг он двинулся следом.
«Никогда не спорьте с девушками».

* * *

Это был день чужаков. Один был недосягаем, второго он хорошо знал.
Таксилиан и Раутос сумели поднять панель, обнажив спутанную массу колец металла, трубок и многожильных кабелей. Бормоча, что нужно бы найти поворотные чары, способные высвободить колдовскую силу и пробудить мозг города, Таксилиан начал тыкать и тянуть что попало. Встав сзади — пот тек по лбу — Раутос выкрикивал предостережения, которые Таксилиан не замечал.
Последний создал капкан для ящеричных крыс — ортенов — и пошел его устанавливать. Асана с ним.
Наппет и Шеб нашли запечатанную дверь в конце длиной узкой комнаты. Они лупили по ней железными палицами; каждый удар отдавался мучительным колокольным звоном. Похоже, от грохота у обоих повредился слух — но, поскольку они не разговаривали, неприятное открытие еще поджидало мужчин.
Вздох исследовала Гнездо, покинутое, опустевшее жилище Матроны, но не находила ничего интересного, хотя неведомые запахи проникали в легкие, а соки блестящими капельками оседали на коже. Ее осадили смутные грезы о рождении потомства, череда сцен трудных родов, следовавших друг за дружкой как в кошмаре. Тревожное раздражение быстро перешло в необоримый гнев.
Вздох жила Плитками с момента их создания — и все же не находила искомого смысла. А теперь внешний мир начал проникать внутрь. Смятение всё усиливалось.
И еще есть трутень К’чайн Че’малле. Он взбирается, все ближе подползая к группе бестолковых людей.
Дух плавал между членами своей «семьи», и его одолевало растущее возбуждение. Они не справляются. В некоем неотразимом, фундаментальном смысле они начали распадаться. Он еще не понял, в чем их предназначение, а они — кроме разве что Таксилиана — занялись чепухой. Наступил кризис. Он может ощутить нарастающие трения. Они не будут готовы к Сулькиту. Они могут убить трутня, и все будет потеряно.
Он вспомнил, как однажды — в тысячный раз? — стоял на палубе корабля, созерцая гладкое как стекло море со всех сторон. Странное спокойствие поразило воздух, свет стал зловещим, лихорадочным. Вокруг него словно бледные мухи суетятся безликие матросы — кровавые приношения Старшему Богу, блеющих коз тащат из трюма, сверкают смоченные морской водой клинки, полотнища крови, трепеща, ниспадают в океан — вокруг него растущий страх. И он слышит ответ на страх — свой собственный хохот. Жестокий, как смех демона. Все глядят на него, понимая, что среди них оказалось чудовище. Это чудовище — он…
«Я призвал бурю, не так ли? Чтобы увидеть насилие, закутаться в него, словно в теплейший плащ. Вопли тонущих смертных не мешали мне веселиться.
Это мои воспоминания? Что же я за зверь?
Кровь была… сладкой на вкус. Жертвы? Глупцы, вы только кормили мою силу.
Я помню племя, трупы, холодеющие под мехами и одеялами, и пятна злобы на моих руках. Помню пустую яму, в которой оказался. Это была яма моих преступлений. Слишком поздно рыдать над ее глубиной, над безжизненным воздухом, над привкусом смерти.
Предан женой. Все хохотали за спиной. За это они должны были умереть. Так должно было быть и так стало. И я бежал из дворца, из дома, разрушенного за единую ночь. Но из некоторых провалов не выкарабкаться. Я бежал и бежал, день и ночь, и падал истощенный, падал назад в дыру, и смотрел на свет вверху, и видел, как он гаснет. Пока не наступала тьма.
Глядя ныне в мои глаза, вы видите холод смерти. Видите черные гладкие стены провала.
И вы знаете: глядя на вас, я не вижу ничего, способного породить… чувство. Хоть какое.
Я еще иду, один на пустой равнине, и здание маячит все ближе, вещь из камня и высохшей крови, вещь, желающая вернуть жизнь.
Так найдите же меня».
Асана чуть не упала, вбегая в комнату, в которой скрючились над работой Таксилиан и Раутос. Она с трудом обрела дыхание. Раутос повернулся: — Асана? Что такое? Где Последний?
— Демон! Один жив! Он нашел нас!..
Они уже слышали звуки на пандусе — кожаные подошвы и что-то еще, клацанье когтей, шелест кожи о камни.
Асана встала спиной к дальней стене. — Таксилиан! Позови Шеба и Наппета! Скорее!
— Что? — Мужчина поглядел через плечо. — Что такое?
Появился Последний. Он выглядел малость одуревшим, но не раненым. С веревочки свисали два мертвых ортена. Еще через мгновение перед ними показался К’чайн Че’малле. Тощий, высотой с человека, с тонкими конечностями; хвост хлестал по сторонам, как будто обладал собственной волей.
Дух ощутил в Асане и Раутосе страх. Но медленно разогнувший спину над развороченной машиной Таксилиан ощутил любопытство и восторг. А потом и… возбуждение. Он сделал шаг вперед.
Трутень изучал комнату, словно кого-то отыскивая. Склонил голову набок, прислушиваясь к бесконечному лязгу сверху. Через миг раздались торжествующие крики Наппета и Шеба — дверь открылась; но дух знал, что падение преграды не результат ударов их орудий, что Сулькит попросту открыл ее. Еще через миг он задумался: «Откуда я это знаю?»
Вздох вышла из бокового прохода. — Синее Железо, — шепнула она, смотря на трутня. — Словно… словно Точка Опоры. Таксилиан, иди к нему — оно нам нужно.
— Знаю. — Таксилиан облизнул пересохшие губы — Раутос, иди наверх к Шебу и Наппету — пусть остаются там. Займи чем-нибудь. Не хочу, чтобы они выскочили с мечами наголо. Заставь понять…
— Понять что? — спросил Раутос.
— Что мы нашли союзника.
Глаза Раутоса расширились. Он вытер пот с лица. Попятился, потом развернулся и пошел наверх.
Таксилиан сказал трутню: — Ты можешь меня понять? Ничего не работает. Нужно починить. Нам нужна твоя помощь… нет, наверное, можно сказать иначе. Мы готовы помочь тебе вернуть всё к жизни.
Молчание. К’чайн Че’малле, казалось, игнорирует находящихся в комнате. Щупальца на концах лап извивались морскими водорослями. В широкой прорези рта блестели зубы. Еще миг — и трутень моргнул. Раз, другой, третий — видно каждое веко. Затем подпрыгивающей походкой подошел к Таксилиану. Подобрал крышку и умело поставил на место. Выпрямился и прямо поглядел на духа.
«Ты можешь меня видеть». Понимание заставило призрака застыть. Он тут же ощутил что-то — «мое тело!» — и задергался от мучительной боли в перетруженных руках. Он смог почувствовать свой пот, ломящее утомление в мышцах. А потом все пропало.
Он заплакал. «Помогите!»
Змеиные глаза Сулькита снова заморгали. Трутень бросился бежать, быстро пересек комнату и скрылся на пандусе, что ведет к куполу-черепахе, вместилищу разума города.
Таксилиан засмеялся: — За ним! — и поспешил за К’чайн Че’малле. Вздох понеслась следом.
Когда они убежали, Асана бросилась к Последнему, и тот обнял ее.
Появились Раутос, Шеб и Наппет. — Мы открыли дверь, — слишком громко сказал Шеб. — Она просто скользнула вбок. Выводит наружу, на балкон — боги, мы высоко забрались!
— Хватит чепухи, — зарычал Наппет. — Мы кого-то видели на равнине. Идет. Кажется, мы столкнулись с другим скитальцем.
— Может быть, — сказал Раутос, — он знает.
— Что знает? — оскалился Шеб.
Раутос беспомощно поводил руками.
Наппет сверкнул глазами, поднял дубину. — Так где гребаный демон?
— Он не хочет нам навредить, — сказал Последний.
— Тем хуже для него.
— Не вреди ему, Наппет.
Наппет надвинулся на Последнего. — Поглядите на тупого фермера — нашел домашнюю зверушку, а? Ничего особенного — Вздох выглядит гораздо лучше.
— Демон безоружен, — сказал Последний.
— Тогда он тоже тупой. На его месте я махал бы самым большим топором, какой смог бы найти. Убил бы для начала тебя и каргу, тобой пригретую. Потом жирного бесполезного Раутоса с его глупыми вопросами.
— Ну, первым он убил бы тебя, Наппет, — гоготнул Шеб.
— Потому что я самый опасный, да. Он попробовал бы. Но я разобью ему башку одним ударом.
— Не самый опасный, — поправил Шеб, — а самый тупой. Он убил бы тебя из жалости.
— Давай пойдем готовить, — сказал Последний Асане, все еще обнимая ее мускулистой рукой. — Прости, Наппет, на тебя еды не хватит.
Наппет подступил ближе: — Попробуй меня остановить…
Последний развернулся. Кулак ударил Наппета в лицо, разбив нос. Он зашатался, кровь хлынула ручьем; об пол застучали выбитые зубы.
Палица выпала из рук. Еще миг — и мужчина тоже упал, свернувшись клубком.
Остальные выпучили глаза на Последнего.
Шеб засмеялся, но как-то осторожно.
— Идем, — сказал фермер Асане.
Они вышли из комнаты.
Шеб сказал: — Я обратно на балкон.
Раутос пошарил в тючке, достав тряпки и фляжку. Встал на колени у скорчившегося Наппета, крякнул. — Давай поглядим, что можно сделать.

* * *

«Предательство может остыть — холодная груда углей — и вдруг вспыхнуть снова. Что заставило меня совершать такие убийства? Они были сородичами. Спутниками. Любимыми друзьями. Как я смог? Моя жена, она хотела ранить меня… почему? Что я сделал? Сестра Горима? Это же чепуха. Безделица. Не стоит таких воплей. Она сама должна была понять.
Она ранила меня, но мне не забыть ее глаз — ее лица — она смотрела на меня, когда я забирал ее жизнь. Никогда мне не понять, почему она смотрела как та, которую предали. Это меня предали. Не я. Сестра Горима… какое она имела отношение? Я не хотел ей вредить. Так вышло. Но то, что она сделала… словно нож в сердце вонзила!
Нужно было понимать: не такой я человек, чтобы спустить. У меня есть гордость. Вот почему всем пришлось умереть, всем, что знали и смеялись за моей спиной. Нужно было дать урок… но ведь… когда все закончилось, некому было учить мой урок. Только я остался, но это не годится. Я должен был выучить иной урок. Не так ли?
Дракон ждет на равнине. Он не моргает. Однажды он моргнул — и всё исчезло. Всё и все. Больше он никогда так не сделает.
Ты моргаешь и навеки теряешь время. Ты даже не можешь понять, сколько длилось моргание. Миг — или тысяча лет? Ты даже не можешь увериться, что увиденное сейчас таково же, как увиденное миг назад. Не можешь. Ты думаешь — оно то же. Убеждаешь себя, уговариваешь себя верить в непрерывность видимого. Оно такое же, как в прошлом. Вот что ты себе внушаешь. Разум забавляется игрой в уверенность. Чтобы не впасть в безумие. Но подумай, что один миг, одно движение век — да, все мы понимаем — может изменить реальность. Закрылись веки — одно, открылись — совсем иное. Дурные вести. Поражающий душу ужас. Горе. Как долго длится миг?
Боги подлые, целую гребаную вечность»!

Глава 14

Как отразить мне безумия темный прилив
все, что я знал, что висело как мухи сухие
на паутине дней юных — сейчас восстает
свежею пеной морскою плещет в лицо
ветер навстречу мне рвется; бегу, задыхаясь,
очи горят — но явственно слышу призывы
жизни забытой, чувствую солнечный жар
сухо стрекочут цикады в зеленой траве
был я ребенком и лето текло бесконечно
дни не хотели сменяться ночами, а я поднимал
— воин, дикарь — свой героический гвоздь
дергались и колыхались миры на его острие
синем как новая сталь, и соленые ветры
не успевали точащие зубы вонзить
в спину и ребра, сделав любое движенье
мукой. Сверкали повсюду лучи золотые
тысяч судеб
а теперь — где же вы, гладкие лица
щедрых певучих дней лета, где боги
твердой рукой дикий смирявшие мир? Шелуха
вместо шелков мою устилает тропу
вместе с тобой бежим мы слепыми зверями
только прилив не обгоним, и море нас ждет
обещая
всерастворение, гибель дней юности
сломаны гвозди и ногти, и ребра болят
лето уходит все дальше, и дальше
и дальше…

«Жалобы сломанного гвоздя», Рыбак

Кто-то кричал от смертельной боли — но вождь Желч к такому давно привык. Его глаза слезились от едкого дыма. Он повернул коня — и разразился градом ругательств. Целых три отряда летели из видневшейся на дне долины деревни, высоко поднимая копья с нанизанными и привязанными зловещими трофеями. — Пусть Колтейн возьмет этих дураков и раздавит пяткой! Джарабб! Скачи к их командиру. Пусть построит войско и возобновит разведку на юге. Никаких больше набегов — так и скажи дураку, что я заберу у него добычу, жену и дочерей, если хоть раз еще ослушается приказа!
Джарабб прищурился… — Это Шельмеза, Вождь Войны.
— Отлично. Заберу мужа и сыновей, сделаю рабами и продам в Д’рас. Кривой нос Балта, ей нужно лучше управлять воинами!
— Они всего лишь следовали за ней, — сказал Джарабб. — Она хуже бешеного волка.
— Хватит жевать мое ухо, — рявкнул Желч, желавший вынуть ногу из стремени и пнуть парня в грудь. Слишком фамильярным стал, слишком хитрым, слишком много Худом клятых слов и намекающих взглядов. После дела с Шельмезой он ему глаз подобьет и заставит следить за ранеными, чтобы не отстали.
Джарабб попробовал улыбнуться, но улыбка увяла от злобной гримасы Желча. Юный Слезоточец пришпорил коня и поскакал навстречу вопящим, улюлюкающим рейдерам.
Небо над тошнотворной пеленой дыма было безоблачным — шатер насыщенной синевы, зловредное солнце, казалось, хочет вскипятить воздух. Стайки длиннохвостых птиц беспорядочно метались, боясь садиться на землю, ведь повсюду были воины — хундрилы. По заброшенным полям скакала разжиревшая, в палец длиной саранча.
По дороге возвращалась первая группа разведчиков; Желч был рад видеть их дисциплину, слаженный бег коней, поднятые под одинаковыми углами копья. Кто у них офицер? Он заметил на копье командира кожаный бунчук и понял: это Ведит, недавно раздавивший гарнизон местного городка. Он понес в набеге тяжелые потери — но в этом нет сюрприза. Молод, по-глупому упорен и вспыльчив — но надо приглядеть за ним, ведь он, вполне очевидно, сумел взять воинов в твердые руки.
Один жест руки Ведита заставил всех его воинов остановиться. Офицер подскакал к Желчу, натянул удила. — Вождь Войны, нас поджидает армия Болкандо. В двух лигах. Десять тысяч, два полных легиона и вспомогательный лагерь в три раза больше. Они срубили каждое дерево за лигу вокруг. Готов поспорить, они устраивали лагерь уже три или четыре дня.
— Глупые болкандийцы. Какой смысл выводить в поле армию, способную только топтаться на месте подобно бхедрину? Мы обогнем ее и направимся к столице. Я смогу стащить их короля с трона. Потом сам сяду на трон, напившись вдрызг. Так и будет! — Он фыркнул. — Генералы и командиры ничего не понимают. Думают, битва решает все, словно кулаки в темной аллее. Колтейн знал лучше — война это средство, не цель. Цель не в убийствах, а в доминировании на последующих переговорах.
Второй разведчик подскакал с севера; копыта его лошади выбивали облачка пыли из заросших сорняками борозд, зайцы выскакивали из-под самых ног. Желч покосился на него — и поворотил коня, глядя на юг. Да, там еще один вестник, конь покрыт потом. Он что-то кричит, протискиваясь между разнузданных воинов Шельмезы. Вождь хмыкнул.
Ведит тоже заметил вестников. — Нас обкладывают.
— И что? — спросил Желч, снова прищурившись на молодого, но уже умного воина.
Тот пожал плечами: — Даже если четвертое войско идет сзади, Вождь Войны, мы можем проскользнуть через щели. Они же все пешие.
— Как ласка между когтей ястреба. Им не стоит надеяться даже на кусок нашего хвоста. Ведит, я доверяю тебе командовать тысячей. Да, пятью десятками отрядов. Бери на себя северную армию — она будет на марше, солдаты устали как собаки, наглотались пыли. Идут, вероятно, колонной. Не давай им передышки. Налетай, режь, пусть потеряют порядок. Потом берите обоз. Сожгите все, что не сможете увезти. Не теряй контроля над воинами. Просто обрубите врагу пальцы на ногах и оставьте на месте. Понял?
Ведит с ухмылкой кивнул. — Я хотел бы послушать того разведчика.
— Естественно, хотел бы.
Желч видел, что Джарабб нашел Шельмезу и оба скачут навстречу гонцу с юга. Сплюнул, ощутив во рту привкус дыма. — Глаза Дюкера, что за жалкая каша. Никто ничему не учится, да?
— Вождь?
— Болкандийцы были бы рады, получив от нас такое же отношение, которое мы претерпели от них? Нет. Разумеется, нет. Так как же их умы оправдывают нынешнее безобразие?
— Они думают, что управятся тихо и быстро.
Желч кивнул: — Ты заметил порок в их мыслях, воин?
— Это нетрудно.
— А ты знаешь, что мнящие себя особо умными — на деле самые тупые люди? — Он приподнял зад, издав долгий, громкий пук. — Боги подлые, они выращивают специи, от которых у меня в кишках тайфун поднялся.
Подъехала вестница с севера — лицо в поту, руки в пыли.
— Вождь Войны!
Желч отстегнул мех, бросил разведчице. — Сколько их, как далеко?
Она сделала несколько глотков, потом сказала громко, потому что ее конь фыркал: — Около двух тысяч, половина легкая пехота, новобранцы, плохо одетые и вооруженные. Две лиги, идут колонной по очень узкой дороге.
— Обоз?
Женщина усмехнулась грязными губами: — Не в середине, без охранения, Вождь. Сзади отряд в триста человек. Похоже, ноги до крови стерли.
— Они тебя видели?
— Нет, Вождь, не думаю. Их разведчики держатся близко, едут по гладкой земле у дороги. Знают, что по местности рыщут рейдеры, и не хотят быть ужаленными.
— Очень хорошо. Смени коня, будь готова вести Ведита и его крыло.
Темные глаза сверкнули, оценивая Ведита.
— Что-то не так? — поинтересовался Желч.
— Нет, Вождь Войны.
— Что, слишком молод?
Она дернула плечами.
— Свободна.
Разведчица бросила ему водяной мех и уехала.
Желч и Ведит ждали вестника с юга. Ведит прогнул спину, потянулся в седле. — Вождь Войны, кто поведет силы против южной челюсти врага?
— Шельмеза.
Видя, что юный воин поднимает брови, Желч сказал: — Ей нужен шанс исправить репутацию. Или ты сомневаешься в моем великодушии?
— Я и не думал…
— А надо всегда думать, Ведит. Если малазане нас чему и научили, то этому. Молот кузнеца в твоей руке или меч — это без разницы. Махать железякой каждый может научиться, но победит тот, кто лучше пользуется мозгами.
— Если его не предадут.
Желч скривился: — Но даже тогда, Ведит, вороны…
— … дадут ответ, Вождь, — закончил поговорку Ведит. Оба сотворили знак черного крыла, молча прославляя имя Колтейна, его дела и его решимость противостоять худшим злодеяниям рода людского.
Через миг Желч повернул коня навстречу разведке с юга. Двое воинов чуть не врезались в него. — Дерьмо Глупого Пса! Поглядите на себя!
— Со мной вы закончили, Вождь Войны?
— Да. Давай, собирай отряды. — Он снова сместил зад, пуская ветры. — Боги подлые!

* * *

Шельмеза яростно скакала во главе своего крыла. Она всё ещё злилась на тираду Вождя. Сзади раздавались крики — это сержанты собирали воинов. Земля становилась все более неровной. Глубокие борозды исчертили каменистые склоны холмов, на вершинах виднелись ямы — болкандийцы добывали здесь что-то. Шельмеза понятия не имела что. Они огибали крутые склоны заполненных мутной водой, заросших водорослями провалов, пробирались сквозь камыши и кусты. Над глубокими траншеями торчали лебедки, перекосившиеся, посеревшие, опутанные лозами. Колибри взлетали над роскошными красными цветами этих лоз. Повсюду гудели и кружились разноцветные шестикрылые насекомые.
Она ненавидела эти места. Пестрые краски заставляли вспоминать яды, ведь в Хундрил Одхане самые яркие ящерицы и змеи — самые ядовитые. Она видела иссиня-черного паука с алыми глазами, размером точь-в-точь как ступня Никех, какой та была два дня назад. Потом огромные янтарные муравьи сожрали кожу от пятки до колена, а Никех даже не заметила — и вот сейчас лежит, бредя, в обозе с добычей, и клянется отыскать украденную кожу. Шельмеза слышала, что кто-то понюхал цветок — и нос тотчас отвалился. Нет, им нужно покончить со всем, всем этим. Поход с Охотниками за Костями — хорошее дело, но Адъюнкт ведь не Колтейн, правильно? Даже не Балт или Дюкер.
Шельмеза слышала, что морская пехота обагрилась кровью при высадке. Словно песчаного кота швырнули в яму с голодными волками. Так рассказывают. Не удивительно, что они слишком долго ползли к столице. У Адъюнкта удача Мясника-сапера, вот оно что. Шельмеза не желает иметь с ней ничего общего.
Они миновали шахты; к югу земля стала ровной, сглаженной давними наводнениями. Тут и там виднелись рощицы бамбука, заполненные водой канавы и дорожные насыпи. Дальше шла друга линия холмов — с плоскими вершинами и каменными укреплениями. Среди фортов строилась армия Болкандо, проявляя все признаки плохой организации. Она должна стать одной из челюстей капкана, вступить в уже разгоревшуюся битву между хундрилами и главными силами Болкандо, врезавшись в незащищенный бок.
Однако выбить их с холмов, особенно укрепленных фортами, будет сложновато. Что еще хуже, их по меньшей мере вдвое больше числом.
Шельмеза начала замедлять бег коня, натянув поводья на краю одной из бамбуковых рощиц. Подождала, когда прибудут офицеры.
Джарабб, которого высекли словами не хуже Шельмезы, подскакал первым. — Командир, мы же не будем выбивать их оттуда?
«Черти чтоб побрали надутого мальчишку — вестового». — Когда ты в последний раз мчался в битву?
Он явственно вздрогнул.
— Будь ты моим сыном, — сказала она, — я тебя давным-давно бы вытащила из женских хижин. Мне не интересно, что ты носишь, пока ты одеваешь сверху доспехи. Если Желч положил на тебя глаз, сладкий мой, это не повод гордиться. Мы на войне, визгливый щенок. — Она отвернулась. Шестеро капитанов подъехали ближе. — Ханеб, — позвала она одного, опытного воина в шлеме, стилизованном под воронью голову, — скажи, что ты видишь.
— Я вижу старую границу, — сказал мужчина. — Но форты разобраны повсюду, кроме этих телей. Пока армия наверху, она связана, словно ковром накрыта. Все, что нам нужно — держать их тут подольше.
Шельмеза посмотрела на другого капитана — высокого сутулого мужчину с лисьим лицом. — И как это сделать, Кестра?
Воин неспешно поморгал. — Мы напугаем их так сильно, что по холму потечет кое-что бурое.
— Выводите стрелков, — приказала Шельмеза. — На склоны. Начинайте осыпать дураков стрелами. Весь день потратим, чтобы ранить всех. К вечеру форты станут госпиталями. Ночью пошлем рейдеров на их обозные лагеря, а может быть, и поближе к фортам. Кажется, я вижу соломенные крыши — пусть запылают. — Она оглядела офицеров. — Кто из вас доволен планом, позволяющим всего лишь пришпилить дураков к месту?
Джарабб откашлялся. — Вождь Войны желает, чтобы они примерзли к этому месту так надолго, что перестали быть угрозой.
— Половина армии наверху — застрельщики, — сказал Ханеб. — Выставлять их против легкой кавалерии — самоубийство. Однако смотрите, как они строятся. В пять рядов перед отличной тяжелой пехотой.
— Чтобы впитать наши стрелы, да.
Кестра фыркнул: — Панцирники не желают пачкать красивые доспехи.
— Пустите застрельщикам кровь и они разбегутся, — предсказал Ханеб. — Тогда мы сможем щипать и тормошить тяжелую пехоту сколько захотим.
Шельмеза поглядела на Джарабба: — Ты остаешься рядом со мной. Когда вернемся к Вождю, повезешь на пике голову болкандийского командира.
Джарабб кисло улыбнулся.
— Смотрите туда, — ткнул пальцем Ханеб.
Из канавы выбиралась на дорожную насыпь черная мохнатая сороконожка шириной в ладонь и длиной в двуручный меч. Они проследили, как она переходит дорогу и скрывается в роще.
Шельмеза плюнула. — Худ забери эту дыру и все дерьмо в ней. — Чуть подумала, добавив: — Но только после того как мы уйдем.

* * *

С Ведитом была тысяча воинов, и он не хотел потерять даже одного. Его все еще преследовали воспоминания о штурме крепости. Победный триумф, да, но с ним осталась лишь пригоршня людей, разделяющих память об ослепительных мгновениях — и, даже смотря им в глаза, он видит свое же неверие, свое же чувство вины.
Лишь вороны выбирают, кому жить, а кому умирать. Ничего не значат молитвы, подвиги и клятвы, честь и отвага; никто не окажется тяжелее пылинки на весах судьбы. Он начал сомневаться даже в мужестве. Друзья пали — один миг жизни, другой миг — всё стало мельтешащими воспоминаниями, случайными, потерявшими всякий смысл вспышками.
Ведит не знал, что делать. Он знал лишь одно: жизнь воина — одинокая жизнь, и одиночество тем горше, чем яснее они понимает необходимость не сближаться ни с кем, держаться в стороне от тесных компаний. Да, он все еще готов отдать жизнь за любого знакомого воина — но он готов и спокойно уйди от тела павшего друга. Он пойдет дальше, и отблески погибшего мира погаснут в глазах.
Тысяча воинов позади. Он пошлет их в битву и некоторые умрут. Он сражается с этим знанием, ненавидит его — но при всем при этом не поколеблется. Среди воинов самый одинокий — командир; он ощущает, как отстраненность охватывает его, твердая как панцирь, холодная как железо.
«Желч. Адъюнкт Тавора. Колтейн из клана Вороны. Даже дурак — или дура — из Болкандо, ведущая колонны к полудню ночного кошмара. Все мы разделяем что-то общее. И на языках наших одинаковая горечь».
Он гадал, не сожалеет ли король Болкандо, что начал эту войну. Заботит ли ублюдка гибель людей. Или его жалит лишь жадная тоска по разоренным фермам, убитому скоту и украденным богатствам? Если другие чужаки придут на границы его королевства — будут ли с ними обращаться иначе? Выучит ли наследник короля уроки, записанные на костях и плоти?
Собачья Упряжка погибла на подступах к Арену. Десять тысяч солдат Пормкваля дергались на деревьях. Армия мятежников Леомена истреблена в И’Гатане. Ясно — и не может быть яснее — что никто не учит уроков. Каждый новый глупец и тиран, выбирающийся из толпы, готов повторить фиаско прежних, будучи убежденным: он другой, он лучше, он умнее. Пока земля снова не напьется крови.
Ведит видел спешащих к нему гонцов.
Скоро начнется. Каждая порция воздуха в легких вдруг стала казаться ему слаще предыдущей, и каждая пара устремленных на него глаз светилась, пульсировала жизнью. Он смотрел на всё вокруг и думал, что никогда прежде не видел таких красок, таких форм — мир обновился, но не слишком ли поздно? Сколько мгновений продержится благой дар?
К концу дня все узнают ответ.
Ведит готовился вести армию в битву. В первый раз. В этот миг он ненавидел вождя Желча, давшему ему власть. Он не хочет командовать тысячью воинов. Не хочет тяжести их взоров, сокрушающей душу силы их веры в командира.
Жаль, что он слишком труслив, чтобы сбежать.
Он не сбежит.
Ибо Желч выбрал верно.

* * *

Тысячи зонтиков, десятки тысяч машущих опахалами рабов не смогли бы согнать пот с лица канцлера Ревы. Ему казалось: он плавится в котле истории — увы, им же разожженном. Мысль эта возвращалась то и дело, подбрасывая свежих угольков. Он сгорбился в паланкине, его одежды намокли. Рабы дергали и резко накреняли паланкин, пытаясь спуститься по козьей тропке.
Пыль проникла внутрь, запятнав поверхности резных украшений, сделав тусклыми яркие оттенки плюша. Пыль смешалась с потом в его рту. Он даже мочится песком. Или еще чем похуже. — Не там, тупая баба, — рявкнул он. Д’расская рабыня отпрянула, пригибая голову.
Величайшее мастерство состоит в избегании ловушек. Он был Государственным Канцлером, служил Королю и (избавьте небеса!) Королеве. Более того, он служил самому королевству, мириадам источников богатства, процветания и так далее… не говоря уже о вонючих массах тупоголового человечества. Разумеется, он знал, что на деле все эти «ценности» не ценнее поздравлений, провозглашаемых у кроватки отмечающего первый год жизни младенца — даже сам виновник торжества не вспомнит смысла речей.
Ну же, не будем говорить, что Фелаш подпоила рабов подозрительно пряным пуншем, что дверь комнаты заклинило и он — Канцлер Болкандо! — оказался запертым внутри и вынужденным разгребать мусор, чтобы было где стоять. Не будем вспоминать, что…
Рева оскалился. Он чем он только думал? Ах да, о нехватке искренности, лежащей, строго говоря, в самом сердце политического триумфа. Он уже давно сделал открытие: самая наглая ложь может оставаться безнаказанной, ибо некому ее обличать — а если и есть кому, что вряд ли, через месяц или два любители тыкать пальцами поглядят в другую сторону, отвлекаясь на нечто иное, способное пробудить легко вспыхивающий гнев. Гримаса откровенного пренебрежения сгодится для отражения практически всего, что могут бросить ему оппоненты. Как бывает в сражениях на бесчисленных бранных полях, все решают крепкие нервы.
Но, черт подери, здесь и сейчас — в сражении с монстром в обличье женщины, с Кругхевой — нервы готовы подвести канцлера.
Превзойден варваркой с костяным лбом! Неслыханно!
Так о чем он думал? Взор снова упал на рабыню. Та все еще корчилась у ног, вытирая подбородок и пряча глаза. Да, о любви. И несносной твари Фелаш, так нагло отвергшей его ухаживания… что же, она заплатит. Будет платить весь остаток жизни, если Рева не свернет с проторенного пути — а зачем бы ему? Да, она встанет на колени, как эта рабыня, и различие станет самым лакомым блюдом. Фелаш ведь не будет скована видимыми кандалами. Она сама себя поработит. Сдастся ему, Реве, будет находить удовольствие лишь в служении ему, ублажении всех его причуд, каждого из желаний. Вот это любовь.
За стенками раздались стоны облегчения, паланкин выровнялся. Рева достал платок и утер лицо. Дернул за звонок. Проклятая коробка остановилась. — Откройте дверь! Быстрее! — Он поддернул панталоны, завязал пояс и привстал, отталкивая рабыню из Д’раса.
Снаружи он увидел именно то, что ожидал. Они прошли перевал. Перед ним простиралась относительно ровная местность, остатки леса перемежались с лугами, которые местные дикари используют под выпас. Регион служил буфером между жалкими горными племенами и цивилизованным народом Болкандо, но буфер все уменьшался — местные уходили либо в города, либо в бандиты, прячась среди скал. Рева знал: придет время, и королевство попросту поглотит регион, что означает постройку фортов и пограничных постов, создание гарнизонов и патрулей, чтобы отгонять синекожих дикарей. Новые расходы для казны. Хотя, как подумал Рева, будут и доходы, для начала от срубленного леса, потом от зерна, выращенного на освобожденной почве.
Эта мысль его утешила, выпрямила мир под затекшими ногами. Снова стерев пот со лба, он начал озираться, ища Покорителя Авальта и его свору вестовых, лакеев и так называемых советников. Военные — гадость необходимая, пусть и наделенная всеми видами наследственных пороков. Вложи хоть кому меч в руку, дай несколько тысяч солдат, стоящих за плечами — и рано или поздно острие меча коснется затылка человека вроде Ревы. Канцлер скривился, напоминая себя, что Авальта нужно держать на коротком поводке, хотя поддерживать паутину взаимных выгод все сложнее.
Вокруг него разливалась болкандийская гвардия, отыскивая удобные места по сторонам дороги. Мычали волы, стремясь к сочной траве, где-то за толпой визжали свиньи. В воздухе завоняло человеческим потом, скотской мочой, навозом. Хуже чем в лагере торговцев — драсильянов.
Вскоре Реве удалось заметить знак Авальта — в двух сотнях шагов вниз по тракту. Он подозвал одного из слуг, указал на развевающийся штандарт: — Я желаю переговорить с Покорителем. Приведи его.
Старик скрылся в толпе.
Армия устала и слишком медленно разбивала лагерь, хотя две трети дня уже минули. Насколько мог судить канцлер, Авальт остановил всю колонну. Рева вытянул шею, но так и не сумел разглядеть легионы Напасти. Где-то далеко впереди, летят с тупым усердием мельничных жерновов — надо было все же устроить им засаду, какая армия сможет сражаться после такой гонки? Идут в полных доспехах, только без щитов, если верить донесениям. Смехотворно.
Через некоторое время он увидел, как толпа заволновалась; фигуры торопливо разбегались в стороны, и вскоре показался Покоритель Авальт. На его лице была непривычная ухмылка. Злобный взгляд потряс Реву.
Едва он раскрыл рот, Авальт подскочил ближе и прошипел: — Думаете, я существую чтобы прибегать по каждому вашему зову, Канцлер? Если вы еще не заметили, вся треклятая армия разлагается. У меня уже офицеры дезертируют, клянусь двадцатью ранами Беллата. А вам чего нужно? Очередного обмена любезностями и утешениями?
Глаза Ревы сузились. — Осторожнее, Покоритель. Будьте уверены, я призвал вас по серьезной причине. Я требую введения в курс дел, ибо, как сами могли бы заметить, мои носильщики не успевали за ходом вашего авангарда. Вы остановили всю армию и я желаю знать, почему.
Авальд моргнул, как будто недоумевая. — Вы что, не слушали меня, Рева? Половина легионов едва способны идти, у них подметки отваливаются. Края нагрудных пластин врезались в тело, потому что мастера не позаботились смягчить кожу. Подстилки гниют, едва отсыреют. Половина припасов оказалась негодной. У нас нет соли. Если этого недостаточно, добавлю: мы отстали от Напасти не меньше чем на пять лиг, а что до армии, оставленной их встречать… один из гонцов выжил и смог сообщить, что хундрилы Горячих Слез три дня назад были в семи лигах от нашей столицы. Теперь, — добавил он, фыркнув, — сколько же еще смелых допущений мы сделали в прошлом? Скоро ли нас ожидает полный крах? — Он указал на паланкин закованной в перчатку рукой: — Залезайте назад, Канцлер, и предоставьте мне заниматься делом…
— Делом, с которым вы не справляетесь, — бросил канцлер.
— Требуете моей отставки? Получите. Берите все, что захотите, Канцлер. Я уеду в горы и прибьюсь к бандитам. Они хотя бы не претендуют, будто мир движется по взмаху их руки.
— Спокойнее, Покоритель. Вы явно переутомились. Я не желаю принимать груз вашей ответственности. Я ведь вовсе не человек войны. Итак, отставка отвергнута. Восстановите армию, Авальт. Вам дается столько времени, сколько потребуется. Если оставленная армия исчезла, значит, ушла навстречу хундрилам. Наверно, ситуация потребовала вмешательства. К тому же мы вряд ли сможем повлиять на то, что происходит у них, верно?
— Склонен полагать, у нас слишком много своих забот, Канцлер. Как думаете?
— Вернитесь к командованию, Покоритель. Мы сможем поговорить, оказавшись в безопасности дворца. «И там я смогу научить тебя, кто тут кому служит».
Авальт смотрел на него достаточно долго, чтобы показать полное неуважение. Затем отвернулся и пошел к войскам.
Рева дождался, пока он не исчезнет в толпе, и подозвал слугу, по глупости оказавшегося в десятке шагов и выслушавшего всю беседу. — Найди нам место для лагеря. Поставьте шатер — тот, что поменьше, сегодня ночью мне понадобится мало людей, не больше двадцати. Найдите в обозе еще женщин, и не из драсильяни, их невнимательность мне надоела. Давай быстрее. И принеси вина!
Закивав головой, слуга поспешил прочь. Рева отыскал взглядом одного из личных ассасинов. Тот смотрел прямо на него. Канцлер указал глазами на слугу. Ассасин кивнул.
«Видишь что ты натворил, Покоритель? Ты убил старика. Я пришлю тебе его голову в соли, и мы отлично поймем друг друга».

* * *

Надежный Щит Танакалиан вошел в шатер, стянул перчатки. — Я тут осмотрелся, Смертный Меч. Они действительно выдохлись. Сомневаюсь, что они смогут завтра идти, не говоря уже о сражениях в ближайшую неделю — другую.
Сидевшая на походной кровати Кругхева сосредоточенно натирала маслом меч и не подняла головы. — Все вышло легче, чем я ожидала. На сундучке вода — угощайтесь.
Танакалиан перешагнул запачканный солью ящик. — Еще новости. Мы поймали болкандийца — гонца, пришедшего от остатков армии, которая должна была нас поджидать. Похоже, Вождь Желч сделал именно то, чего мы ожидали, сир. Скорее всего, сейчас он уже видит столицу королевства.
Женщина хмыкнула: — Что же, будем ждать канцлера, чтобы сообщить об изменившейся ситуации, или продолжим марш? Вождь хундрилов захочет осаждать столицу, но у него есть только кавалеристы. Можно предположить — он не станет ничего делать до нашего появления. А на это уйдет не менее трех дней.
Танакалиан сделал глубокий глоток из глиняного кувшина и поставил его в выемку крышки сундука. — Ожидаете битвы, Смертный Меч?
Она поморщилась: — Хотя события вряд ли дойдут до подобных крайностей, сир, нужно учитывать любую возможность. И все же, — она встала, зрительно заполнив собой весь шатер, — мы добавим переход в половину ночи. Бывают времена, когда следует делать неожиданное. Я намерена устрашить короля, заставить его подчиниться. Одна мысль о потере брата или сестры в конфликте с Болкандо мне противна; но мы покажем королю Таркальфу пример пылкой несдержанности — в меру, разумеется, не как Вождь Войны Желч.
Танакалиан обдумал ее слова. — Воины хундрилов уже пали в нежданной войне, Смертный Меч.
— Иногда уважение заслужить трудно, Надежный Щит.
— Полагаю, болкандийцам приходится переоценивать былое пренебрежение к Горячим Слезам.
Женщина поглядела на него, оскалившись: — Они давятся своим презрением. Мы позаботимся, чтобы они помучились подольше. Скажите, можем ли мы поживиться припасами, оставленными сбежавшей армией?
— Можем, Смертный Меч. Их спешка — наша выгода.
Она вложила меч в ножны, пристегнула к поясу. — Такова сущность военной добычи, сир. А теперь выйдем к братьям и сестрам. Они постарались, и мы должны напомнить, как высоко их ценим.
Танакалиан помедлил. — Смертный Меч, вы приблизились к выбору нового Дестрианта?
В глазах женщины что-то блеснуло, прежде чем она отвернулась. — Подобные вопросы могут подождать, Надежный Щит.
Он последовал за ней в отлично устроенный, тихий лагерь. Расположенные между ротами костры горели ровными рядами. Палатки покрыли землю с идеальной регулярностью. В воздухе висел сильный запах горячего чая.
Танакалиан шагал чуть позади Кругхевы, и в уме его кружились подозрения. Смертный Меч, похоже, довольна, что осталась одна. Триумвират высшего командования Серых Шлемов остается незавершенным и несбалансированным. В конце концов, Танакалиан — очень молодой Щит, никто не видит в нем ровню Кругхеве. По сути его обязанности пассивны, а вот она должна стоять впереди всех. Она и кулак и латная перчатка, а он лишь тащится следом. Вот как сейчас, буквально говоря.
Как такое может ее не радовать? Пусть грядущие легенды об эпическом походе сосредотачивают внимание на фигуре Кругхевы; она великодушно позволит остальным стоять в тени. Она выше всех, ее лицо первым встречает лучи солнца, четко вырисовывающие черты героической решимости.
Он вспомнил, что говорил сто лет назад Надежный Щит Эксас: «Даже самая свирепая маска трескается на жаре».
«Что же, я буду следить за вами, Смертный Меч Кругхева, и позволю единолично завладеть высоким помостом. История ждет нас, и все твари встали в стороне, чтобы увидеть, какие плоды приносит их самопожертвование.
Но настанет миг, когда вперед должен выйти Надежный Щит, одиноко встав под жестоким светом солнца, ощутив касание пламени и не дрогнув. Я буду горнилом правосудия и даже Кругхеве придется отступить и восхвалить мое суждение».
Она щедро тратила свое время и внимание, приветствуя каждую сестру, каждого брата — но Танакалиан угадывал в этом холодный расчет. Он видел, как она ткет нити персонального эпоса, видел, как нити развеваются за спиной командира, переходящего от одной группы солдат к другой. Тысячи глаз узрят героиню, тысячи языков сложат хвалебную песнь. Короче говоря, он расчетливо дарит им возможность заранее увидеть все детали широкого, длинного гобелена деяний Смертного Меча Кругхевы из Серых Шлемов Напасти.
Он шел чуть позади, играя свою роль.
«Ибо все мы создаем личный культ, рисуем героическое существование. Увы, лишь самые безумные используют одни золотые нити — а иные не страшатся истины и пользуются полной палитрой, вплетая темные пряди, тени, и в некоторые места никогда не проникает ясный свет — там разрастается нечто непотребное.
Какая трагедия, что нас так мало — нас, не страшащихся истины».
В любой толпе, полагал он — сколь угодно большой и тесной — стоит вглядеться пристальнее, и увидишь по сторонам лишь золотые огни, такие яркие, так сверкающие самообольщением и необузданным эгоизмом, что выгорят глаза, оставив пустые провалы.
«Но кто готов услышать мое предостережение? Я Надежный Щит. Некогда мой род был проклят необходимостью принимать всё — и ложь, и истину. Но я не буду таким, как другие. Я возьму вашу боль, да, всех и каждого — но, сделав это, я затащу вас в горнило, чтобы огонь очистил ваши души. Подумайте об одной из истин: среди железа, серебра, бронзы и золота именно золото расплавится первым».
Она шла на шаг впереди, принимая и смех и приветствия, дразня и становясь предметом любопытства — любимый командир, шаг за шагом создающий легенду о себе.
А он шел молча, улыбаясь, такой добродушный, такой миролюбивый, такой довольный, что ему позволено разделить с ней миг торжества.
Иные маски трескаются на солнце, на жаре. Но его маска не свирепа, не сурова. На самом деле она может принимать любую желаемую форму, мягкая как глина, скользкая и чистая как лучшее из масел. Иные маски, действительно, ломаются — но не его, ибо он понял смысл, скрытый в словах давно погибшего Надежного Щита.
«Это не жара ломает маску, а лицо, когда маска уже не соответствует ему. Хорошенько запомни сегодняшний день, Танакалиан. Ты засвидетельствовал создание иллюзии, рождение времени героев. Поколения станут петь о лжи, творящейся здесь, и такой огонь будет пылать в глазах поющих, что сгорят все сомнения. Они станут с лихорадочным рвением хранить маски прошлого и оплакивать свой век, век падения.
Ибо это оружие истории, создаваемое из переплетенных корней. Мы живем сказками, мы передаем ложь потомкам, поколение за поколением, и шероховатости неверия сглаживаются от касания множества рук.
Лживая Кругхева идет среди братьев и сестер, связывая их посулами любви и грядущей судьбы. Во лжи любое мгновение истории чисто, замкнуто в клетку речений героев. К чему сомневаться?
Мы герои, никак иначе. Мы знаем, как носить маски. Мы знаем, когда на нас устремлены взоры не рожденных еще потомков.
Так солгите им, все вы».
И Надежный Щит Танакалиан улыбнулся, и весь цинизм его улыбки остался утаенным от братьев и сестер. Не пришло еще его время. Не пришло, но скоро…

* * *

Вождь Желч накинул на плечи черный вороний плащ, надел украшенный клювами ворон шлем. Приладил громадную саблю к бедру. Подошел к коню. Вокруг подобно искоркам крылатой пыли носилась мошкара. Желч кашлянул и сплюнул густую слизь, ставя ногу в стремя. — Почему война всегда рождает дым?
Двое юных Слезоточцев обменялись непонимающими взглядами.
— Не обыкновенный дым, — продолжал вождь, понукая коня. Двое воинов поехали по сторонам. — Нет, самого мерзкого вида. Одежда. Волосы. Прилипает к языку как деготь, разъедает глотку. Падением проклятая неразбериха, вот что это такое.
Желч поскакал по дороге. — Елк, ты сказал — среди них Баргасты?
Разведчик, что был слева, кивнул: — Два или три легиона, Вождь Войны. Они составят левый фланг.
Желч хмыкнул: — Никогда еще не дрался с Баргастами — их мало осталось на Семиградье, они живут далеко к северу и востоку от наших домов, как я помню. Кажутся могучими?
— Прежде всего кажутся недисциплинированными, — сказал Елк. — Ниже, чем я ожидал, а доспехи из каких-то раковин. Волосы стоят дыбом, клиньями, и лица размалеваны. Похожи на безумцев.
Желч бросил взгляд на Слезоточца: — Вы знаете, почему едете со мной на переговоры вместо офицеров?
Елк кивнул: — Нами можно пожертвовать, Вождь.
— Как и мной.
— Тут мы не согласны.
— Рад слышать. Но, если они обгадят флаг мира, что вы с Генап сделаете?
— Поставим свои тела между вами и вражеским оружием, Вождь Войны, и будем драться, пока вы не отступите.
— Если мою жизнь спасти не удастся, что тогда?
— Убьем их командира.
— Стрелами?
— Ножами.
— Хорошо, — удовлетворенно сказал Желч. — Юность быстра на руку. А вы быстрее всех прочих, поэтому и стали Слезоточцами. Может быть, — добавил он, чуть подумав, — они сочтут вас моими детьми, э?
Дорога повела вверх, начала извиваться и, наконец, слилась с широким мощеным трактом. На перекрестке стояли три приземистых квадратных амбара, над которыми поднимались черные столбы дыма. Напрасная трата. Местные предпочли сжечь зерно, нежели отдать хундрилам. Привычка к разрушению всегда раздражала Желча. Как будто война извиняет всё. Он помнил историю, рассказанную, кажется, кулаком Кенебом — как отряд королевской гвардии в городе Блур на Квон Тали, окруженный на площади, использовал детей в качестве щита против лучников Императора. Лицо Дассема Альтора потемнело от отвращения, он приказал стрелять из баллист, а не арбалетов. Едва гвардейцы были смяты, Первый Меч послал солдат вынимать детей из кучи тел. За все время войн под руководством Альтора лишь этим солдатам прокололи животы, оставив умирать медленно, в страшных муках. Некоторые вещи нельзя прощать. Желч предпочел бы содрать с блурианских ублюдков кожу.
Уничтожение хороших продуктов не такой жестокий поступок, но, как он подозревал, за ним стоят такие же чувства. До войны, не ими развязанной, хундрилы платили за зерно полновесным золотом. Вот как все разваливается, когда корону надевает глупость. Война — полнейшее разрушение цивилизации и даже простой логики.
В конце долины, примерно в пятой доле лиги, расположилась на низких холмах армия Болкандо. В центре стоял легион примерно в три тысячи тяжелой пехоты — черные доспехи во многих местах сверкали золотом, как и прямоугольные щиты. В середине легиона вздымалась рощица флагов.
— Генап, говорят, твои глаза самые острые. Скажи, что ты видишь на знаменах.
Женщина перекатила языком за щекой комок ржавого листа, окрасив губы коричневым, и ответила: — Вижу корону.
Желч кивнул. — Итак…
Баргасты стояли на левом фланге, как и докладывал Елк. Ряды были неровными, многие наемники сидели, сняв шлемы и бросив щиты. Высокие штандарты над их ротами были украшены человеческими черепами и пучками волос.
Справа от главного легиона были вырыты траншеи, за ними колыхался лес пик. Наверное, новонабранная пехота, подумал Желч. Плохо обучены, но их достаточно много, чтобы задержать любого врага на время, потребное, чтобы центр и левый фланг окружили и размололи силы, которые может бросить Желч.
Между и позади тремя основными частями виднелись застрельщики и лучники.
— Елк, расскажи, как ты начал бы атаку на эти силы.
— Не начал бы вообще, Вождь Войны.
Желч глянул на молодца, и глаза его заблестели. — Продолжай. Ты поджал бы хвост? Сдался? Наделал в штаны и взмолился о мире? Выторговывал мелкие уступки, пока кандалы не сомкнулись бы на лодыжках каждого из хундрилов?
— Я развернул бы крылья и стоял напротив них весь день, Вождь Войны.
— А потом?
— На закате мы отступили бы с поля. Выждав, пока солнце совсем не скроется, обогнули бы фланги неприятеля. Ударили бы на заре, сзади, пуская горящие стелы и дико крича. Подожгли обозный лагерь, рассеяли стрелков, вгрызаясь в бока легионов. Атака за атакой, волна за волной через каждый ползвона. А в полдень отошли бы.
— Оставив их. Пусть ползут, теряя кровь, в город.
— Во время отступления мы нападали бы еще и еще…
— Истратив все стрелы?
— Да. Как будто у нас миллионы стрел, бесперебойное снабжение. Мы загнали бы их за городские ворота и услышали просьбы о мире.
— Хундрилы поистине стали сынами Колтейна! Ха! Отлично, Елк! А теперь давайте встретимся с королем Болкандо, оценим, сколько горечи в его глазах!

* * *

Шестеро рабов вынесли оружие и доспехи. Золотая филигрань на черненых пластинах нагрудника отливала золотом, казалась потоками солнечного пламени. На чаше шлема извивались змеи с разинутыми пастями, «хвост омара» блестел серебром. Боковые пластины имели замки, позволявшие одним движением скрепить их со стальной защитой носа. Наручи украшали Королевские Гребни Болкандо, поножи были залиты черной эмалью. Широкий меч с затупленным концом прятался в ножных изумительно тонкой работы, как бы маскировавшими кровавое назначение объятого ими оружия.
Заботливо разложив части доспехов на толстом пурпурном коврике, рабы встали на колени с трех сторон.
Королева Абрасталь подошла с четвертой стороны, уставилась на детали. Чуть помедлив, произнесла: — Это смехотворно. Дайте шлем, пояс и вот те перчатки — надев остальное, я двинуться не смогу, тем более сразиться. К тому же, — сверкнула она глазами на побледневших советников, — вряд ли они планируют предательство. Так называемый вождь и двое щенков против десятка моих телохранителей. Это было бы самоубийством, а они до сих пор таких наклонностей не выказывали, не так ли?
Хефри, третья дочь, выступила вперед: — Дело идет о вашей жизни, Мать…
— Ой, сожри мое дерьмо. Если бы ты смогла притвориться хундрилом, чтобы воткнуть нож мне в спину, сейчас ко мне ехали бы не трое, а четверо. Иди играй с братом и не давай пустых советов. Я свой обед сама приготовляю. — Она подняла руки и рабы надели перчатки. Еще один раб нацепил пояс на широкие, мясистые бедра, а четвертый держал в руках шлем, ожидая своей очереди.
Едва Хефри отступила, метнув в мать дюжину ядовитых взглядов, королева повернулась к вождю племени Гилк. — Пришел посмотреть, не перекупят ли тебя, Спакс?
Баргаст ухмыльнулся, оскалив подпиленные зубы. — У хундрилов, похоже, большая половина вашей казны, Огневласка. Но нет, гилки верны слову.
Абрасталь хмыкнула: — Думаю, тот, кого зовут Тоол, описался бы от смеха.
Широкое плоское лицо Спакса стало совсем не радостным. — Не будь ты королевой, женщина, я отрубил бы тебе плюсны.
Она подошла к воину, хлопнула по защищенному раковинами плечу. — Вернемся к этому позже, Спакс. Мы с тобой прогуляемся, расскажешь о вашем калечении. Если оно действительно так ужасно, я попробую на дочери. Или на всех сразу. Почти всех.
Выдернув шлем у раба, она пошла по дороге. Телохранители побежали следом, окружив ее и Спакса с боков.
— Твоим дочерям нужна порка, — сказал Спакс. — Тем, которых я уже видел — точно нужна.
— Даже Спальтате? Ты обжимаешь ее бедра уже три ночи подряд. Думаю, для нее это рекорд. Наверное, нравятся привычки варвара.
— Особенно ее, Огневласка. Наглая, неутолимая — любой Баргаст не из Гилка уже умер бы от истощения. — Он залаял смехом. — Ты мне нравишься, поэтому тебя никогда не искалечат.
— Но рана по имени Тоол еще болит, не так ли?
Вождь кивнул: — Разочарование хуже рака, королева.
— Расскажи о калечении, — сказала она, подумав о муже и еще кое о чем.
— Женщина, которой отрубили передние половины стоп, не может отказать ни одному мужчине, женщине и даже лагерной собаке.
— Понимаю. Используй это слово еще раз в отношении меня — я тебе корешок отрублю и скормлю любимой крысе.
Вождь ухмыльнулся. — Видала зубы?
— Так-то лучше.
Хундрилы ждали на дороге, не слезая с коней. Когда представители Болкандо приблизились, главный воин спешился и вышел на три шага вперед. Затем к нему присоединились спутники.
— Посмотрите на них, — пробормотала Абрасталь. — И покажите хоть одну болкандийскую лошадь, которая стоит смирно с отпущенными поводьями.
— Конные воины, — сказал Спакс. — Они более близки с лошадями, чем с женами и детьми. Сражаться с ними одна морока, королева. Ну, припоминаю, как ривийцы…
— Не сейчас, Спакс. Стой позади, среди солдат. Слушай. Смотри. Молчи.
Гилк пожал плечами: — Как угодно, Огневласка.

* * *

Абрасталь была вынуждена признать, что первый взгляд на Вождя Войны Желча вызвал в ней внутреннее беспокойство. Острые, дерзкие глаза хищной птицы. Ему далеко за шестьдесят, как решила она, но он силен как кузнец. Черные татуировки — слезинки идут по впалым щекам, пропадая под бородой, серой, словно железными опилками припорошенной. Просторный плащ из вороньих перьев слишком тяжел, чтобы виться за спиной — он колышется, раскрываясь в стороны, так что воин словно бы выходит из устья пещеры. Звенья кольчуги имитируют на широкой груди те же слезы, а на плечах вытягиваются перьями.
Двое телохранителей кажутся едва повзрослевшими, но и в их глазах — тот же хищный блеск. Абрасталь вдруг увидела, как берет их в постель, и что-то теплое зашевелилось внизу пухлого живота. Юные лучше всего, они еще не обрели скучных привычек, они податливы, готовы отдать ей власть. А у нее большой опыт во всяческих ухищрениях; некоторые назвали бы это развратом, но ни один любовник еще не жаловался, не так ли?
Королева моргнула, не желая отвлекаться, и снова уставилась на вождя. Она успела кое-что узнать об этих хундрилах. Они были восхищены врагом, встреченным на поле брани, а потом стали поклоняться ему. Необыкновенные сведения — она с трудом поверила. Как… чуждо. По любому счету, командир, погибший, но сумевший превратить врагов в поклонников, должен быть наделен необычайными достоинствами. Одно несомненно: варваров недооценили, с самыми роковыми последствиями.
— Вождь Войны Желч, — сказала она воину, вставшему в двух шагах, — я Абрасталь, командующая Эвертинским легионом и королева Болкандо.
В глазах, озирающих ее и тяжеловооруженных телохранителей за ее спиной, сверкала насмешка. — Эти солдаты под вашей командой, Королева? Эти… шесты для палаток. Когда налетит вихрь хундрилов, устоят ли они?
— Можете попробовать, Вождь Войны.
Он что-то проворчал. — Уверен, не устоят, да и королевский шатер будет разорван в клочья. — Вождь пожал плечами. — Придется внимательно смотреть под ноги, когда будем уходить. Но мне нравится, что вы прежде всего называете себя командующей. Титул королевы звучал так, словно вы не сразу о нем вспомнили. Могу ли я заключить, что мы поведем переговоры как два командира?
— Не совсем.
— Значит, сказанное вами сегодня свяжет все королевство, в том числе вашего супруга — короля?
— Именно.
Он кивнул: — Отлично.
— Я готова выслушать список ваших обид, Вождь Войны.
Кустистые брови взлетели:- Как? Неужели мы будем подкалывать друг друга? Ваши купцы злоупотребляли в землях хундрилов, и войско готово было их поддержать. Мы изведали меру их презрения и ответили равным… а сейчас мы в одном дне пути от вашей столицы. Вы встали на дороге. Будем драться или вы станете искать мира?
Абрасталь прямо взглянула ему в глаза: — У города позади меня есть стены и укрепления. Ваши конники не могут надеяться взять их. Что вам остается? Только разорить округу, не оставив ничего.
— Мне легче прокормить воинов, чем вам город, забитый десятками тысяч беженцев.
— Вы будете морить нас голодом?
Желч пожал плечами: — Ваше Высочество, Болкандо проиграло войну. Пожелай мы, всё уже закончилось бы. Вас и ваше отродье бросили бы в колодец и крышку задвинули.
Абрасталь улыбнулась: — Ну ладно. Вы показываете мне, что родились в дикой хижине, Вождь Войны Желч. Я готова рассказать о непреодолимых трудностях управления государством, жители которого сделали заговоры своей религией, но прежде упомяну другие детали. Да, ваши летучие воины причинили нам немало бед, но мы далеко еще не проиграли. Мой Эвертинский легион — да, он принадлежит мне, не королю, не государству — никогда не терпел поражений. Строго говоря, он никогда еще не отступал ни на шаг. Ради богов, бросайте своих молодцев на стальную стену — мы сложим стену из трупов вдвое выше наших голов. Но, к сожалению, не думаю, что у вас будет шанс. Устройте сражение здесь, Вождь Войны, и будете уничтожены. Горячие Слезы перестанут существовать, став несколькими тысячами рабов с необычными клеймами.
Чуть помедлив, Желч выхаркал густую мокроту, отвернулся и сплюнул наземь. Вытер губы. — Ваше Высочество, пока мы стояли здесь, вашим тискам изрядно затупили зубы. Если вы и сомкнете челюсти, мы вряд ли окажемся в полном окружении, а вскоре прибудет на подмогу новая сила. Придется вам нас выплюнуть. — Он пренебрежительно махнул покрытой шрамами рукой. — Напрасно встаете в позу. Далеко ли отсюда Напасть? Они раздавят ваш легион, переплавят эти потешные доспехи ради золота.
Она попыталась возразить, но он снова поднял руку: — Я еще не упомянул о худшем, с чем вы встретитесь — об Охотниках за Костями. Среди моего народа ведутся бесконечные споры, каких солдат следует считать величайшими в мире. Ага, вижу по вашему лицу: вы думаете, что мы имеем в виду себя и еще кого-то. Нет, я говорю о виканах Колтейна и морской пехоте Малазанской Империи. — Жестокая улыбка обнажила зубы. — К счастью для вас, среди Охотников больше нет виканов, но, к несчастью, очень много морпехов.
За этими словами последовал долгое молчание. Наконец Абрасталь вздохнула: — Чего вы требуете?
— Мы уже получили немало добычи, Ваше Высочество, так что намерены сменять ее вам же — на воду, пищу, скот и фураж. Но, ради жизней убитых и покалеченных на этой войне, мы дадим лишь треть настоящей цены. Едва приготовления благополучно завершатся, мы соединимся с Серыми Шлемами Напасти и покинем ваше королевство. Навсегда.
— То есть?
Желч скорчил гримасу: — Мы не желаем вашего королевства. Никогда не желали.
Она понимала, что могла бы обидеться на такое пренебрежение… но глупости могут подождать. — Вождь, поймите. Преступные действия торговых домов, приведшие к войне, были нарушением официальной политики короля…
— Мы позаботились, чтобы воры умерли первыми, Ваше Высочество.
— Те, кого вы убили — лишь кончик отравленного кинжала. — Она повернулась, подозвала одного из телохранителей. Тот с четырьмя солдатами подошел, неся растянутое полотнище, достаточно большое, чтобы вместить хундрильские сани. Положив ношу наземь, они отвязали концы покрывала.
Там лежало шесть трупов, хотя их уже невозможно было бы опознать.
— Это главнейшие торговые агенты, — сказала Абрасталь. — Думали, что в столице окажутся в безопасности. Как видите, в целости у них осталась лишь кожа — королевские Каратели знают свое дело. Рассматривайте их как доказательство нашей готовности исправить несправедливость. Если хотите, можете забрать.
Хищные глаза Желча устремились на нее. — Это искушение, — сказал он не спеша. — Мне уже хочется передумать и взять королевство, только чтобы спасти ваших подданных, Высочество.
— Мы соблюдаем правосудие, — бросила Абрасталь, — как умеем. Порядком удивлена вашей чувствительностью, Вождь. Я слышала столько рассказов о нравах дикарей. Когда дело доходит до изобретения зверских пыток…
— К нам это не относится, — прервал ее Желч твердым как железо голосом. Миг спустя он расслабился. — Если только не сердить нас сверх меры. Но вы все же не поняли меня, Ваше Высочество. То, что в королевстве полно граждан, не знающих никакой меры — нет, хуже, готовых издеваться над чужеземцами, даже не понимая, что в них увидят представителей всего народа… всего государства… Я вижу в этом вашу ненависть к самим себе.
— Ненависть к себе. Понимаю, Вождь. А будь вы королем Болкандо, что сделали бы?
— Сделал бы ложь самым тяжким преступлением.
— Интересная идея. К сожалению, величайшие лжецы сидят на самом верху. Иначе там не удержаться.
— Ага, значит, я не должен верить вашим посулам?
— Можете верить, ведь я думаю, что ложь ничего мне не даст.
— Потому что меч завис у горла.
— Точно. Но я имела в виду ложь, которой элита поддерживает необходимые границы. Понимаете?
— Понимаю. — Он посмотрел на нее с интересом. — Ваше Высочество, разговор получился очень интересным. Но могу я спросить о другом? Почему здесь вы, а не ваш супруг — Король?
— Роль Эвертинского легиона — роль арбитра в королевстве. Он и контролирует население, и готов выступить против внешней угрозы.
Хундрил кивнул: — Значит, ваше присутствие служит двум задачам.
— Послать сигнал соперничающим во дворце фракциям — вот главнейшая задача, уж не извольте обижаться. — Она улыбнулась. — Если вы, разумеется, не задумали настоящего завоевания.
— Муж вам полностью доверяет.
«У него нет выбора». — Доверяет, и не без причины.
— Вы принимаете наши требования?
— Да, Вождь Войны, но с изменениями.
Его глаза сузились: — А именно?
— Мы дадим двойной запас воды и притом бесплатно. Также удвоим количество фуража для скота, ведь мы лучше знаем Пустоши. Не хотелось бы, чтобы вы, поклявшись никогда не возвращаться, стали лжецами. — Она помедлила, покачала головой. — За Пустошами вы попадете в дюжину королевств Колансе. Вождь, я полагаю, вам мои советы не нужны, но все равно скажу. Вы там не найдете ничего ценного. Вы найдете нечто ужаснее всего, что можете вообразить.
— Можете рассказать подробнее, Ваше Высочество?
— Если хотите.
— Могу я попросить, чтобы вы отложили рассказ до того времени, когда к нам присоединятся Смертный Меч Кругхева и Адъюнкт Тавора?
— Эти имена звучат как женские.
— Да.
— Вам будет… неловко, да?
— Вероятно, но не по причине, которую вы вообразили, Ваше Высочество.
— Буду с нетерпением ждать высокой встречи, Вождь.
В первый раз Желч поклонился ей. — Королева Абрасталь, было очень приятно.
— Уверена в искренности ваших чувств и не обижаюсь. Мы примирились?
— Да.
Она глянула на тела в брезентовой ткани. — А эти?
— О, мы заберем их. Воинам будет полезно поглядеть, усмирить гнев. А для некоторых — и смягчить печаль по мертвым родичам.
Когда он, снова поклонившись, начал поворачиваться, Абрасталь сказала: — Вождь.
Он вопросительно поглядел на нее.
Королева, помедлив, сказала: — Когда вы говорили о спорах народа… насчет морской пехоты Малазанской Империи, вы говорили искренне?
Он выпрямил спину: — Ваше Высочество, хотя великий Колтейн из клана Вороны вел виканов, у него были и морские пехотинцы. Вместе они провели тридцать тысяч беженцев через треть континента, и каждый шаг по этому пути вызывал войну.
— Я неправильно поняла, Вождь? Разве Колтейн не пал? Не умер? Как и все с ним?
— Они умерли, Ваше Высочество, но доставили тридцать тысяч беженцев к спасению. Они умерли, но победили.
Видя, что ей нечего сказать, Желч кивнул и пошел к коню. Двое юных телохранителей помогли ему забрать выпотрошенных, лишенных костей торговцев. Один поймал ее взгляд. Будь на его месте подданный Болкандо, он широко раскрыл бы глаза. А этот улыбнулся.
Темное желание вновь ожило в ней.
Спакс подскочил к ней. Они смотрели, как Желч залезает в седло и сидит неподвижно, вероятно, ожидая отбытия легионеров. — Отлично помню малазанских морпехов, — пробормотал Баргаст.
— И?..
— Желч сказал правду. Более упрямых людей мир не видел.
Абрасталь подумала о Колансе. — Упрямство им понадобится.
— Огневласка, ты будешь сопровождать их до границы?
— Кого?
— Их всех. Хундрилов, Напасть, Охотников.
— И не знала, что Охотники уже на нашей территории.
— Возможно, они не придут, если нужды уже нет.
— Эвертинский легион сопроводит хундрилов и людей Напасти. Кажется, запланирована встреча по крайней мере двух из трех командиров, и Желч считает, что состоится она вскоре. Хотелось бы побеседовать. А вы с Гилком привязаны отныне ко мне — если нужно идти к границе, мы пойдем.
Спакс показал подпиленные зубы: — Можешь спросить Вождя, Королева.
— Думаю, я уже приглашена…
— Не то. — Он дернул кадыком. — Тот щенок…
Женщина скривилась.
Вождь Гилка грубо хохотнул: — Ты велела мне следить внимательно, Огневласка.
Абрасталь отвернулась и пошла к легиону. — Рева заплатит за всё.
— Думаю, уже платит.
— Слишком мало. Буду тормошить его, пока раньше времени не постареет, пока зубы и усы не выпадут.
— Желча тошнит от твоего народа.
— Меня тоже.
Спакс снова захохотал.
— Хватит дурить. Сотни, может, и тысячи солдат Болкандо погибли сегодня. Я думала использовать Гилк как одну из сторон тисков. Ты бы так не веселился, сделай я по-своему.
— Мы продолжили бы поход, Огневласка.
— Истыканные стрелами.
— О, мы засыпали бы землю телами, но прибыли куда и когда нужно, чтобы отомстить.
Она подумала, что дикарь не просто бахвалится. «Нам пришлось бы делать то, от чего отказался Летер. Милое Болкандо, мир снаружи поистине велик. Чем скорее мы пошлем гостей восвояси, тем скорее вернемся к оргии шпионажа и подсиживания».
— В твоих глазах тоска, Огневласка.
— Кончай смотреть внимательно, Спакс.
От назойливого хохота ей захотелось ударить кулаком по уродливому лицу дикаря.

* * *

Нетерпеливый Желч оставил Слезоточцев возиться с подаренными кожами и один поскакал в лагерь. Удивительная женщина эта королева. Густые длинные волосы цвета пламени. Умные глаза, такие темно-карие, что кажутся черными. Достаточно сильна, чтобы оттолкнуть Кругхеву, доведись им бежать к одному и тому же мужику. Счастливцу — призу. «Хотел бы я увидеть их соревнование — ну, каждая способна заставить сомневаться, с бабой ты лег или с мужиком». Мысль заставила его оживленно заерзать в седле. «Балтовы шары, не думай так, старый дурень». Они так легко от Эвертинского легиона не отделаются. Пойдет до границы, а может, и дальше. Но он не ожидает измены — хундрилы сделали достаточно, чтобы глупцы их зауважали тем похожим на страх уважением, которое Желч ценит более всего. Иногда не обязательно воевать. Иногда проще — и выгоднее — торговаться с дрогнувшим врагом.
Он остался доволен ходом переговоров, хотя осталась некая тревога, словно крыса вгрызается в пальцы ног. «Колансе. Что вы знаете, Адъюнкт? О чем не договариваете?
Ах, раззуделся как дрожащий под одеялом старик, вождь. Хундрилы, Серые Шлемы и Охотники за Костями. Ни одна армия не решится противостоять объединению трех сил. Болкандо мало. Королева Абрасталь правит крошечным, незначительным государством. Единственная империя, ей известная — та, которую развалила горстка морпехов.
Нет, нам нечего бояться». И все же ему хотелось узнать, о чем расскажет королева.
Офицеры, командующие крыльями и отдельными отрядами, поджидали его на краю укрепления. Он ухмыльнулся им: — Кажется, местные все же решили оставить королевство за собой. Пошлите весть: вражде конец. Отзовите набеги.
— А что с крыльями, атакующими их фланги? — спросил один из воинов.
— Слишком поздно что-то делать, но если кто-то еще дерется — отзовите их. Приказ отступать в главный лагерь — и не грабить по дороге!
— Вождь Войны, — сказал другой, — ваша жена прибыла, ожидает у шатра.
Желч скривился и послал коня вскачь.

* * *

Он нашел ее — лежащую на кровати, нагую и пухлую, какой может быть лишь женщина в тягости. Стаскивая плащ, окинул взглядом. — Жена.
Она почти не открывала глаз. — Муж. Как идет убийство?
— Уже кончено.
— О. Как печально для тебя.
— Давно нужно было утопить тебя в реке.
— Предпочитаешь мстительное привидение жаркой плоти?
— А ты стала бы? Ну, преследовать меня?
— Недолго. Надоело бы.
Желч начал расстегивать доспехи. — Так и не скажешь, чей?
— А тебе интересно?
— Значит, может быть и мой.
Она моргнула, и взгляд стал серьезнее. — Желч Иншиклен, тебе пятьдесят шесть лет. Ты раздавил яйца о спину коня сорок пять лет тому назад. Ни один хундрил твоего возраста не засеет чрево женщины.
Он вздохнул. — Это проблема. Все всё понимают.
— Стыдишься, муженек? Не думала, что такое возможно.
Стыд. Ну, хотя он никогда не задумывался, но эта женщина, ставшая его женой, научила его и стыду и смирению. Ему было пятнадцать. Ей десять. В старые дни они не могли возлечь, пока не заключат брак, и даже потом пришлось ждать первой крови. Он помнил торжество женщин, когда ее месяц наконец взошел — они увели бледную девицу в ночь, поведали тайные истины… и та, что была вначале испуганным ребенком, вернулась поутру с таким понимающим взглядом, что он стал… неуверенным, он почувствовал себя дураком, без всякой причины, и с того дня перестало иметь значение, что ему на пять лет больше. Казалось, она старше. Мудрее, увереннее, сильнее во всяком смысле.
Он почитал это истиной все совместно прожитые годы. Фактически, как подумал он с внезапной дрожью, он и сейчас так думает.
Желч стоял, глядя на жену сверху вниз, и пытался придумать слова, рассказать ей. Об этом и многом другом.
В ее глазах тоже появилось что-то… что-то…
Крик снаружи.
Она отвела взгляд. — Зовут Вождя.
Да уж, мгновение утекло, скрылось в ночи. Он отвернулся, вышел. Перед ним была разведчик — женщина, посланная к Ведиту. Забрызгана сухой уже кровью, вся в пыли и слизи, воняет как труп. Желч нахмурился. — Так быстро?
— Мы сокрушили их, Вождь Войны. Но Ведит мертв.
— Ты приняла командование?
— Так точно.
Он пытался вспомнить ее имя. Женщина продолжала. — Вождь, он повел первую атаку — мы были построены идеально — но его лошадь ступила в змеиную нору, упала. Ведит тоже. Он плохо приземлился, сломал шею. Мы видели, как тело его покатилось и застыло, и поняли.
Желч промолчал. Да, такое случается. Неожиданно, непредвиденно. Копыто, тень на неровной почве, глаза коня, нора — все соединилось в один миг. Думать о таком слишком долго — впадать в необузданную ярость, так и обезуметь можно. От игры случая, жестокой и подлой игры.
— Вождь, — сказала, помолчав, разведчица, — Ведит в совершенстве организовал засаду. Каждый отряд выполнил задачу, хотя мы знали о его гибели. Мы сделали это ради него, чтобы почтить его как следует. Враг сломлен. Четырнадцать сотен мертвых болкандийцев, остальные бросили оружие и разбежались по полям. У нас девятнадцать убитых и пятьдесят один раненый.
Он снова поглядел на нее: — Спасибо, Рефела. Крыло отныне твое.
— Оно будет названо Ведитовым.
Он кивнул. — Позаботься о раненых.
Желч снова шагнул в шатер. Встал, не зная, что делать дальше, куда идти. Не зная, что он вообще здесь делает.
— Я слышала, — тихо сказала жена. — Ведит, должно быть, был хорошим воином, хорошим командиром.
— Юным, — ответил Желч, как будто это имело значение — как будто слова меняли смысл произошедшего. Но они не меняли.
— У двоюродного брата Малека, Ферата, был сын по имени Ведит.
— Больше нет.
— Он любил играть с нашим Кит-анаром.
— Да, — воскликнул Желч и вдруг просиял. — Верно. Как я мог позабыть?
— Потому что это было пятнадцать лет назад, муж. Потому что Кит не дожил до седьмых именин. Потому что мы решили похоронить самую память о нашем чудесном первенце.
— Я ничего такого не решал, как и ты!
— Нет. Мы не произносили слов. Это было молчаливое соглашение. Скорее клятва на крови. — Она вздохнула. — Воины умирают. Дети умирают.
— Прекрати!
Она села, застонав от усилия. Увидела слезы на его глазах и протянула руки: — Иди ко мне.
Но он не мог пошевелиться. Ноги сделались деревянными колодами.
Женщина сказала: — Что-то новое врывается в жизнь каждый миг, словно буря. Открывает глаза, едва могущие видеть. Одни приходят, другие уходят.
— Я сам отдал ему приказ. Самолично.
— Таково бремя вождя, муж.
Он подавил рыдание. — Чувствую себя таким одиноким.
Она встала рядом, взяла его за руку. — Такова истина, с которой все сталкиваются. У меня уже было семеро детей… да, почти все от тебя. Удивлялся ли ты, почему я не останавливаюсь? Что побуждает женщин страдать снова и снова? Внимательно слушай тайну, Желч. Все потому, что когда я несу ребенка, я не одинока. Но потерять ребенка значит ощутить такое жуткое одиночество, что ни один мужчина этого не поймет… хотя, может быть, об этом знает сердце правителя, вождя воинов, полководца.
Он понял, что не сможет взглянуть ей в глаза. — Ты напомнила, — произнес он хрипло.
Она поняла. «А ты — мне, Желч. Мы слишком легко и слишком часто забываем те дни».
Да. Он ощутил в ладони ее мозолистую ладонь, и одиночество начало отступать. Потом он положил ее руки на выпуклый живот. — Что ожидает вот этого? — спросил он громко.
— Не могу знать, муж.
— Сегодня ночью, — сказал он, — мы созовем всех своих детей. Будем ужинать семьей. Что думаешь?
Она засмеялась. — Почти могу видеть их лица. Собрались вокруг нас, удивлены, недоумевают. Что они вообразят после этого?
Желч пожал плечами, ощутив полную свободу; стеснение в груди исчезло в единый миг. — Мы созовем их не ради них, а ради себя, Хенават.
— Ночью, — кивнула она. — Ведит снова играет с нашим сыном. Я слышу, как они хохочут и шумят, и перед ними небо, бесконечное небо.
С искренним чувством — впервые за долгие годы — Желч обнял жену.

Глава 15

Люди не станут ведать вины, от которой не сбежать, которой не отринуть. Ослепи богов, свяжи их весы цепями, утяни вниз, как ненавидимые нами истины. Мы играем костями чужаков, удивляясь миру, в котором они танцевали когда-то, свободные от нас, благословенные. Теперь мы совсем другие, но даже разговор о мужчинах и женщинах, которыми мы были прежде, призывает вихрь призраков наших жертв, а это плохо — мы ценим покой и ровное течение. Каким жестоким оружием природа и время сразили этих чужаков, и как успели мы, свидетели, убежать по несчастливому, хоть и гладкому пути? Мы увернулись от выпадов копья недоли, а вот они шагали неуклюже, неловко, будучи во всем ниже нас — и ты найдешь их кости в горных пещерах и речном иле, в сетях белых пауков над белым пляжем, в лесах и на утесах и в прочих местах; их будет так много, что ни один убийца, скажешь ты, не может нести ответственность за всё — но у природы много оружия, и катятся тела, что-то бормоча, и одна тень встала за всеми смертями — ну как же, это, должно быть, мы, молчащие и виноватые, недостойные получатели уникальных даров, способные увидеть лишь кости чужаков, хрустящие и крошащиеся от наших споров. Они лишены дара речи, но нежеланны нам, ибо всё же говорят языком костей, и мы не желаем слушать. Покажи мне кости чужаков, и я впаду в уныние.

«Нежеланная жалоба», Гедесп из Первой Империи

Он увидел иное прошлое. То, что родилось из не принятых решений. Увидел привычное в ловушке непонятного. Он жался к костру, а ветер завывал, а неведомые существа двигались в окрестной тьме. Неумение ловить возможности стало проклятием для него и его рода. Мрачный соперник змеей скользнул в соборы хвойных лесов, пролетел над тенистыми реками, и жизнь стала подобна осторожному пути между давно позабытыми убийствами. Он хмурился, видя сломанные орудия из камня, совсем не такие, какие он видывал раньше. Это — всё это, понял он — было медленным угасанием. В своем прошлом он избежал угасания.
Благодаря Ритуалу Телланна. Запечатыванию живых душ в мертвой плоти, мерцанию живых искр в дырах высохших глаз.
Здесь в ином прошлом, в ином месте, ритуала не было. Лед, бывший в его мире игрушкой Джагутов, невозбранно вздымал барьеры. Мир повсюду съеживался. Разумеется, такая беда случалась и прежде. Народ страдал, многие умирали, но остальные сражались и выживали. Однако на этот раз всё было иначе. В этом времени они стали чужаками.
Он не знал, зачем ему это показывают. Некая до абсурда фальшивая история, чтобы помучить его? Слишком сложно, слишком маловразумительно. У него есть настоящие раны, не проще ли было разбередить их? Да, видение дразнит его, но не картинами личных ошибок. Размах совсем иной. Ему показали прирожденную слабость рода — он ощущает переживания последних Имассов, выживших в ином, более мерзком мире, смутное понимание неизбежности конца. Конца родичей, конца друзей, конца детей. Ничего не будет дальше.
Конец, проще говоря, той вещи, в которой он никогда прежде не смел усомниться. Преемственности. «Мы говорим себе: мы уйдем, но род наш продлится. Вот глубоко запрятанный корень воли к жизни. Обрубите корень, и живое увянет. Станет бесцветным и вялым, угаснет».
Его приглашают поплакать в последний раз. Поплакать не по себе, но по всему своему роду.
Когда упала наземь последняя слеза Имасса? Ощутила ли почва особый вкус? Она была более горькой, чем прежние слезы? Более сладкой? Она обжигала кислотой? Он словно видел слезу, отчаянно падающую в бесконечность, в слишком медленное и неизмеримое путешествие. Но он знал также, что видит иллюзию. Последний погибший здесь не плакал (Онос Т’оолан видел и этот момент фальшивого прошлого); несчастный смельчак лежал в путах, окровавленный, ожидая касания острого кремня, насаженного на рукоять из слоновой кости в руке чужака. Они, эти чужаки, тоже голодали и отчаивались. Они хотели убить Имасса, последнего в роде, и сожрать его. Бросить высосанные, разбитые кости на пол пещеры среди таких же костей, а потом, во внезапном припадке суеверного страха, убежать, ничего не оставив позади — иначе злобные духи могли бы найти их на тропе мщения. В этом, ином мире род Тоола погиб под ударом ножа.
Кто-то выл, плоть вспучивалась от неудержимого гнева.
Дети Имассов, вовсе не бывшие детьми, но все же бывшие наследниками, затопили мир, и на языках у них привкус имасской крови. Всего лишь очередная добыча, отправленная в забытье, и лишь смутное беспокойство ворочается внутри, знак греха, ужас первого преступления.
Сын пожирает отца — сердце тысячи мифов, тысячи полузабытых сказок.
Сочувствие было вырвало из его души. Этот вой… он исходит из его глотки. Гнев кулаками стучит внутри тела — демон, тварь, желающая вылезти наружу.
«Они заплатят…»
Но нет. Онос Т’оолан зашатался, обернутые шкурами ноги захрустели по мерзлому мху. Он может выйти отсюда, избежать проклятой, злой участи. Назад, в свой мир, в рай вне смерти, в котором ритуалы дарят и проклятие и спасение. Он не обернется. Его заманили на край утеса, ослепив как зверя, но это уже не важно: ожидающая его смерть куда лучше смерти здешней…
Он увидел впереди всадника, поджидающую его фигуру, сутулую и скрытую плащом, верхом на тощем сером коне, из ноздрей которого не вырываются струйки пара. Увидел кривой ривийский лук в костистой руке. Онос Т’оолан понял, что знает всадника. Наследника.
И замер в двадцати шагах.
— Тебе нельзя здесь быть.
Голова слегка качнулась, в темноте капюшона блеснул глаз. — И тебе тоже, старый друг. Однако мы здесь.
— Отступи, Тук Младший. Позволь мне пройти. То, что ждет дальше, давно мной заслужено. Я возвращаюсь к… к своему. Снова увижу стада, больших ай и ранагов, окралов и агкоров. Увижу свой род и побегу в тени клыкастого тенага. Подброшу на колене смеющегося сына. Покажу детям будущее, расскажу, что мы будем продолжаться вечно, ибо там я найду вечность исполненных желаний.
Тук, друг мой, не отнимай у меня этого. Не отнимай, ведь всё иное твой род уже отнял у меня.
— Я не могу пропустить тебя, Тоол.
Поцарапанные, покрытые шрамами руки Тоола сжались в кулаки. — Ради любви между нами, Тук Младший, не делай этого.
Стрела показалась в руке Тука, коснулась тетивы — и, быстрее чем мог увидеть глаз Тоола, зазубренное острие зарылось в почву.
— Я мертв, — сказал тогда Тоол. — Ты мне не повредишь.
— Мы оба мертвы, — холодным голосом чужака отвечал Тук. — Я могу отрубить тебе ноги и раны будут реальными — я брошу тебя истекать кровью, калеку, мучимого болью. Ты не пройдешь.
Тоол сделал шаг вперед. — Почему?
— Гнев бурлит в тебе, не так ли?
— Возьми его Бездна — я покончил с войнами! Покончил со всем!
— На моем языке, Онос Т’оолан, привкус имасской крови.
— Желаешь, чтобы я сразился с тобой? Ладно… Вообразил, крошечные стрелы смогут свалить Имасса? Я сломал шею ранага. Я был залит кровью. Однажды меня порвал окрал. Когда мои сородичи охотились, мы валили добычу голыми руками, и победа доставалась ценой крови и сломанных костей.
Вторая стрела ударилась в землю.
— Тук… зачем ты это делаешь?
— Ты не должен пройти.
— Я… я подарил тебе имасское имя. Понимаешь всю величину такой чести? Знаешь, что никогда и никто не был одарен так же? Я звал тебя другом. Я плакал, когда ты умер.
— Я вижу тебя ныне во плоти, а раньше видел скрипящие кости.
— Ты уже видел меня таким, Тук Младший.
— Я не…
— Ты меня не узнал. Около стен Черного Коралла. Я нашел тебя, но даже лицо твое было другим. Мы оба изменились. Умей я вернуть былое… — Он подавился словами. — Умей я вернуть былое, я не позволил бы тебе пройти мимо. Я показал бы тебе…
— Не имеет значения.
Что-то сломалось в душе Оноса Т’оолана. Он отвел глаза. — Да, наверное.
— На равнине овлов ты видел мое падение.
Тоол отступил, словно получив удар. — Я не знал…
— Как и я, Тоол. Итак, истина совершила полный круг, изящный как проклятие. Я не узнал тебя у Коралла. Ты не узнал меня на равнине. Судьбы… сходятся. — Тук помолчал и горько рассмеялся. — А помнишь, как мы впервые встретились на окраине Морна? Погляди на меня. Я высохший труп, а ты… — Он задрожал, словно уязвленный изнутри, но быстро опомнился. — На равнине, Онос Т’оолан. Ради чего я отдал жизнь?
Во рту Тоола было нестерпимо горько. Ему хотелось завыть, выцарапать себе глаза. — Ради жизни детей.
— А ты мог сделать то же?
Ужасные слова поразили Тоола сильнее любой стрелы. — Ты знаешь, что не мог, — прохрипел он.
— То есть не захотел.
— Это были не мои дети!
— Ты нашел в себе гнев Имассов — тот гнев, который они утеряли в Ритуале. Ты видел истину разных прошлых. А теперь ты решил сбежать от всего. Неужели думаешь, Онос Т’оолан, что сможешь обрести мир? Покой самообмана? Мир позади меня, тот, к которому ты идешь… ты заразишь его ложью. Смех детей будет звучать пустотой, и в глазах любого зверя ты будешь читать правду.
Третья стрела поразила его в левое плечо, заставив зашататься, но не уронила. Тоол выпрямился и схватил копье. Выставил вперед тупой конец, зазубренное острие коснулось земли за его пятами. — Что… чего тебе нужно?
— Ты не должен пройти.
— Чего тебе нужно?
— Ничего, Тоол. Ничего не нужно. — Он наложил еще одну стрелу.
— Так убей меня.
— Мы мертвы. Не смогу. Но смогу остановить. Повернись, Онос Т’оолан. Иди назад.
— К чему?
Тук Младший заколебался, впервые за время недружелюбной беседы ощутив неуверенность. — Мы были виновны, — сказал он медленно, — в слишком многих прошлых. Должны ли мы вечно нести ответ? Я жду, видишь ли, схождения судеб. Я жду ядовитой красоты.
— Ты хочешь, чтобы я простил тебя и твой род, Тук Младший?
— Однажды в городе Мотте я заблудился, оказавшись перед длинными рядами клеток с болотными обезьянами. Я поглядел им в глаза, Тоол, и увидел страдание, тоску, ужасное преступление жизни. И увидев все это, понял: они попросту слишком глупы. Не умеют прощать. А вы, Имассы, умеете. Поэтому — не прощайте нас! Никогда не прощайте!
— Должен ли я стать оружием твоей ненависти к себе?
— Хотелось бы знать.
В этих словах Тоол ощутил старого друга, человека, загнанного в ловушку, пытающегося опомниться.
Тук продолжал: — После Ритуала… ну, вы выбрали не того врага для бесконечной войны и мести. Не было ли справедливее, подумай сам, объявить войну нам? Людям. Наверное, однажды Серебряная Лиса это поймет и назначит армии неупокоенных нового врага. — Он пожал плечами. — Если бы я верил в справедливость… тогда… если бы я мог вообразить, что она может видеть вещи достаточно ясно… Что только вы и одни вы, Т’лан Имассы, способны совершить необходимый акт воздаяния — за тех болотных обезьян, за всех так называемых меньших тварей, за жертвы наших мелких желаний.
«Он говорит языком мертвых. Его сердце холодно. Его единственный глаз видит и не стыдится. Он… подвергся пытке». — Этого ли ты ожидал, — спросил Тоол, — когда умирал? Как насчет врат Худа?
Зубы блеснули: — Замкнуты.
— Как такое может быть?
Стрела разбила ему коленную чашечку. Тоол упал, завывая от боли. Он извивался; огонь раздирал ногу. Боль… так много слоев, складка за складкой — рана, убийство дружбы, смерть любви, история, ставшая грудой пепла.
Копыта застучали ближе.
Смахивая слезы с глаз, Тоол поглядел вверх, в искаженное мукой, сгнившее лицо былого друга.
— Онос Т’оолан, я — замок.
Боль была нестерпимой. Он не мог говорить. Пот залил глаза, кусая горше любых слез. «Друг мой. Одно мне оставалось — теперь оно убито.
Ты убил его».
— Иди назад, — сказал Тук с неизмеримой усталостью.
— Я… я идти не могу…
— Едва повернешь, станет легче. Чем быстрее найдешь старый путь, чем дальше окажешься от… от меня.
Окровавив руки, Тоол вытянул стрелу из колена. И чуть не упал замертво от последовавшей боли. Он лежал и задыхался.
— Найди детей своих, Онос Т’оолан. Не по крови. По духу.
«Их нет, ублюдок. Как ты сам сказал, вы убили их всех». Он рыдал, пытаясь встать, извиваясь, оборачивая лицо на свои следы. Усеянные камнями холмы, низкое серое небо. — Вы забрали всё…
— Нет, мы еще не закончили, — бросил Тук сзади.
— Ныне я отбрасываю любовь. И братаюсь с ненавистью.
Тук промолчал.
Тоол пошел прочь, волоча раненую ногу.
Тук Младший, некогда бывший Анастером, Первенцем Мертвого Семени, а еще раньше малазанским солдатом, одноглазым сыном пропавшего отца, сидел на мертвом скакуне и следил за сломленным воином, ковылявшим по далекому холму.
Когда, наконец-то, Тоол взошел на гребень и пропал из вида, Тук опустил взгляд. Глаз пробежался по пятнам крови на сухой траве, блестящим наконечниками стрелам — одна сломана, вторая нет — и стрелам, торчащим из земли. Стрелами, сделанными руками Тоола — так давно, в далекой стране.
Он внезапно подался вперед и скрючился, словно избитый младенец. Еще мгновение — и вырвался сдавленный всхлип. Тело затрепетало, защелкали кости; в пустых орбитах не было слез, только звуки рвались из сухого горла.
В нескольких шагах раздался голос: — Принуждать тебя к такому, Глашатай, не доставляет мне удовольствия.
Со стоном беря над собой контроль, Тук Младший распрямился в седле. Уставил взор на древнюю Гадающую по костям, что встала на месте, с которого ушел Тоол. Оскалил тусклые, мертвые зубы: — Твоя рука была холоднее руки самого Худа, ведьма. Воображаешь, Худ будет рад узнать, что ты украла его Глашатая? Использовала по своей воле? Это не останется без ответа…
— У меня нет причины бояться Худа…
— У тебя есть причина бояться меня, Олар Этиль!
— И как ты меня отыщешь, Мертвый Всадник? Я стою здесь, но я не здесь. Нет, в мире смертных я лежу под мехами, сплю под яркими звездами…
— Тебе не нужен сон.
Она засмеялась: — Меня бдительно охраняет юный воин — один из тех, кого ты знаешь. Тот, которого ты преследуешь каждую ночь, появляясь за закрытыми веками — о да, я вижу истину, он и провел меня к тебе. А ты заговорил со мной, умоляя сохранить ему жизнь, и я взяла его под опеку. Все привело к… вот этому.
— А я-то, — пробормотал Тук, — уже перестал было верить в зло. Скольких ты намерена использовать?
— Стольких, сколько потребуется, Глашатай.
— Я найду тебя. Закончив все другие задания, клянусь, я найду тебя…
— И ради чего? Онос Т’оолан от тебя отрезан. И, что еще важнее, от твоего рода. — Она помолчала и добавила, чуть не рыча: — Не знаю, что за чепуху ты сумел наболтать насчет поисков Тоолом его детей. Он мне для другого нужен.
— Я пытался избавиться от тебя, гадающая. Он увидел… услышал…
— Но не понял. Теперь Онос Т’оолан тебя ненавидит — подумай, подумай о глубине его любви, и пойми — ненависть Имассов течет еще глубже. Спроси Джагутов! Дело сделано и ничего уже не исправить. Скачи прочь, Глашатай. Я освобождаю тебя.
— С нетерпением, — сказал Тук, натягивая поводья, — жду следующей встречи, Олар Этиль.

* * *

Глаза Ливня раскрылись. Звезды кружились над головой смазанными, нефритово-зелеными пятнами. Он глубоко, хрипло вздохнул и задрожал под мехами.
Трескучий голос Олар Этили разорвал темноту. — Он тебя поймал?
Ливень не спешил отвечать. Не сегодня. Он еще мог ощутить сухую мутную ауру смерти, еще слышал барабанный стук копыт.
Ведьма продолжала: — Только полночи протекло. Спи. Я отгоню его от тебя.
Воин сел: — И зачем тебе это, Олар Этиль? Да и сны, — добавил он, — принадлежат мне, не тебе.
До него донесся хриплый смех. — Ты видишь его единственный глаз? Тот, что звездой блестит в темноте? Ты слышишь волчий вой, отдающийся эхом в пустых глазницах того, с кем он расстался? Чего звери хотят от него? Может быть, он тебе расскажет — когда догонит наконец.
Ливень проглотил первый пришедший на ум ответ, сказав: — Я убегу. Всегда убегаю.
— Хорошо, — хмыкнула она. — Он полон лжи. Он использует тебя, как любят мертвые делать со смертными.
Ливень оскалил зубы в темноте: — Как ты?
— Как я, да. Нет причины отрицать. Но слушай внимательно: я должна на некоторое время оставить тебя одного. Продолжай путь на юг. Я пробудила древние источники, твоя кобыла их найдет. Позже я вернусь.
— Чего же тебе нужно, Олар Этиль? Я ничто. Мой народ пропал. Я скитаюсь без цели, не забочусь, жив или уже умер. И я не буду тебе служить. Всё, что ты можешь сказать, меня не очарует.
— Думаешь, я тиран? Вовсе нет. Я Гадающая по костям. Ты знаешь, что это значит?
— Нет. Ведьма?
— Да. На первое время сойдет. Скажи, ты знаешь, кто такие Солтейкены? Д’айверсы?
— Нет.
— Что тебе известно о Старших Богах?
— Ничего.
Он услышал какое-то рычание. — Как может ваш род жить, столь глубоко пав в невежество? Что для тебя история, воин-овл? Скопище врак про победы и славу. Чего ты так боишься в истине? Темных моментов вашего прошлого — твоего, племени, всего рода людского? Тысячи из моего народа не приняли ритуал Телланна — и что с ними стало? Как же! Вы стали. Как они ни прятались, вы их нашли. О да, иногда случались связи, смешение крови — но по большей части встречи заканчивались резней. Вы видите в наших лицах что-то чуждое и знакомое. Что пугает сильнее? Почему вы рубите нас, почему срезаете мясо с костей?
— Чепуху бормочешь, — ответил Ливень. — Ты сказала, что ты Имасса, но я этого не понимаю. И не желаю понимать. Народы умирают. Пропадают из мира. Так было и так всегда будет.
— Ты глупец. От моей древней крови пошли потоки Солтейкенов и Д’айверсов. А моя кровь, да, только наполовину имасская. На меньшую половину. Я стара выше всякого воображения, воин. Старее вашего мира. Я жила во тьме, я шагала в чистейшем свете, я проклинала тени. Мои руки высекали кремни, мои глаза видели первые костры, мои ноги раздвигались, рождая первого смертного. Я известна под таким множеством имен, что сама почти все позабыла.
Она поднялась — приземистый костяк в рваных мехах, волосы аурой безумия окружили сухое лицо — и подошла, встав над ним.
Внезапный холод пробрал Ливня. Он не мог пошевелиться. Он с трудом дышал.
Она заговорила: — Части моего сна терзаемы болезнями. Другие несутся в ярости летних бурь. Я пью родовые воды и кровь. И слезы печали, и пот истязаний. Я не лгала, смертный, когда говорила, что восхваляемые тобой духи — мои дети. Я носительница урожая. Я жестокая похитительница желаний, я сею страдания.
Так много имен… Эран’ишал, мать Эрес’алов — первый и самый любезный мне выбор, — тут она вроде бы вздрогнула. — Раф Эвейн для Форкрул Ассейлов. Каменная Сука для Джагутов. У меня лик во тьме, сын в тени, бастард в свете. Меня называли Мать под Горой, Айяла Алелле, хранящая сады Луны и вечно ждущая возлюбленного. Я Бёрн Спящая Богиня, в чьих снах бесконечно цветет жизнь, пусть и становящаяся кошмарами. Я рассеяна у самого края Бездны, у меня больше лиц, нежели у любого Старшего. — Она выбросила вперед костистую руку, медленно сжала пальцы с длинными обломанными ногтями. — И он думает изловить меня! — Голова поднялась к небу. — Получше сковывай своих слуг, Худ! — она снова уставилась на него: — Скажи, смертный: он догнал тебя?
Ливень смотрел во все глаза. Старая карга, источающая ядовитую злобу. Мертвое дыхание отдает собравшимися под камнем змеями. Ониксы глаз блестят насмешкой над жизнью. — Может, — сказал он, — когда-то ты была всеми ними, Олар Этиль. Но не сейчас. Все отнято у тебя, не так ли? Рассеяно, потеряно, когда ты отказалась от жизни — когда решила стать ходячим скелетом…
Рука метнулась, схватив его за шею. Он взлетел над землей, словно весил меньше ортена, и был отброшен. Упал, ударившись плечом — дыхание вырвалось из легких, в глазах потемнело. Он не мог двигаться.
Она показалась над ним — гнилые зубы блестели обломками дымчатого кварца. — Мне обещано! Каменная Сука восстанет снова, среди чумных ветров и прожорливой саранчи, среди пожаров, среди туч пыли и песка! И вы нападете друг на друга, разрывая плоть ногтями и зубами! Вы изберете зло, полностью понимая, что творите — я иду, смертные, я земля, проснувшаяся ради суда! И вы встанете на колени, плача и умоляя — твой род, смертный, сделает ничтожество своей эпитафией, ибо я не подарю вам и единого мига жалости! — Она задыхалась, бесполезный воздух с рычанием вырывался из груди. Она тряслась от жуткой ярости. — Он говорил с тобой?
Ливень сел. — Нет, — сказал он сквозь зубы, хватаясь за саднящее горло.
— Хорошо. — Олар Этиль отвернулась. — Так спи. Ты проснешься одиноким. Но не думай, что сумеешь ускакать от меня, не думай. — Последовала пауза. — Он полон лжи. Берегись его.
Ливень сгорбился, смотря на усеянную росинками землю между раскинутых ног. Закрыл глаза. «Сделаю как просишь. Когда время придет, я сделаю как ты просишь».

* * *

Она проснулась от воя волков. Сеток села, провела рукой по копне спутанных волос, закуталась в одеяло. Приближалась ложная заря, почти незаметная среди нефритового сияния. Отзвуки воя постепенно затихали. Сеток склонила голову к плечу. Что на самом деле ее разбудило? Непонятно. Тишина ночи объяла их… Она поглядела на неподвижный силуэт Кафала. Она совсем его загнала. Каждый вечер он падает в глубокий сон, едва покончив со скудным ужином.
Глаза привыкли к полутьме, она смогла различить его лицо. Стал худым, постарел от лишений. Она знала, что ему едва тридцать, но кажется, он на десяток лет старше. Лежит как мертвый, однако она ощущает спутанные сны. Он отчаялся вернуться к своему племени.
«Что-то ужасное грядет». Эти слова падают из его уст снова и снова, литания ужаса, заклинание, вылетающее вместе с каждым мучительным выдохом на бегу.
Она уловила запах, внезапную сырость в холодном, но сухом воздухе. Перед глазами пролетели видения плодородных земель — словно настоящее стало занавесом и свернулось, обнажая картины древних веков.
Оазис, природный сад, полный цвета и жизни. Блестящие птички поют между пальмовых листьев, подобных опахалам. Прыгают мартышки, их губы запачканы соком фруктов. Крошечный мир, но мир полный, неизменный, ничем не затронутый.
Когда Сеток увидела приближающееся серое облако, необъяснимая пелена отчаяния заставила ее громко вздохнуть. Она видела: песок падает дождем, тусклая патина покрывает листья, шарики фруктов, недавно чистый пруд. И все начинает умирать.
Миг — и с пальм падает черная гниль. Обезьяны, покрывшиеся гнойными язвами, корчатся и гибнут. Птицы пытаются улететь, но встречаются с землей — бьют крыльями, дергаются и замирают. Оазис высох. Ветра сдули прах, пески засыпали источник, пока вода не исчезла.
Сеток заплакала.
Кто это сделал? Некая стихийная сила? Гора взорвалась, наполнив небеса ядовитым пеплом? Или это горькое дыхание бога? Не сгорел ли какой-то проклятый город, вознося в воздух кислотные алхимические составы? Осквернение — случайность или обдуманный акт? У нее не было ответа, был лишь наплыв жестокого горя.
А потом родилось подозрение, выбралось из-под горя, угрюмое и злобное. «Это… это было оружие. Но кто ведет войну со всем живым? С самой землей? Что можно выиграть в такой войне? Иди это попросту… глупость?» Сеток заставила себя собраться. Такие мысли ей не нравились.
«Но… гнев, который я почуяла — принадлежит он волкам? Зверям на забытых тронах? Нет, не только им. Это гнев каждой из случайных жертв. Это ярость невиновных. Бог с ликом не человека, а самой жизни».
«Она идет…»
Сеток заметила в темноте несколько смутных силуэтов. Приближаются, кружат. Любопытные, как все волки, но осторожные. Старые воспоминания оставили на душах шрамы, они знают, что означает для им подобных появление двуногих захватчиков.
Они смогут учуять ее слезы. Их дитя в опасности, и волки кружат все ближе. Принося тепло тел, прочную истину присутствия — они готовы оскалить клыки на любую угрозу. Готовы, если понадобится, умереть вместо нее.
А она знает, что ничем этого не заслужила.
«Как вы меня нашли, после стольких лет? Я вижу тебя, сероносая мама — не я ли последней брала молоко из твоих сосцов? Не я ли выпила твою силу, оставив больные кости и слабые мышцы? Вижу тучи в твоих глазах, но они не заслоняют любви — именно любовь заставляет рваться сердце».
Она осторожно подняла руку.
И сразу ощутила в ладони мокрый нос.
Ее осадили теплые, знакомые запахи прошлого. В глазах защипало. — Не оставайтесь здесь, — шепнула она. — Там, куда я иду… вас затравят. Убьют. Слушайте меня. Найдите последние дикие места, спрячьтесь навеки. Будьте свободными, любимые…
Она услышала, что Кафал проснулся, услышала приглушенный возглас. Семь волков собрались на их стоянке, словно пришедшие без спроса дети.
Мама придвинулась ближе, провела меховым боком по руке. — Ты должна уйти, — прошептала она зверю. — Прошу.
— Сеток, — произнес Кафал. — Они принесли магию.
— Что?
— Неужели ты не чувствуешь силу — такую грубую, такую необузданную — но я, да, я смогу ей воспользоваться. Садок так близок, что стенка похожа на тонкий лист. Слушай, если мы побежим с ними, я…
— Знаю, — хрипло пробормотала она, опираясь на волчицу. Такая настоящая, такая плотная, такая надежная… — Знаю, Кафал, какой дар они принесли.
— Возможно, — сказал он возбужденно, скатывая постель, — мы успеем вовремя. Спасем…
— Кафал, это не для тебя. Неужели не понимаешь? Это не твое!
Он пристально, не мигая, поглядел на нее (заря уже занялась) и кивнул. — Так куда они поведут тебя? Знаешь?
Она отвернулась от отчаявшегося ведуна. — Ох, Кафал, ты настоящий глупец. Разумеется, мы вернемся в лагерь твоего племени. Больше никакой путь нам не доступен.
— Э… я не понимаю.
— Знаю. Все равно. Пора уходить.

* * *

Дестриант Келиз посмотрела на южный горизонт, на озаренную солнцем тусклую, выжженную, безрадостную равнину. — Где же, — шепнула она, — мои огненные руки? — Повернулась к утомленным спутникам: — Вы же понимаете? Я не смогу сделать это одна. Чтобы вести ваш род, мне нужен свой род. Я хочу поглядеть в глаза, похожие на мои глаза. Увидеть, как люди кряхтят на рассвете, еще не расставшись со сном… благие духи, я хочу видеть, как они кашляют и щедро заливают землю мочой!
К’чайн Че’малле взирали на нее глазами рептилий — чуждыми, немигающими. Просительное раздражение Келиз увяло; она внимательнее поглядела на Сег’Черока. Интересно, что же он видел? Четырнадцать неупокоенных Джагутов, битва, которая — теперь это ясно — избавила их от преследователей. На время. Изменился ли Охотник К’эл? В нем какое-то … беспокойство?
— Вам нужен был Дестриант, — бросила она. — Если вы воображали волоокого родара — что же, пора наконец понять свою ошибку. Данное мне я намерена использовать — поняли?
Несмотря на всю браваду, она жалела, что не может подчинить Джагутов своей воле. Лучше бы им быть рядом. Нелюди, но все же понятнее ЭТИХ. Да, понятнее и ближе. Она фыркнула и снова начала изучать юг.
— Нет смысла ждать здесь, верно? Мы продолжаем.
— Дестриант, — прошелестел в разуме Сег’Черок, — мы выбились из времени. Враг приближается. Нет, он не нас троих ищет. Он выслеживает Укорененный, последнее наше убежище в здешнем мире.
— Все мы последние в роде, — ответила она. — Ты уже должен бы понять: ни в этом мире, ни во всех иных нет никаких убежищ. «Мир находит вас. Мир загоняет вас».
Снова пришло время оседлать Ганф Мач, словно она простой зверь. Пусть Сег’Черок бежит рядом, тяжелые железные лезвия ловят отблески солнца, спазматически вспыхивая. Пусть мелкие твари разбегаются в панике среди травяных кочек. Пусть тучи мошкары раздвигаются перед напором змеиных голов и широких торсов.
Ощущать касания ветра словно ласку незнакомца, вздрагивать от неожиданной доброты, напоминающей снова и снова, что она еще жива, что она часть мировой плоти, вечно сражающейся с бредущим по следу распадом. Все кажется нереальным, как будто она еще ждет реальности, готовой ее схватить. Каждый день доносит одно и то же послание, и каждый день она встречает его с тем же онемелым смущением, уклончивым нежеланием.
Она считала, что К’чайн Че’малле ощущают себя иначе. Думают не так, как она. Всё имеет вкус — мысли и чувства, свет солнца, потоки и течения. Сущее — океан. Ты можешь барахтаться на поверхности, на отмелях — или нырять в глубины, пока череп не затрещит от давления. Она знала: К’чайн видят в ней и ее сородичах робкие существа, испуганные тайнами неизмеримых глубин. Вот твари, утопающие в слезах, страшащиеся нырнуть поглубже, к истине.
«Но ваша матрона желает, чтобы вы вынесли меня на мелководье, увидели уязвимые места — поняли, как именно мы надеемся вас победить. Вы ищете стратегию выживания, жизни, ищете секрет наших успехов. Но вы не понимаете… Наш секрет — уничтожение. Мы уничтожаем всё, пока не остаемся в одиночестве; а тогда мы уничтожаем друг друга. Пока сами не пропадем.
Что за чудный секрет». Что же, она подарит его, если сможет. Великие уроки выживания. Лишь она сама услышит вой сонмища призраков, досаждающих ее душе. Келиз скакала на спине Ганф Мач, ладони ее чесались. «Судьбы надвигаются. Я найду свои огненные руки, я смогу использовать тебя, Сег’Черок. Тебя, Ганф Мач и весь ваш род. Мы покажем вам ужас нынешнего мира, частью которого вы так хотели стать».
Она думала об ужасном враге, безликих убийцах К’чайн Че’малле. Удивлялась войне — геноциду, подозревала, что по сути она не отличается от войн, вечно устраиваемых людьми. То же самое, но иное. Такое… наивное. Если сравнить с тем, что будет, тем, что она принесет…
Келиз ощутила глубокий, болезненный укол. Сожаление.

* * *

Память перетекала от матерей к дочерям непрерывной струей, формируя линию исторического опыта. Ганф Мач удерживала в уме поколения жизней, последовательность образов, складывающихся в картину неумолимого коллапса, упадка, неудачи цивилизации. Это было невыносимо. Знание звучало в душе нескончаемым стоном.
Любая Матрона рано или поздно сходила с ума; ни одна дочь, приняв роль, не могла противостоять потопу памяти. Самцы К’чайн Че’малле этого не понимают: их жизнь четко определена, соки их личностей ограничены и грубы. Непреклонная верность рождается из невежества.
Она пыталась разорвать эту схему с Сег’Чероком и делая так, предавала изначальную отстраненность Матрон. Но ей было все равно. Все, что было прежде, работало плохо.
Она помнила, как половину континента разровняли и сделали глаже замерзшего озера, и построили города масштабов, избыточных даже по меркам К’чайн — как будто величие и безумие ничем не отличаются. Купола, способные накрыть остров, извитые башни и шпили, похожие на шипы дхенраби. Здания с одной комнатой, столь громадной, что под потолком собирались тучи, а птицы тысячами жили в них, не подозревая, что оказались в клетке. Она помнила, как целые горные цепи делались произведениями искусства и бережно хранились — по крайней мере пока в них не увидели материал для строительства небесных крепостей. Во времена гражданских войн горы срывались до основания. Она помнила, как смотрела однажды на колонну сородичей, в лигу шириной и в двадцать лиг длиной — они шли основывать новые колонии. Она стояла, покрякивая под собственным весом, и следила за пятидесятью легионами Солдат Ве’Гат — каждый легион в пять тысяч бойцов — маршировавшими на войну с Тартено Тел Акаями. Она была там, когда они вернулись, жестоко прореженные, оставившие след из трупов товарищей длиной в целый материк.
Она помнила родовые муки На’рхук и раздирающую боль их измены. Пылающие города, горы трупов на полях сражений. Хаос и ужас в гнездах, стоны отчаянных родов. Уклончивая насмешка волн у берега моря, в которое умирающая Матрона выбрасывала яйца, обезумев, надеясь, что родится нечто новое — гибрид добродетелей, отрицание пороков.
Столь многое еще… бегство в темноте и среди ослепляющего дыма… взмах когтей Ассасина. Холодное, внезапное правосудие. Утекающая жизнь, нарастающее удовлетворение покоя. Горькие, злые соки передавались дочерям — ибо ничто не потеряно, ничто никогда не теряется.
У К’чайн Че’малле была богиня. Бессмертная, всеведущая, как и должно. Эта богиня — Матрона, майхб, сосуд вечного масла. Некогда масло имело такую силу, что нужны были сотни матрон, священных сосудов. Сейчас осталась лишь одна.
Она могла вспомнить былую гордость и былую силу. И бессмысленные войны, развязанные в доказательство силы и гордости. Пока и то и другое не было уничтожено навсегда. Гибель городов. Рождение пустошей, покоривших полмира.
Ганф Мач знала, что Гу’Ралл еще жив. Знала и то, что Ассасин Ши’гел будет ее судьей. После поиска наступит миг наследования, когда Ацил сдастся наконец смерти. Станет ли Ганф Мач достойной наследницей? Ши’гел решит. Даже враг, ворвавшийся в Укорененный, устроивший бойню в коридорах и комнатах, не помешает его суду. Она станет пробираться через паникующие толпы, ища укрытия, а трое Ассасинов будут идти по следу.
Воля к жизни — самый сладкий сок.
Она несет на спине Дестрианта, почти невесомую женщину, и чувствует напряжение крошечных мышц, движения хрупких костей. Даже ортен оскаливает зубы в последний миг.
Неудача Искания нетерпима — но Ганф Мач убеждена также, что неудача неизбежна. Она будет последней Матроной и с ее смертью умрет богиня К’чайн Че’малле. Масло вытечет на землю, память потеряется.
Ну и пусть.

* * *

«Духи камня, что тут случилось?»
Скипетр Иркуллас осторожно спешился, с ужасом глядя на следы побоища. Как будто земля разверзлась, чтобы поглотить всех, и Баргастов и акрюнаев. Сломанные тела, скрученные ноги и руки, лица, с которых некая песчаная буря содрала плоть. Другие кажутся опухшими, кожа потрескалась или лопнула, словно несчастных солдат сожгли изнутри.
Вороны и грифы скачут, разочарованно вопя — все, не скрытое землей, уже обглодано начисто. Акрюнские воины бродят по долине, отыскивая тела павших сородичей.
Иркуллас понимал, что тело дочери тоже лежит где-то рядом. Мысль свернулась в желудке ядовитым клубком червей, ослабляя ноги, застревая в глотке. Он боялся и подумать о сне, в который непременно вторгнутся гнев и отчаяние. Он будет лежать, дрожа под мехами — боль в груди, волны тошноты, дыхание сиплое и тяжелое. Близкое касание паники.
Нечто неожиданное, нечто неведомое произошло на мелкой войне. Похоже, что духи земли и камня задергались в ярости или, скажем, отвращении. Требуя мира. «Да, именно это и должны сказать мне духи после здешнего… здешнего ужаса. Им надоели наши бессмысленные кровопускания.
Мы должны заключить мир с Баргастами».
Он чувствовал себя старым и бессильным.
Еще вчера месть казалась ясной и чистой. Одоление было очевидным, как блеск наточенного ножа. Четыре больших битвы, четыре победы. Кланы Баргастов рассеяны, бегут. Остался лишь один, самый южный. Большой клан Сенан под властью некоего Оноса Т’оолана. Три армии акрюнаев сходились к стоянке этого вождя.
«Наши телеги трещат под весом оружия и доспехов Баргастов. Сундуки набиты иноземными монетами. Груды странных мехов. Браслеты, каменья, домотканые ковры, тыквы — горлянки и сосуды из плохо обожженной глины. Мы захватили всё имущество Баргастов. Но тела бросили позади, взяв лишь пару десятков сломленных пленников.
Мы собрали бродячий музей народа, готового к полному уничтожению.
А я буду умолять о мире».
Услышав такое, офицеры станут хмуриться за спиной, считать его стариком с разбитым сердцем. И не ошибутся. Они выполнят его приказы, но в последний раз. Вернувшись домой, Скипетр Иркуллас станет известен всем как «правитель серого сумрака», человек без света будущего в очах, человек, ожидающий смерти. «Но это бывает со всеми. Все наши страхи в конце концов навещают нас».
Гефалк, один из членов передового отряда, подскакал к стоящему около своего коня Скипетру. Спешился, встал перед Иркулласом: — Скипетр, мы осмотрели западный конец долины — то, что там осталось. Старый Яра, — он говорил о мужчине, назначенном ими главным среди пленников, — сказал, что сражался некогда под городом, который называют Одноглазый Кот. Здешние кратеры напомнили ему о каких-то «морантских припасах», но не бросаемых с неба, как делали Моранты, а закопанных в землю и одновременно подожженных. Так поступали малазане. Земля вздымается. Какие-то «гренады» или «долбашки»…
— Мы знаем, что малазане в Летере, — удивленно сказал Иркуллас. И покачал головой: — Назови причину, по которой они должны были оказаться здесь и вступить в чужую битву, убивая и акрюнаев и Баргастов…
— Баргасты когда-то были врагами малазан, Скипетр. Так заявил Яра.
— Но видели ли разведчики признаки их сил? Ведут ли сюда следы? Нет. Малазане стали духами, Гефалк?
Воин беспомощно и раздраженно взмахнул руками. — Так что тут стряслось, Скипетр?
«Гнев богов». — Колдовство.
В глазах Гефалка что-то мелькнуло. — Летерийцы…
— Говорят, что после малазан магов у них осталось мало. А нынешний Цеда — старик, служащий одновременно канцлером — не ему вести армии…
Но Иркуллас уже качал головой в такт своим мыслям. — Даже летерийский Цеда не может скрыть целую армию. Ты прав в сомнениях, Гефалк.
«Разговор, обреченный ходить кругами и жевать собственный хвост». Иркуллас прошел мимо воина и поглядел на разоренную долину. — Закопайте столько наших воинов, сколько сможете. На закате прекращайте работы. Оставим всё земле. Мы отгоним ночь погребальным костром. А я встану на страже.
— Да, Скипетр.
Воин сел на коня.
Стража, это подойдет. Ночь без сна — он позволит яркому пламени подавить болезнь его души.
А еще лучше, подумал он вдруг, было бы вовсе не вернуться живым. Пусть с внуками поиграет в медведя племянник или кузен — короче говоря, кто-то другой. Надо бы ему не спать до самой смерти.
«Одна последняя битва — против лагеря Сенана? Убить всех и пасть самому. Истечь кровью в глинистой грязи. Умерев, я смогу помириться… с их духами. Едва ли стоит продолжать войну среди пепла, на равнине смерти. Что за глупость…
Милая дочка, ты не будешь бродить одна. Клянусь. Я найду твой дух, я навеки защищу тебя. Вот наказание за неудачи, вот доказательство любви».
Он сверкал глазами, озираясь, словно в угасающем свете мог заметить странствующий призрак, дух с вымазанным грязью лицом и недоумевающими глазами. Нет, с терпеливыми глазами обретшей вечную свободу. «Свободу от всего этого. Свободу… от всего. В новом месте. Где не растут в теле болезни, де ты не ежишься, не извиваешься, вздрагивая от каждого укола боли как от зова сирен.
Духи камня, даруйте мне покой!»

* * *

Армия Марела Эба удвоилась, ведь уцелевшие в разбитых укреплениях подходили отовсюду — пряча лица, стыдясь, что живут, когда жены, мужья и дети погибли под железом подлых акрюнаев. Многие приходили без оружия и доспехов — вот доказательство, что их гнали как волну морскую, что они бежали пучеглазыми трусами. Говорят, что даже среди воинственных Баргастов в разгар битвы прокатывается холодная вода, течения сливаются в бурный потоп — и тонет всякое разумение, тяга к бегству перевешивает долг и честь. Холодная вода делает лица выживших серыми, вздутыми, от них смердит виной.
Однако Марел Эб успел протрезветь от дурных новостей и решил не обрушивать правосудие на беглецов с бегающими глазами. Он ясно понимал, что будет нуждаться в каждом воине, хотя знал также, что воины, однажды поддавшиеся панике, оказываются сломанными внутри — и хуже того, в наивысший, самый решающий момент битвы ужас может вернуться. Они обрекут битву на проигрыш, их паника затопит, заразит всех окружающих.
От Сенана ни весточки. Кажется, до сих пор акрюнаи не нападали на клан Бекела. Скоро Марел Эб сожмет в кулаке армию Сенана и назовет своей. Поведет всех против вероломного Скипетра Иркулласа. Тысячи проклятий вылетали из уст воинов. Теперь всем стало ясно: Акрюн планировал войну уже долго, засылая так называемых купцов, а на деле шпионов, поджидая идеального момента для измены. Как иначе Скипетр мог быстро собрать такие силы? Спросите любого из выживших — враг подошел с войском в десятки тысяч!
Бекел им не верил. Онос Т’оолан не желал этой войны. Ложной войны. Марел Эб шествует в сопровождении двух братьев, их окружила толпа бормочущих идиотов, каждый придумывает льстивые слова, чтобы ублажить нового Вождя Войны и его злобных, мрачноглазых родичей. Их доводы призваны перенаправлять стрелы стыда. Онос Т’оолан уже мертв, поэтому перестал быть подходящей мишенью (хотя остается некий осадок, как будто следующему вождю первым делом предстоит разгребать руками дерьмо). Теперь мишенью будут Иркуллас и его лживые мошенники, шпионы — барышники.
Когда армия подойдет к стоянке Сенана, воины будут пылать праведным гневом невинно обиженных.
— Все, что ему нужно, — сказал Страль на исходе ночи. — Ложь перестает быть ложью, когда масса людей начинает верить в нее. Отныне она сияет вечной истиной и горе глупцу, который пустит на нее струю. Его порвут на части.
Слова Страля звучали разумно, звенели ясно и музыкально, падая на наковальню правды, и Бекел вынужден был глотать недовольство. Внутренняя боль спорила с болью в плохо залеченном локте. Он шагал медленно и неловко. Но ни та, ни эта боль не могла сравниться с силой стыда и ненависти к себе. «Убийца Оноса Т’оолана. Так сильно ударил, что сломал руку. Поглядите на него, друзья, и узрите истинного Белолицего Баргаста!» Он уже слышал такое от подпевал Марела Эба. А сзади бредут друзья, воины Сенана, и они совсем не похожи на торжествующих убийц Т’оолана. Молчаливые, угрюмые, словно плакальщицы. «Потому что мы разделили преступление. Он заставил нас убить, чтобы спасти собственные жизни. Он сделал нас трусами. Сделал меня трусом».
Бекел чувствовал себя стариком. Каждый взгляд на троицу во главе колонны, на широкие спины этих птиц-шилохвостов был новым раскаленным добела камнем, брошенным в его котел. Скоро закипит, да, забулькает — но только черный котел опустеет, вода уйдет в бесполезный пар.
«Что ты сделаешь с моим народом, Марел Эб? Когда Иркуллас снова нас разгромит, куда нам бежать?» Ему нужно подумать. Нужно найти путь спасения. Сможет ли он с воинами уговорить остальных отвернуться от Марела? Отвергнуть самоубийственную войну? Скрипящий зубами Бекел начал понимать, о каком бремени говорил Онос Т’оолан. О невозможности. «Настоящая война идет против глупости. Как я не понимал? Ох, ответ прост. Я оказался среди самых дурных. А ты, Онос Т’оолан — ты стоишь перед глазами, ты смотришь, даришь мне то, чего я не заслужил.
Погляди на меня теперь. Когда Марел Эб оказывается рядом, я давлюсь злобой. Этот торжествующий румянец, эти бегающие, пьяные глаза… Я готов выблевать ему в лицо — будь в кишках хоть капля пищи, так и сделал бы, не сдержавшись.
Онос Т’оолан, надо было нас убить — каждого воина, которого ты привел с собой. Покончить с дураками, с нами… но вместо этого ты оставил нас с прекрасным образцом глупости. Марелом Эбом. Вот самый подходящий для нас лидер.
И ради ложной веры мы убьем всех».
Бекел оскалил зубы, и ветер высушил их, словно согретые солнцем камни. Он ничего не станет делать. И Стралю помешает, и воинам — соратникам. Справедливость все же будет торжествовать. Целый океан, чтобы напоить жадную землю. Пока он ничего не говорит, ничего не делает.
«Веди нас, Марел Эб — ты стал знаменем Тооловой правды. Ты — его предостережение, которое мы не желаем слушать. Да, воин — Имасс, ты отомстишь после смерти».
Страль подал голос сбоку: — Я видел такие улыбки, друг, на лицах врагов, которых готовился убить. Тех смельчаков, что встречали смерть не моргнув глазом. Я вижу… безумный вызов, презрение, как будто мне говорят: «Делай что должен. Ты меня не коснешься — моей плоти, моей жизни, да, но не моей души. Вонзай лезвие, воин! Пошутим в последний раз!» — Он дико захохотал. — И правильно говорят, ведь я не пойму этой шутки, пока сам не повстречаюсь со смертью!
— Тогда — сказал Бекел, — тебе нужно потерпеть. «Но не долго. Когда настанет время, я сам посмеюсь лучшей из шуток».

* * *

Право принадлежало Столмену, однако его жена шла во главе колонны вместо него. Именно Секаре Злодейке докладывались разведчики во время долгого пути к стоянке Сенана. Сейчас до нее оставалось не более половины лиги.
Лицо трусившего в трех шагах сзади мужа исказила гримаса. Но это не была маска гневной ярости. За его гневом скрывались страх и смущение, тупое ошеломление не особо одаренного интеллектом мужчины. Все меняется слишком быстро. От него утаивают важнейшие подробности. Он ничего не понимает, и это рождает испуг. И недаром. Секара начала понимать: его полезность подошла к концу. О, есть преимущества в правлении через мужа — если такая возможность возникает в исходе силовой борьбы; но лучше иметь мужа, смирившегося с ролью показного властителя. Хотя… нужен ли он вообще, ведь раньше многие вожди были женщинами. Разумеется, все такие женщины были воительницами, прошедшими многие сражения и наделенными опытом. Секара провела много битв — но в своем стиле. Она осаждала шатры и юрты. Она орошала кровью меховые одеяла, эти доспехи ночи, выхватывала ножи, пронзая — и в переносном смысле, и в прямом — сердца десятков любовников. Она устраивала совершенно безжалостные засады, с торжеством взирая на неоспоримую добычу. Список ее побед почти бесконечен. Но мало кто готов их признать. Воины привержены старомодным понятиям о славе и мастерстве, и для Секары эти идеи были и всегда будут главными препятствиями на пути ввысь.
Нет, пока что она хочет иметь перед собой мужчину. Не то чтобы все вокруг пребывали в заблуждении, но, пока соблюдаются приличия, они будут ее терпеть.
Впереди ждут испытания. Столмен не готов стать Вождем Войны всех Белых Лиц. Не сейчас, не в судорогах жестокой войны. Нет, сейчас главная задача — обеспечить выживание Баргастов, и для этого нужен умелый командир. Некто, опытный в путях тактики и так далее. Некто раздувшийся от амбиций, жаждущий выскочить на нос корабля, задыхаясь и краснея от усилий — быстро, да, ничего не опасаясь, не видя, какая хлипкая под ним палуба, какие хитрые ловушки ждут первого неверного шага.
Секара давно подыскивала подходящих кандидатов. Нужно признать, она не вполне довольна последним выбором, но кости брошены. Наедине, в холодной ночи первого тайного свидания, сразу после шумной сходки вождей, Марел Эб показался ей идеальным. Презрение к Оносу Т’оолану наполнило его злобой; она осторожно питала ее, пока злоба не стала лихорадочным безумием. Ничего сложного. Его готовность войти в заговор казалась ей почти комической. Он словно щенок, лижущий все, что она поднесет.
Он приходил один. Похоже, тут она допустила ошибку. Она даже не вспомнила о двоих братьях Марела Эба.
Троими манипулировать сложнее, чем одним. На деле — почти невозможно. Если позволить им хорошенько обдумать последствия своего возвышения, после того как кончится война, шансы Секары станут ничтожными. Она понимала: Марел Эб пожелает ее убить, чтобы заговор не вышел наружу.
Что же, пришла пора умирать его братьям. В бою. От случайной стрелы — говорят, такое случается то и дело. Или плохая, неправильно приготовленная пища, лихорадка и конвульсии, разрыв сердца. Неудачное свидание, обозленный соперник. Обвинения в насилии, позорный суд, кастрация. О, возможностям нет счета.
Но на данный момент восхитительные возможности подождут. Вначале надо разбить акрюнаев или хотя бы отогнать — их ждет еще одна битва, и на этот раз Скипетр Иркуллас встретится с объединенными силами кланов Сенан, Барахн и Гадра.
Двое барахнов-разведчиков нашли ее три дня назад и принесли ошеломляющую весть об убийстве Тоола. Клан Гадра уже на марше. Секара позаботилась, чтобы ее племя — малый клан, изолированный и опасно близкий к землям Акрюна — не стал ждать лавины акрюнской конницы. Столмен приказал снимать лагерь и быстро отступать под покровительство Сенана.
С той поры разведка Гадра лишь дважды видела всадников, издалека их рассматривавших. Однако гонцы и беженцы из других кланов сообщали, что шесть битв принесли поражение Баргастам. Нежданная робость торжествующих победу акрюнаев тревожила ее. Или они тоже ищут одной, решительной битвы? О да, они рады, что клан Гадра ведет их прямиком к месту сбора.
Столмен жалуется, что его воины устали и не готовы к сражению. Нервы их скрутились в узлы от постоянной настороженности, от тошнотворного чувства уязвимости. Самый малый клан, это правда. Тактически Скипетру нет смысла допускать их к Сенану. Орда акрюнаев уже должна была смыть их.
Ну, пусть Марел Эб обо всем заботится. Секара еще утром отослала своих лазутчиков к Сенану. Онос Т’оолан мертв. А его жена — нет, как и дети, родные или неродные — все равно. Пришла пора Секаре выпустить на волю давно лелеемую ненависть.
День угасал. Как ни подгоняла она племя, сама подгоняемая нетерпением, они не дойдут до стоянки Сенана раньше полуночи.
И пролитая кровь сразу станет холодной, как смоченная ею земля.

* * *

Стави скорчила рожу. — У него тайное имя, — сказала она. — Имасское имя.
Брови Стории задвигались. Сестры смотрели на пускающего слюни сосунка, что игрался в грязи. Стория извернулась на камне, который оседлала: — Но нам его не узнать, так? Я о том, что он сам не знает своего имени. Он и говорить не может.
— Неправда! Я слыхала, как он говорил!
— Он сказал «бла-бла-бла», вот и все. Не по-имасски звучит.
Стави потянула за колтун в волосах. Вокруг головы мелькали мошки. — Но я слыхала, отец говорил…
Голова Стории дернулась, глаза стали обвиняющими: — Когда? Ты ластилась к нему без меня! Так и знала!
Стави оскалилась: — Ты раскорячилась около какой-то дырки в земле. И он не говорил со мной. Сам с собой. Наверное, молился…
— Отец никогда не молится.
— С кем бы ему говорить, если не с пятиголовым имасским богом?
— И с какой именно?
— Чего с какой?
— С какой головой он говорил?
— Откуда мне знать? С той, что слушала. У нее были длинные уши, они шевелились. Потом она вынула один глаз и проглотила…
Стория вскочила. — Чтобы глядеть из зада!
— Боги и не такое могут.
Стория разразилась смехом.
Вымазанное грязью личико поднялось от игры, глаза широко раскрылись. Ребенок сказал: — Бла-бла-бла!
— Вот имя бога!
— А которой головы?
— Той, что шевелила ушами. Слушай, если мы найдем его настоящее имя, сможем проклясть на веки веков.
— А я о чем говорила? Каким проклятием?
— Отличным. Он сможет ходить только на руках. Каждую речь будет начинать с бла-бла-бла. Даже когда ему будет двадцать лет! Такой старый и даже старше.
— Да. Это старость. Седая старость. Дай придумать другое проклятие.
Бездумно сидя на земле, сын Оноса Т’оолана и Хетан выводил пальчиком волнистые узоры по мягкой пыли. Четыре закорючки, снова и снова, чтобы были правильные. Темнело. Тени проглатывали камни. Тени стали частью узора.
Имассы не владели письменностью. В них было зарыто нечто гораздо более древнее. Тонкое. Пятна на коже. Магия теней, отброшенных неизвестно чем, чем-то нереальным. Это был дар раздора, обман неестественного, пытающегося вторгнуться в естественный мир. Это была причина в поисках следствия. Когда солнце уходит с неба, его сменяют костры, а огонь — делатель теней, открыватель тайн.
У ребенка было тайное имя, записанное уклончивыми, неверными играми света и тьмы, сущностями, способными рождаться и умирать в одно шевеление пляшущего пламени или, как сейчас, в миг гибели солнца, когда воздух крошится, обращаясь в зернистый прах.
Абс Кайр, имя, придуманное отцом в миг неисполнимой надежды, так давно после полной надежд юности. Имя, борющееся за веру, когда вера ушла из мира смертных. Оно шептало губами холодного ветра из пещеры Червя. Абс Кайр. Его дыхание было сухим касанием глаз, разучившихся смыкаться сном. Рожденным в любви криком отчаяния.
Абс Кайр.
Обещание осени.
Стория подняла руку, обрывая список проклятий, заставивший ее запыхаться. Склонила голову к плечу. — Новости, — сказала она.
Кивнув, Стави нагнулась и подхватила ребенка. Он задергался, сильно ударив ее головой в грудь. Девочка подула, шевеля волосы на вытянутой головке, и сосунок внезапно затих.
— Возбужденные голоса.
— Это не радость.
— Да уж, — согласилась Стави, повернув голову в сторону стоянки — там, за россыпью камней. Разгорались костры, летел древесный дым.
— Надо бы вернуться.

* * *

Хетан неслышно выругалась. Девчонки снова похитили полубрата, и снова никто не видел, куда они ушли. Едва они пропадали, перед ней разверзалась широкая пасть одиночества, она чувствовала, будто кружится и падает… падает… Так много тьмы, так мало надежды, что падение завершится милосердным треском костей, внезапным благом забвения.
Без детей она ничто. Сидит неподвижно, бродит внутри черепа, одурелая и пьяная, как ударенная копытом собака. Принюхивается, скребет когтями, но выхода нет. Без детей будущее пропадает нырнувшей в пламя мошкой.
Еще чашку ржавого листа? Дурханга? Смолянистую почку д'байанга? Д'расского пива? Слишком много усилий. Если сидеть совершенно неподвижно, время может исчезнуть.
Пока девочки не принесут его обратно. Пока она не увидит глаза близняшек, прячущих тревогу под улыбкой. Сын запищит в руках девочки, потянется к Хетан, увидит странно большие, широкие ладони с ободранными пальцами. И вой родится внутри нее, вылетит из черной пасти, сверкая словно возносящийся к небу небесный камень.
Она схватит его удушающими объятиями, искры отчаянно загорятся в душе, возвращая подобие жизни.
На концах его крошечных пальчиков струны, возвращающие ей жизнь.
И она будет выть и выть.
Тяжелые шаги у входа в шатер. Голоса, крики. В лагерь вбежал гонец. Слово принесено, мертвое слово сказано.

* * *

Как смеет воображение пытаться превзойти чудеса реальности? Изломанный, мертвый ландшафт простирается во все стороны, но гаснущий свет заставляет его съеживаться. Темнота преобразила все — появились купола из растрескавшегося камня, одетые в лишайники и мхи. Деревья высотой по лодыжку с толстыми кривыми сучьями, на ветвях качаются последние листья осени, почерневшие слои содранной кожи. Кусачий арктический ветер летит с севера глашатаем наступления алчной зимы.
Кафал и Сеток бежали по новому миру. Ледяной воздух обжигал легкие, но даже он был слаще и свежее воздуха, знакомого им в своем мире, в своем времени.
Как описать шум сотен тысяч волков, бегущих по земле? Он заполнил череп Кафала гулом безбрежного океана. Мягкие лапы выбивали совсем не тот ритм, что подковы коней. Шелест меха на широких плечах казался навязчивым шепотом. Тела источали тепло, густое как туман, и все забивал звериный запах — запах мира без городов, кузниц, кострищ, без полей брани и выгребных ям, без человеческого пота и духов, копоти ржавого листа и дурханга, праха бешеного уничтожения.
Волки. До того, как люди повели против них войну, до кампании истребления длиной в тысячи лет. До опустошения земли.
Он почти видел их. Все чувства, кроме зрения, говорили о вольных тварях. Он и Сеток неслись на призрачном приливе.
Прошлое вернулось. История ищет дом свой.
Им не найти дом его народа. Он не понимал, почему Сеток ведет волков к Баргастам. Он слышит ее пение, но это слова на чуждом языке. Тон необычно ломкий, словно в гортани сражаются враждебные силы. Любопытство и осторожность, согласие и ужас — он почти видит блеск волчьих глаз, заметивших вдалеке первую группу людей. Эти двуногие чужаки обещают дружбу? Сотрудничество? Готовы побрататься? Да, но это склочная семейка, в них кипят измена, обман, черная злоба и жестокость.
Волки были невинными. У них ни шанса…
«Бегите от Баргастов. Прошу, умоляю…»
Но мольбы казались пустыми даже самому Кафалу. Они ему нужны, ему нужен их быстрый бег.
Упала ночь. Поднялся ветер, погасивший факелы и костры в лагере Сенана. Дождь плевался жалящей яростью, молнии озарили горизонт.
Глаза блестят, железо лижет тьму…
Боги показывают ему будущее.
И он не успеет вовремя. Потому что, как всем известно, боги Баргастов — ублюдки.

* * *

Сердце трепетало от предвкушения. Сефанд Грил скользнул из круга света раздуваемых ветром костров. Он проследил, как дети убежали в неровные холмы к северо- востоку от лагеря. Солнце тогда еще стояло над горизонтом. Уже несколько недель его единственная задача — выслеживать мерзких мелких гадин; а теперь наступает итог, близка награда.
Он убил собаку мальчишки и скоро убьет самого мальчишку. Вонзит нож в брюшко, зажав рот рукой, чтобы не кричал. Большой камень сокрушит череп, изуродует лицо, ведь никому не хочется видеть лицо мертвого ребенка, особенно искаженное предсмертной мукой. Он не хочет смотреть на полуопущенные веки, плоские, лишенные следов души глаза. Нет, он изуродует тварь и выставит на всеобщее обозрение. Близняшки заслуживают кое-чего более хитроумного. Он сломает им ноги. Свяжет руки. Окровенит обеих, без жестокости, ведь Сефанд никогда не любил насилия над женщинами и детьми. Но пусть унесут его семя к богам!
Это ночь убийства, это ночь Баргастов. Исправление ошибок. Конец кровной линии самозванца, выжигание позора Хетан. Онос Т’оолан не принадлежал к племени Белолицых. Он даже не был Баргастом.
Ну что же? Слово пришло. Онос Т’оолан мертв — убит Бекелом, сломавшим руку от силы удара ножом в грудь Вождя Войны. Грядет борьба за власть — Сефанд отлично знал, что Секара желает возвысить вождя Барахна, Марела Эба, но на его взгляд (и на взгляд слишком многих в Сенане) Бекел имеет больше прав. Сефанд его поддержит. Еще больше крови прольется, пока всё не уладится. Почти все с ним согласны.
Секара Злодейка. Ее идиот — муж, Столмен. Марел Эб и его злобные братья. Новый Вождь Войны выйдет из Сенана — нет клана столь же могучего, даже Барахн слабее. Но всё нужно делать быстро. Армия Акрюна уже на подходе.
Сефанд Грил шагал в темноте. Недоноски уже должны возвращаться. Даже они не так глупы, чтобы остаться в ночной степи среди полумертвых от голода волков и акрюнских мародеров. Так… где же они?
В лагере за его спиной кто-то закричал.
«Началось».

* * *

Три женщины вошли в шатер, и Хетан знала всех трех. Она следила, как они приближаются, и внезапно все стало совершенно ясным, предельно понятным. Загадки разлетелись клочьями дыма на ветру. «Сейчас я приду к тебе, муж». Она потянулась за ножом, но нащупала лишь пустые ножны — глаза метнулись к плоскому камню с остатками ужина — нож был там, Хетан бросилась…
… и не успела. Колено врезалось в челюсть, голова развернулась, изо рта брызнули струйки крови. Руки вцепились в запястья, опрокинули наземь.
Кулаки молотили по лицу. Перед глазами замелькали искры. Ошеломленная и внезапно ослабевшая, она свернулась клубком. Руки замотали ремнем за спиной. Чьи-то пальцы вцепились в волосы, вырывая целые клочья. Ее подняли.
Вонючее дыхание Бельмит прошлось по щеке. — Так легко не сбежишь, шлюха. Нет, для Хетан приготовлено калеченье. И что такого страшного? Ты трахнулась бы даже с псом, умей он целоваться. Проживи еще тысячу лет!
Ее перевернули на спину; ногти Джейвисы глубоко впились в подмышки.
Хега, толстая убогая Хега, опустила топорик.
Хетан заорала, когда отвалилась передняя часть правой ступни. Нога задергалась, брызгаясь кровью. Она пыталась согнуть левую ногу, но удар железного обуха заставил онеметь колено. Топорик опустился снова.
Боль нахлынула черным приловом. Бельмит зашлась смехом.
Хетан лишилась чувств.

* * *

Крин, чья племянница вышла за воина Гадра и уже понесла дитя, следил, как сучки Секары выволакивают Хетан из шатра. Шлюха была без сознания. Обрубки ног оставляли мокрый след, вспыхивавший от ночных молний.
Они несут ее к ближайшему костру. Малышка Един раскалила добела лезвие ножа, подняла над углями. Мясо зашипело, запузырилось, когда железо коснулось левой ноги Хетан. Тело женщины дернулось, глаза открылись, мутные от шока. Второй крик разорвал воздух.
Един, которой было едва девять лет от роду, выпучила глаза. Одна из сучек нетерпеливо ударила ее, отняла клинок и прижгла вторую ногу.
Крин поспешил к ним. Оскалился, глядя на бестолково качающую головой Хетан. — Пробудите ее, Хега. Я первый.
Сестра ухмыльнулась. Она все еще держала кровавый топорик. — А твой сын?
Крин с отвращением отвел взгляд. Сын едва вошел в возраст. Затем решительно кивнул: — Сегодня такая ночь.
— Дар вдовы! — весело завопила Хега.
Братец Джейвисы принес тыкву с водой, плеснул в покрытое синяками лицо Хетан.
Она закашлялась, забилась.
Крин подступил к ней, восторгаясь от того, сколько народа за ним следит. Другие мужчины, ссорясь, вставали в очередь. — Не развязывайте руки, — сказал он. — Пока не пройдет дюжина. Потом в ремне не будет нужды.
Это было правильно — ни одна женщина Баргастов не способна сопротивляться дольше. Несколько дней — и она будет вставать на четвереньки по малейшему взгляду, ожидающе выгибая спину.
— Может, после двух дюжин, — подал голос кто-то в толпе. — Хетан все же была воительницей.
Хега подскочила и пнула Хетан в бок. Изо рта вдовы полетели брызги слюны. Она зарычала: — Что за воительница без оружия? Ба, она начнет облизываться после пятерых. Увидите!
Крин, как и все остальные, промолчал. Воины знают что почем. Хега — идиотка, если думает, что Хетан легко сломать. «Помню тебя, Хега, сестра, слишком толстая для сражений. Уж ты точно облизываешь губы по пять раз на дню. Поглядим, куда заведет тебя злоба… боги, я послал сына на такое дело? Ну, только одна ночь. И я подарю ему свой нож, разрешу позабавиться. Тебе несдобровать, Хега. И никто не заподозрит моего сына».
Выл ветер — буря настигла их в эту злосчастную ночь — он слышал, как шумит в отдалении дождь. Крепежные веревки бились и гудели, полотняные стены вздувались, шли волнами. Баргасты вливались в лагерь, словно их призвал дикарский барабан. Крин услышал, что появился Марел Эб и с ним воины Сенана, которых уводил Тоол. Среди них Бекел. Убийца, освободивший всех Баргастов. Кто сможет забыть такую ночь?
Кто сможет забыть, что именно Крин, первенец дяди самого Хамбралла Тавра, первым вздует Хетан?
Мысль укрепила его. Он стоял над ней, ожидая, когда мутные глаза встретятся с его глазами, и когда лихорадочный взгляд женщины вернулся, он улыбнулся. Увидел потрясение, боль от предательства, и кивнул: — Союзники, Хетан? Ты потеряла всех. Когда назвала его мужем. Когда превзошла безумие отца.
Хега снова оказалась рядом: — Где твои дети, Хетан? Сказать? Мертвы, холодеют во тьме…
Крин треснул ее ладонью по лицу: — Твое время кончено, вдова! Иди! Беги, прячься в юрте!
Хега стерла кровь с губ, сверкнула глазами и отвернулась, крича: — Бавальт сын Крина! Сегодня ты мой!
Крин едва не послал нож ей вслед. «Нож, сынок, пока ты не обвился вокруг нее, пока не угодил в паучью нору».
Окружающие расслышали слова Хеги, поняли намек и начали смеяться. Крин поразился, сколько презрительных взглядов было на него брошено. Посмотрел на Хетан. Та лежала, не мигая глядя на него.
Стыд обуял его, суровость пропала, словно от материнского поцелуя.
— Не думай, что имеешь право пялиться, — прорычал он, наваливаясь ей на живот. Едва он стянул штаны, возбуждение вернулось, разбуженное скорее всего гневом. О, и торжеством, ведь многие мужчины Сенана следят за ним с завистью и желанием, и спорят, чья очередь потом. «Но я был первым. Я заставлю тебя забыть Оноса Т’оолана. Напомню о мужестве Баргастов». Он широко раздвинул ей ноги. — Давай работай, шлюха. Покажи всем, как нужно принимать судьбу.

* * *

Боль стала далеким гулом. Что-то холодное и острое заполнило череп, копьями пробило глаза, и каждое увиденное после пробуждения лицо пронзало ее, как молния. В глазах искрило. Мозг воспламенился. Лица — их выражения, их открытые тайны — они навеки выжжены на костяке ее души.
Она играла с младшей сестрой Хеги, они были так близки — но та женщина затерялась в толпе, с пустыми глазами и пустым сердцем. Джейвиса выткала на свадьбу изящный коврик; Хетан помнила ее гордость, ее сияющую улыбку, когда она выразила ей особенную благодарность. Бельмит, дочь кудесницы, подбадривала ее в ночь Первой Крови, когда Хетан было двенадцать лет. Сидела, держа за руку, пока новая женщина не забылась сном. Един часто играла с близняшками…
«Муж, я предала тебя! Я жалка, я самолюбива… я знала, знала, что так будет, как же иначе? Мои дети… я оставила их.
Они убили их, муж. Убили наших детей!»
— Давай работай, шлюха.
«Крин, я часто смеялась твоей похоти, твоему дурному желанию. Ждет ли тебя дух моего отца? Видит ли это? Что скажет мне?
Поймет ли мой позор?
Крин карает меня. Он первый, но, сколько бы их не было, наказания недостаточно. Теперь… теперь я понимаю разум искалеченной. Понимаю».
И она подняла промежность ему навстречу.

* * *

Гадины увидели его и увидели тяжелый нож в руке. Никто не станет отрицать, близняшки умны и хитры, как новорожденные змеи — когда они повернулись и убежали, Сефанд Грил не удивился. Но одна несла ребенка, и ребенок начал кричать.
О, они могли бы заглушить его единственно возможным способом — рука на губы, на нос — Сефанду не придется проливать кровь. Он желал, чтобы так вышло, но вопли младенца не прекращались.
Он может их догнать, и догонит — рано или поздно. Он уверен: они уже знают, что мертвы. Ну что же, если хотят поиграть, он поиграет. Последняя забава детства, и детство угаснет. Завизжат ли они? Интересный вопрос. Если не сразу, то вскоре — о да, завизжат непременно.
Скрежет впереди, в конце ряда каменных глыб — Сефанд приударил бегом — да, вот одна с ребенком на руках, пытается одолеть осыпь… Булыжник едва не убил его, молотом ударив по плечу. Он завыл от боли, пошатнулся — мельком заметив вторую близняшку слева, наверху.
— Ты, вонючий кусок дерьма! Ты заплатишь!
Больше никаких игр. Он ответит кровью за кровь и гораздо хуже. Заставит пожалеть о глупых попытках…
Девочка впереди оставила замысел залезть на насыпь из песка и гальки, вместо этого прыгнув в расселину. Через мгновение вторая бросилась вслед.
Всё было засадой. Ловушкой. Ну разве не умницы?
Ум почернел от злости. Он рванулся следом.

* * *

Сеток потянула его за руку: — Кафал! Проснись!
Слишком поздно. Он увидел все, что можно было увидеть. Он проклят своими богами. Сумей он сомкнуть руки на их гортанях и выдавить жизнь из всех… он поклялся, что так и сделает. Любимая сестра… он закричал, когда опустился топор. Он упал на колени, когда Крин навалился на нее, он пытался выцарапать себе глаза — хотя видения внутри головы были нечувствительны к телесным повреждениям. Кровь смешалась со слезами. Он мог бы превратить глазницы в две могильные ямы, но слепота никогда не стала бы его уделом.
И он смотрел, как Крин насилует его родную. Слышал глумливые выкрики сотен воинов. Видел Бекела, осунувшегося и сверкающего глазами — видел, как тот шатается, как ужас делает лицо белым, видел, как великий убийца Оноса Т’оолана отворачивается и бежит, словно призрак вождя протянул к нему руки. Но ведь это всего лишь насилие над искалеченной женщиной. Это даже не считается насилием. Так… попользовались.
Сефанд Грил, за которым он когда-то «охотился», играя, охотится ныне за Стави и Сторией, и Абси бьется в руках Стави, словно с полнейшей ясностью понимает: недавно обретенный мир рушится, смерть летит следом, желая забрать его — а ведь он еще не вкусил сладости жизни. Мальчик разъярен, он негодует и протестует. Он смущен. Устрашен.
Слишком много. Ни одно сердце не выдержит таких видений.
Сеток тянула его за руки, пытаясь отвести пальцы от глаз. — Нужно держаться! Волки…
— Худ побери волков!
— Не он, дурак! Он не поберет, а вот кое-кто другой… Нужно спешить, Кафал!
Его руки взметнулась, коснувшись виска девушки. Она упала, так вывернув шею, что он испугался еще сильнее. Закричал, упал рядом.
Волки уже не были призраками.
Кровь затуманила его зрение, пародией на слезы орошая землю. — Сеток! «Она же еще дитя, такая юная, такая хрупкая…»
Волки завыли — хор оглушил его, заставил вжаться лицом в промерзшую землю. «Боги, голова! Стойте! Хватит, умоляю!»
Если он и кричал, то сам себя не слышал. Звери налетели со всех сторон, сомкнули ряды… они хотят его…
Они хотят его крови.
Вдалеке прогудел охотничий рог.
Кафал вскочил и побежал. Побежал прочь из мира.

* * *

Пробегая мимо, сестра передала кричащего ребенка. Стави прижала его рукой в груди и бросилась следом. Они выбрались из расселины и схватились за пучки желтоватой травы, карабкаясь по склону. Ряд известняковых холмов вскоре кончился, и дальше земля выровнялась. Негде спрятаться. Стави задыхалась, шагая по неровному склону, мальчик колотил ее по лицу крошечными кулачками.
Скоро они умрут. Она отлично это понимала. Жизнь со всей ее идеальной безопасностью и праздными радостями внезапно исчезла. Она тосковала по вчерашнему дню, ей отчаянно не хватало внушающего надежду присутствия отчима. Еще раз увидеть его лицо, широкое, обветренное, с преувеличенно грубыми чертами… его мягкие глаза, всегда взиравшие на детей с любовью — казалось, он не умеет сердиться на сестер. Любое недовольство через миг улетало прочь. Они лепили его, словно речную глину, но знали: под глиной спрятано железо, спрятана сильная воля. Он был истиной — решительной и нерушимой. Они лепили его, потому что знали истину.
Где же он? Что случилось с мамой? Почему Сефанд Грил гонится за ними? Почему решил убить?
Стория летела впереди ищущим укрытия зайцем, но укрыться было негде. Небесные Царапины озарили все зловещим, мертвенным светом. Злой ветер бил в лицо, на севере вспучилась масса грозовых туч. Стави видела, что сестра паникует, и словно нож вонзался в грудь — мир сломался, как камни на холмах, как разум за хищными глазами Сефанда. Она могла бы послать тот булыжник ему на голову — могла бы, но мысль об убийстве ее испугала. Какая-то часть ее души решила, что достаточно сломать плечо, и он сдастся, поплетется назад, на стоянку. Теперь она знала, слабея от безнадежности, что всякая вера напрасна. Сломанное так легко не исправить. Ошибка в суждении будет стоить им жизни.
Услышав, что Сефанд уже карабкается по расселине, Стави закричала и помчалась со всех ног. А мальчик тут же затих, крепко обвив шею, схватившись пальчиками за волосы.
Он тоже понимает. Неподвижен, как луговой голубь в десяти шагах от кота-охотника. Глаза широко раскрыты, дыхание обжигает ей щеку.
По щекам побежали слезы: он верит, будто она сможет его спасти, защитить жизнь. Она-то знает, что не сможет. Она не взрослая. Она не такая жестокая.
Она увидела: Стория оглядывается, спотыкается…
Тяжелые шаги Сефанда раздались рядом.
— Иди! — завопила сестре Стави. — Просто иди!
Но Стория нагнулась, схватив камень, и побежала к ним.
Жестокая сестра, смелая сестра. Глупая сестра.
Значит, они умрут одновременно.
Стави зашаталась и упала на колени, ободрав их об осоку. Жгучая боль породила новые слезы. Все расплылось перед глазами. Мальчик вырвался из рук — сейчас побежит, но короткие ножки далеко не унесут…
Но он встал лицом к нападающему воину. Ведь это же не чужак, верно? Это родич. В тени родича безопасно.
Стави прошептала: — Не в этот раз.
Сефанд подбросил нож, замедлил шаг. Охота подходит к концу — куда бы им деться?
В плече стучала тупая боль, ключица нестерпимо ныла. Он не мог поднять сломанную руку.
Однако ярость угасала в воине. Они не выбирали себе родителей. Как и все. Они просто… невезучие. Но так устроен мир. Отродье вождя получает власть, но если власть ускользает из рук отца… Ночь омывается кровью, амбиции бурлят черным соком саранчи.
Он заметил камень в руке девочки и кивнул, радуясь ее дерзости. Лишь половина крови от Баргастов, но кровь не спит. Эту он убьет первой.
— Что случилось? — спросила девочка, заслонившая сосунка. — Сефанд?
Воин оскалился. Надо подобрать слова, чтобы боевой дух покинул девчонок. — Вы сироты, — сказал он. — Ваши ро…
Камень мелькнул, ударив его в лоб. Сефанд выругался от боли и удивления, потряс головой. Кровь текла, ослепив левый глаз. — Возьмите вас духи! Я получил меньше ран на войне, но… одного глаза хватит. И одной руки тоже. — Сефанд рванулся к ним.
Глаза мальчишки были широко открыты. «Ничего не понимает». Он вдруг засмеялся и протянул ручки.
Сефанд споткнулся. «Да, я подхватывал тебя и подбрасывал в воздух. Качал, пока ты не начинал кричать. Но с этим покончено». Он поднял нож.
Близняшки стояли и молчали. Станут защищать ребенка? Он подозревал, что эти станут. Ногтями и зубами.
«Мы такие, нас не изменить». — Я горжусь вами, — сказал он. — Горжусь вами. Но я должен это сделать.
Мальчик радостно закричал.
Что-то сломалось в его спине. Сефанд зашатался. Нож выпал из руки. Воин нахмурился. Почему он бросил оружие? Почему утекла сила?
Он стоял на коленях, и глаз оказался на одном уровне с лицом мальчишки. «Нет, он не на меня смотрит, а за меня». Внезапно смятение охватило Сетанда, в черепе раздался какой-то стук. Воин извернулся…
Вторая стрела ударила в лоб, прямо в середину, пронзив кости и погрузившись в мозг.
Он так и не увидел, откуда прилетела стрела.
Стави изменили ноги. Сестра побежала, подхватила мальчишку. Тот завопил от восторга.
В призрачном сумраке они увидели силуэт воина на спине лошади. Примерно в шести десятках шагов. Что-то показалось ей невозможным… она с трудом вспомнила — и задохнулась. Стрела. Сефанд двигался… шесть десятков шагов! На таком ветру. Взгляд упал на труп воина. Она прищурилась, рассматривая стрелу. «Я такие уже видела. Я…» Стави застонала и поползла, пока не сумела схватить древко. — Отец делал.
Всадник не спеша приближался.
Сестра сказала сзади: — Это не Отец.
— Да… но погляди на стрелы!
Стория положила ребенка. — Вижу. Вижу стрелы, Стави.
Когда воин подъехал близко, они разглядели нечто неправильное в нем и в животном. Лошадь была слишком тощей, кожа свисала заплатами, длинные зубы тускло блестели. Дыры глаз были пустыми и безжизненными.
Всадник выглядел не лучше. Но он держал роговой лук, а в колчане у седла покоились дюжина стрела Оноса Т’оолана. Остатки лица воина скрывал капюшон, не подвластный порывам ветра. Он позволил коню перейти на шаг, натянул поводья.
Казалось, он внимательно изучает их единственным глазом. — Мальчик, да, — сказал он на дару с малазанским акцентом. — Но не вы две.
Холод пробрал Стави. Рука сестры скользнула в ее ладонь.
— То есть, — произнес незнакомец миг спустя, — я, похоже, плохо сказал. Я имею в виду, что вижу его в нем, но не в вас.
— Ты знал его, — обвинила Стория. И указала на колчан: — Он их сделал! А ты украл!
— Он сделал их и отдал мне. Подарил. Это было очень давно. До вашего рождения.
— Тук Младший, — шепнула Стави.
— Он рассказывал обо мне?
То, что воин был мертвецом, перестало иметь значение. Девочки подбежали, обнимая его за бедра. Он вроде бы вздрогнул — но потом протянул руки и погладил девочек по головам.
И они облегченно заплакали.
Сын Оноса Т’оолана не шевелился, смотря и улыбаясь.

* * *

Глаза Сеток открылись. Едва она пошевелила головой, череп пронизала мучительная боль. Девушка застонала. Стояла светлая ночь, привычная зеленоватая ночь родного мира. Она ощущала волков — уже не зверей вокруг, они вновь стали призраками. Зыбкими, робкими, задумчивыми.
Дул холодный ветер, на севере блестели молнии. Сеток дрожала, ее тошнило. Она встала на колени — мир закружился вокруг. Она пыталась вспомнить, что случилось. Она упала? — Кафал?
В ответ пророкотал гром.
Она со стоном села на корточки и огляделась. Середина круга вросших в землю валунов, нефритовый свет неба смешивается с серебряным сиянием их боков. Древние рисунки стали неразличимыми углублениями. Но сила здесь есть. Старая. Старая, как вся равнина. Шепчет горестные сказки пустой земле, и ветер воет, извиваясь над горбами камней.
Призрачные волки медленно приближались, словно их влекла похоронная песнь круга.
Никаких признаков Кафала. Он потерялся в королевстве Оплота Зверя? Если так, он потерян навсегда, он упал сквозь столетия во времена древние, когда ни один человек не ходил по миру, когда кровавая линия не разделяла зверя и охотника. Вскоре он станет жертвой какого-нибудь остроглазого хищника. Ему будет одиноко, так одиноко, что — подозревала Сеток — Кафал будет рад даже встрече со смертью.
Даже воля сотен тысяч волков едва пошевелит безмерность забытых сил Оплота.
Она скорчилась, дрожа от холода. Голова раскалывалась.
Дождь набросился на нее со злобой разъяренных шершней.

* * *

Кафал подкрался к границе лагеря. Его трепал ветер, поливал дождь. Когда вспыхивали молнии, оживленный лагерь представал перед взором.
Где-то там его сестра. Ее насилуют снова и снова. С детства знакомые воины терзают ее, жадно присоединяясь к осквернению некогда гордой, красивой и смелой женщины. Кафал и Тоол заговаривали об отмене обычая, но слишком многие отказывались отринуть традицию, пусть и столь мерзкую.
Он не может отменить уже причиненный вред, но может украсть ее, избавив от месяцев или даже лет ужасной участи.
Кафал присел, изучая лагерь Баргастов.

* * *

Разодетая в меха Бельмит шествовала к своей юрте. Что за ночь! Так много лет кланяться этой суке, так много лет убегать с ее пути, опуская глаза перед женой Вождя. Что ж, сейчас сука платит за прошлое монетами своей души, не так ли?
Бельмит снова вспоминала роковой момент, когда Хега опускала топорик. Видела тело Хетан, содрогающееся от шока и боли, слышала крик, ножом прорезавший воздух. Некоторые живут так, будто привилегии им прирождены, будто все вокруг низкие твари, будто власть дается от природы. Ну что же, у природы есть и другие дары. Большая стая собак заставит упасть самого яростного волка.
Бельмит скалилась, ливень хлестал по лицу. Не стая, а целая тысяча подобных ей! Они принижены, они мутные тени в мельтешащей толпе, они жалкие жертвы презрения. Что же, вот вам урок. Поучительный, не так ли? И — вот сладчайшая истина — урок далеко не закончен!
Марел Эб дурак, еще один из заносчивых ублюдков, решивших, что громкий пердёж купит им корону. Бекел куда лучше — во-первых, сенан, ведь Барахн не ровня ее племени. Думать, будто они встанут в стремя, хотя даже руки не приложили к убийству Оноса Т’оолана… это же просто…
Громадная фигура выступила между двух куч кизяка, ударив ее так крепко, что женщина зашаталась. Острие кинжала вошло под ребра ругающейся женщины, разрезая сердце надвое.
Бельмит заморгала, удивляясь наступившей тьме. Ноги подогнулись, она упала в грязь. Убийца прошел мимо, не уделив ей и взгляда.

* * *

Джейвиса лениво встала от костра. Ливень успел загасить пламя. Кости ее всегда нестерпимо ныли при холодной погоде, и такая несправедливость заставляла ее злиться. Ей ведь едва за сорок — но теперь она вошла в число могущественных, может потребовать ритуала исцеления, который очистит суставы. И она не будет платить, никому не будет платить.
Секара обещала. Секара Злодейка знает, как важно ублажать союзников. Жизнь станет ладной, какой была во времена юности. Она возьмет себе столько мужиков, сколько захочет. Получит самые теплые меха, чтобы не мерзнуть ночами. Может даже купить пару рабов — драсильянов, чтобы втирали масло в кожу, чтобы кожа снова стать гладкой. Она слышала, что можно удалить растяжки, поднять обвисшие груди. Можно убрать морщины с лица, даже глубокие борозды между бровями, следы жизни, полной обид и несправедливостей.
Она встала, глядя на угасающие у ног угольки.
Перед ней выросли двое воинов. Барахны — один Кашет, братец Марела. Второго она не смогла узнать.
— Чего вам? — спросила, внезапно ощутив страх, Джейвиса.
— Вот чего, — сказал Кашет, выбрасывая руку.
Она уловила блеск зазубренного клинка. Резь в горле. По груди вдруг потекло теплое.
Боль в костях отступила; вскоре и линии на лбу разгладились, сделав ласкаемое ливнем лицо почти юным.

* * *

Малышка Един склонилась над телом Хеги, уставившись на лужу крови. Та еще дымилась, хотя капли дождя заставили поверхность рябить. Кошмар этой ночи, похоже, не закончится никогда. Она все еще чувствует жар железного клинка, которым прижигала ноги Хетан. Жар пульсирует в руках, но не способен выгнать болезненный холод из сердца.
Что за ужасное дело, и Хега ее заставила, потому что умеет заставлять, особенно молодых. Показывает, какое зло в глазах таится — и больше ничего не нужно. Но Хетан не была злой, всегда делала хорошо, всегда готова была подмигнуть. И Стави со Сторией. Всегда смешили Един, и делами и мыслями и планами.
Мир впереди вдруг стал темным, неведомым. Поглядите-ка: кто-то пришел и убил Хегу. Зла в глазах недостаточно. Но что же нужно? Те мужчины делали с Хетан…
Рука схватилась за воротник, поднимая ее над землей.
Она смотрела в лицо незнакомца.
Сбоку прошипел чей-то голос: — Она мало что запомнит, Сагел.
— Чертенок Хеги…
— Но…
Сагел поставил ее наземь. Девочка пошатнулась на ватных ногах. Огромные руки сдавили виски. Глаза их встретились, и Един увидела в них тьму, оживающее зло…
Сагел свернул ей шею, бросил тельце на труп Хеги. — Найдите Бекела. Еще одно дело. Для вас.
— А Секара и Столмен?
Сагел ухмыльнулся: — Кашет и я… самое вкусное мы оставляем на потом. Иди, Корит.
Воин кивнул. — Потом и я поимею Хетан.
— Она того стоит. Вон как извивается в грязи.

* * *

Страль ушел, Бекел остался в юрте один. Жена этой ночью не вернется, знал он. Если вовсе не вернется — он жалеть не будет. Удивительно, что после долгих лет супружества может возникать удивление. Ночь разорвала сеть законов, и бахрома качается на черном ветру. В душе народа пробудились тысячи возможностей. Давно зарытые обиды вылезают из могил, ножи истекают кровью. Воин глядит в глаза друга и видит чужака, глядит в глаза жены и видит пламя гнусных желаний.
Она желает другого, но Бекел стоит между ними. Тот мужчина желает ее, но мешает жена. Жена Бекела встала пред ним, на лице играла легкая улыбка, призванная доставить ему боль. К собственному сюрпризу он понял, что не испытывает боли. Она тут же заметила это, и лицо исказилось ненавистью.
Она вышла, держа нож. Ночью умрет женщина, вставшая между ней и любовником.
Остановит ли он ее?
Бекел еще не решил. В нем не осталось ярости. Нет углей, готовых вдруг вспыхнуть пожаром. Даже попытка думать утомляет.
«Кровь бежит вниз». Старинная поговорка Баргастов. Когда убит вождь, обнажается тысяча ножей и слабак становится дикарем. «Мы устроили ночь безумия. Враг идет навстречу, а мы сцепились в буйстве бесполезной резни, убиваем друг друга». Он слышал вопли, заглушавшие стоны ветра.
Перед глазами стояло лицо жены, изуродованное желаниями.
«Нет. Не позволю». Он встал и пошарил рукой, нащупывая кольчугу из монет. Если слишком поздно спасти ту женщину, он убьет жену и ее любовника. Хватит безумия. Он решился.

* * *

— Найдите его! — завизжала Секара. — Братья ушли, убивают наших сторонников! Марел Эб остался один…
— Не один, — возразил Столмен. — В такую ночь? Он что, сумасшедший?
Громадина в доспехах, на руках латные перчатки, в ладони тяжелый нож… и унылое выражение на тупом лице. — Скажи, что решил обсудить союз с кланом Гадра. Придумай что-нибудь. Едва перережешь ему глотку…
— Братья меня найдут и убьют. Слушай, женщина — ты говорила, что хочешь Марела Эба в командиры…
— Я не думала, что он нападет сегодня же ночью? Хега мертва! Джайвиса пропала. Как и Бельмит. Понимаешь, что творится?
— А ты, кажется, нет. Если они все мертвы, следующими будем мы.
— Он не посмеет! У меня сотня головорезов — у меня шпионы в каждом клане! Нет, мы еще нужны…
— Он не станет думать таким образом, когда я войду и попытаюсь его убить.
— Не пытайся, муженек. Убивай сразу. Дурней — братьев предоставь мне.
Дождь молотил по толстой коже юрты. Кто-то орал неподалеку. Лицо Столмена побелело.
«Духи подлые, сегодня ему даже краска не понадобится». — Я сама должна всё делать? Ты вообще зачем нужен?
— Секара, я готов отдать жизнь за тебя. Кончится ночь — кончится безумие. Нам нужно пережить…
— Меня не интересует простое выживание! — Он уставился на нее, словно увидел в первый раз. Что-то в этом взгляде, что-то странное… по Секаре пробежали щупальца беспокойства. Она подошла ближе, положила руку на кольчужную грудь: — Понимаю, муж. Знай: я ценю все твои дела. Но я думаю, охранять меня не нужно. Прошу, найди Марела Эба. Если он окружен охраной, вернись сюда. Мы поймем, что он познал страх. Это первая победа, а ты даже руку не поднял.
Он вздохнул и повернулся к выходу.
Ветер загудел, когда Столмен откинул полог и вышел.
Секара попятилась от холода.
Еще миг — раздался тяжелый стук, что-то навалилось на стенку юрты и сползло на землю.
Секара примерзла к месту. Зажала руками рот, чтобы не выскочило сердце.
Сагел первым вошел внутрь. За ним показался брат Кашет, в руке сабля, с клинка капает водянистая кровь.
— Секара Злодейка, — улыбнулся Сагел. — Какая жестокая ночь.
— Рада, что он сдох, — сказала она, кивнув на влажное лезвие. — Бесполезный. Лишний груз на моих стремлениях.
— Стремлениях, да, — пробурчал, озираясь, Кашет. — Вижу, ты неплохо устроилась.
— У меня много, много друзей.
— Мы знаем. Сегодня мы с некоторыми свиделись.
— Я нужна Марелу Эбу. Мои шпионы, убийцы. Я вдова и не представляю угрозы. Никому. Твой брат станет Вождем Войны, а я позабочусь, чтобы никто не возражал.
Сагел пожал плечами: — Мы подумаем.
Она облизала губы. Кивнула: — Скажи Марелу Эбу, я приду утром. Многое надо обсудить. Будут соперники. Как насчет Бекела? О нем вы подумали? Я смогу провести вас в его юрту. Дайте плащ…
— Не нужно, — бросил Сагел. — Бекел уже не угроза. Просто позор: убийца Оноса Т’оолана умер так быстро. — Он поглядел на Кашета: — Подавился чем-то, да?
— Чем-то, — ответил Кашет.
Секара сказала: — Будут и другие. Я их знаю, вы — нет. Среди Сенана и даже среди моего народа.
— Да да, ты нам всех продашь.
— Служу Вождю.
— Что же, посмотрим. — Сагел развернулся и покинул юрту. Кашет задержался, стирая с сабли кровь ее мужа (он использовал для этого бесценный штандарт, висевший на центральном шесте). Помедлил у выхода, ухмыльнувшись ей, и ушел за братом.
Секара нетвердо шагнула назад, села на сундук. Дрожь завладела ею, затрясла ее, пробрала до костей. Она пыталась сглотнуть, но во рту и горле было слишком сухо. Она сложила руки на животе, но они сами собой разошлись — она не могла обрести контроль… ни над чем.
Ветер сотрясал кожаные стены, холодный воздух колол лицо, прорываясь из-за плохо задвинутого полога. Нужно бы пойди, поправить… Но она села, трясясь, сражаясь с непокорными руками. — Столмен, — шепнула она. — Муж. Ты оставил меня. Бросил. Я почти, — тут она задохнулась, — я чуть не умерла!
Секара поглядела туда, где только что стоял он — такой большой и солидный — а потом на штандарт, на ужасное мокрое пятно. — Испортили, — пробормотала она. — Испортили вещь. — Она так любила ласкать его руками. Этот шелк. Проводила рукой, снова и снова, словно черпая из потока богатства. На руках не оставалось ни капли. Но теперь… она будет ощущать корку крови, к ладоням прилипнет прах. — Ты должен был предвидеть. Должен был.

* * *

Бекел едва успел сесть и нащупать рукой пряжку оружейного пояса, как в юрту ворвались двое воинов-барахнов. Он сразу вскочил. Кривое лезвие свистнуло, покидая ножны, и встретило удар опускавшейся тяжелой сабли. Тонкий клинок сломался у самой рукояти.
Он подскочил к воину, вонзил обломок в горло. На руки полилась кровь.
Второй успел обежать жаровню.
Бекел попятился от захлебнувшегося кровью воина. Ему было нечем защитить себя. «Жена, кажется, ты победила…»
Позади барахна, поднявшего саблю для отсекающего голову удара, возник широкий силуэт. Кривые ножи коснулись гортани с двух сторон. Жаровня зашипела, зашкворчала под падающими каплями. Пошатнувшийся барахн шагнул в сторону, задел за сундук с доспехами и повалился, пропав с глаз Бекела — только одна нога дергалась.
Задыхаясь и качая сломанную руку, он поглядел на пришельца. — Кафал.
— Я видел во сне, — сказал жрец, морщась. — Твоя рука, твой нож — в его сердце…
— А ты видел во сне, Кафал, кто именно нанес удар?
Грузный воин осунулся и неловко отошел от входа. Глаза упали к мокрым клинкам. — Я пришел за ней.
— Не сегодня.
Поднимая кривые клинки, Кафал надвинулся на Бекела. Тот взмахнул рукой. — Я тебе помогу, но не этой ночью. Она без сознания — ее изнасиловали две дюжины мужчин, а может, и больше. Чуть больше, и она умерла бы… Но ей не позволят. Ее взяли женщины, Кафал. Они будут ухаживать за ней, лечить ее, квохтать над ней — ты сам понимаешь. Пока ее плоть не исцелится, тебе туда не войти. Они порвут тебя в клочья. Моя… моя жена пошла первой, отложив все иные… заботы. Чтобы видеть, присоединиться… она… она смеялась надо мной. Над моим ужасом. Кафал, она смеялась.
Лицо ведуна покрывали глубокие царапины — истерзал сам себя ногтями, понял Бекел. — Твои сны, — шепнул он. — Ты видел.
— Видел.
— Кафал…
— Но всё еще продолжается. Они не знают, да и откуда им знать. Наши боги воют. От ужаса. — Он устремил взгляд на Бекела. — Думали, просто избавятся от него? Забыли, кто он такой? Откуда пришел? Он возьмет их в руки и раздавит! — Кафал оскалился. — А я постою в сторонке. Слышишь? Я буду стоять и ничего не делать.
— Твоя сестра…
Он вздрогнул как ударенный по лицу: — Да. Я подожду…
— Тебе нельзя здесь оставаться, Кафал. Новые убийцы Марела Эба…
— Ночь почти кончена. Безумие истощило само себя. Найди союзников, Бекел, собери вокруг себя.
— Возвращайся через три дня. Я помогу тебе. Мы унесем ее прочь. Но… Кафал, ты должен знать…
Мужчина задрожал. — Будет слишком поздно, — сказал он с отчаянием. — Да знаю, знаю.
— Приходи на третью ночь, — предложил Бекел. Пошел искать другое оружие, замер, глядя на два трупа у порога. — Я кое-что должен сделать. Последнее. — Он поднял тусклый взгляд. — Похоже, безумие еще не истощилось.

* * *

Всадник возник в ночи. В седле перед ним был ребенок. Две девочки шли по бокам коня, пошатываясь от утомления.
Когда буря взмахнула рваным хвостом, уходя южнее, Сеток заметила незнакомцев. Она поняла: этот мужчина — выходец из другого мира, неупокоенный солдат Жнеца. Но ей, сидящей в середине каменного кольца, нечего бояться. Древняя сила подавляет жажду крови — она сделана именно ради этой цели. Это убежище от Старших Богов, вечно алчущих крови, и убежищем оно будет еще долго.
Он натянул удила прямо перед кругом, как и ожидалось. Сеток встала, глядя на девочек. Одеты как Баргасты, но явно не чистой крови. Двойняшки. Глаза еще тусклы от перенесенных потрясений, но бесстрашный покой здешних мест нисходит на них. А маленький мальчик уже ей улыбается.
Выходец поднял дитя на руке (мальчишка прилип к нему не хуже болкандийской обезьянки) и осторожно опустил на землю.
— Возьми их, — сказал он Сеток, и неживые глаза сверкнули — один человеческий, сморщенный в смерти, а второй светло-янтарный. Глаз волка.
Сеток ахнула: — Ты не Жнецу служишь!
— Мой порок.
— То есть?
— Я проклят … нерешительностью. Бери их. Разбейте лагерь в круге. Ждите.
— Чего ждать?
Всадник подобрал поводья и развернул коня. — Пока не кончится война, Дестриант. — Он, казалось, колебался. — Мы уйдем, когда я вернусь.
Она следила, как он уносится на запад, как будто бежит от восходящего солнца. Девочки подошли к ребенку, взяли за ручки. Осторожно двинулись к ней.
Сеток вздохнула: — Вы дети Хетан?
Кивки.
— Я подруга вашего дяди Кафала. Но, — добавила она сухо, — я не знаю, куда он пропал. Возможно, — добавила она, вспомнив слова выходца, — он еще вернется. А пока идите ко мне, будем разжигать костер. Поедите и поспите.
Оказавшись в круге, мальчишка вырвался из рук сестер и подошел к юго-западной границе убежища, где уставился на пустой — для всех остальных — горизонт. Начал странно, ритмично агукать. Почти петь.
Сеток вздрогнула от этих звуков. Повернулась к близняшкам: те успели найти ее спальник и залезть в него. Они уже спали.
«Похоже, путь был долгий».

* * *

Падальщики давно сожрали последние кусочки плоти. Шакалы измусолили кости, обнаружив, что даже крепкие челюсти не могут расколоть их на мелкие кусочки, пригодные для пожирания. Даже концы костей нельзя было разжевать. В конце концов они бросили останки в примятой траве. Ведь можно найти еще, причем не только здесь — по всей равнине. Поистине наступил сезон облепленных мухами пастей и набитых животов.
Через несколько дней все любители поживиться падалью ушли, оставив место солнцу, ветру и звездам. Стебли травы избавились от капель крови, корни зашевелились, впитывая удобрение, насекомые вылезли, поедая все, словно были зубами самой земли.
Ночью, когда буря бушевала на востоке и юге, той ночью, когда выли иноземные боги и волки — призраки носились приливом по незримой стране, когда полевые очаги армий приугасли, когда шакалы не знали, куда бежать, ведь запах крови доносился со всех сторон — ставшая кладбищем, полная валунов, костей и куч пепла долина начала шевелиться. Фрагменты ползли друг к другу. Образовывались ребра, фаланги пальцев, кости ног и позвонки — они, словно заполненные почуявшим магнит железом, катились и скользили в звездном свете. Зародившийся на востоке ветер ураганом летел над землей, и в нем слышались сотни тысяч голосов, все более громкие стоны. Трава пришла в бешеное движение. Пыль вилась и кружилась; воздух заполнился мелким песком.
В спокойном чистом небе Царапины, казалось, извиваются и пульсируют, словно их отделяет от земли пелена жара.
Кости лязгнули друг о дружку. Из-под завалов, из покореженных доспехов выползали куски гнилой плоти — сухожилия вились змеями, связки скорчились червями — они ползли к груде костей, а кости складывались, воссоздавая знакомую форму — скелет, не похожий на остов Баргаста или акрюная. Кости были толще, в местах прикрепления мышц вступали мощные гребни. Раздавленный череп снова стал целым, хотя почерневшим и закопченным. Он неподвижно лежал, опираясь о землю верхней челюстью — а потом нижняя челюсть лязгнула, подкапываясь и поднимая черепную коробку. Наконец клацнули зубы, челюсть нашла впадины суставов.
Плоть и сухая кожа, беспорядочные пучки грязных волос. Связки вцепились в кости, складывая конечности. Скрученные подушки мускулов провисли на обретенных сухожилиях. Вот собралась рука, зашевелились десятки косточек кисти. Вонючее мясо связало позвонки в единую змеевидную хребтину. Ребра вставились в углубления грудной кости, подняли ее с земли.
Царапины прорезали горизонт на юго-востоке, ветер умирал, судорожно вздыхая. Тело лежало в траве. Кучки кожи сами собой сшились, оставляя сеть шрамов. Клочья волос заползли на лысый череп.
Когда утих ветер, вдалеке раздалось пение. Грубый, трепещущий голос старухи — от этакой мелодии сжимаются кулаки, напрягаются в жажде жестокого насилия мышцы, а лица делаются нечувствительными к солнечному жару и посулам жизни. Голос околдовывал, вытягивая силу из древнейших воспоминаний земли.
Заря вползла на горизонт, окрашивая небо синевой.
И Т’лан Имасс поднялся с земли. Прошел, ступая медленно и неловко, к закаленному огнем кремневому мечу, что лежал около погребального костра Баргастов. Иссохшая, но мощная рука протянулась, смыкая захват на рукояти, и подняла оружие.
Онос Т’оолан обратился лицом на юго-восток. И двинулся.
Ему нужно было убить много народа.

Глава 16

Вы — сеятели слов из алчной теми
За вами цедят солнце семена
И корни рвутся от разбитой скорлупы
Творите дикость вы без долгих сожалений
Зеленый хаос трудно удержать
Слова спрямят пути, ослепят тропы
Грядущего не зрим средь заросли лесной
Зачем возможности вам окружать заботой
В голодной теми? Сеятели слов,
Познайте истину, что сказана словами:
Все, что им нужно — слезы ливня, свет дневной.

«Радость Теней (простые слова)», Бевела Делик

Невольным даром осквернения стала тишина. Освященный некогда валун, громадный словно фургон, разбит. Рядом виден провал в земле, на самом дне родник с трудом питает озерцо черной воды. В траве и среди камней старого русла разбросаны кости газелей и грызунов — доказательство ядовитости источника.
Тишина была полна истин, и почти все истины были столь ужасны, что Сечула Лата пробрала дрожь. Сгорбившись, обхватив грудь руками, он уставился на восходящее солнце.
Килмандарос бродила среди разбитых утесов, как будто видеть следы разгрома, ею же учиненного многие тысячи лет назад, было приятно. Эрастрас подобрал горсть камешков и один за другим швырял их в пруд — они пропадали, не оставляя ряби и плеска. Казалось, Странника это забавляет, насколько можно вообще судить по выражению его лица. Сечул Лат был достаточно опытен, чтобы не доверять кривой усмешке на лице Старшего Бога, знаменитого привычкой толкать всех на неверный путь. Возможно, он предвкушает наслаждение от вида богов, не способных отвергнуть его Призыв. А может, представляет, как сокрушит гортань какому-нибудь богу-выскочке. Или кому-то еще менее достойному. Он же Странник, его пути кривы. Его храм — предательство, его алтарь — насмешка неудачи; в храме, на алтаре он приносит в жертву смертных, руководствуясь всего лишь прихотями. Или скукой. Всё, о чем он тоскует — былой избыток силы.
«Но всё кончено. Неужели ты не видишь? Наше время ушло. Мы не сможем сыграть в старую игру. Дети унаследовали и этот мир, и все иные миры, больше не дрожащие от ужаса перед нами. Мы промотали богатства… мы так верили в собственное всемогущество. Этот мир… Эрастрас, тебе не получить того, чего уже нет.
„Я возьму свой трон“, сказал ты. Тысячи лиц тех, что предъявляли на него права, на миг ярко расцветая и вскоре угасая — они сольются воедино. Целые жизни, потерянные за одно движение глаза. Эрастрас, если ты победишь и вернешь трон, ты снова встанешь за ним, и твое присутствие сделает ложью все дерзания и мечты смертных, все стремления к справедливой власти, к равенству. К миру и процветанию.
Ты все превратишь в пыль — даже сны станут пылью, просыпающейся сквозь пальцы. Но, Старший Бог, люди оставили тебя далеко позади. Им не нужно, чтобы их грезы превращались в пыль. Им не нужен ты, не нужен и кто-либо другой». — Вот чего мы должны добиваться, — сказал он вслух, поворачиваясь к Эрастрасу.
Брови Странника поползли вверх, единственный глаз сверкнул. — О чем это ты?
— Нужно предстать перед нашими детьми, молодыми богами, и сказать истину.
— А именно?
— Всё, что они объявляют своим, находится в душе человека. Боги не нужны, Эрастрас. Как и мы, они бесполезны. Совершенно. Как и мы, они зря занимают место в мире. Они ничтожны.
Руки Странника задергались. Он выбросил камешки. — Неужели в тебе не осталось ничего кроме занудства, Костяшки? Мы еще не начали войну, а ты уже сдаешься?
— Сдаюсь, — согласился Сечул Лат, — но причину ты так и не понял. Есть разные виды сдачи…
— Точно, — рявкнул Странник. — Но обличье у них одинаковое. Обличье труса!
Костяшки улыбнулся, глядя на него.
Странник показал ему кулак. — Что такого смешного? — проскрежетал он тихо.
— Тот, кто отказывается от иллюзий, тоже становится, в твоем мнении, обычным трусом?
Килмандарос выпрямила спину. Она выбрала себе тело женщины из Тел Акаев, высокое, но не такое громоздкое, как прежде. Улыбка ее была безрадостной. — Не играй с ним, Эрастрас. Ни в кости, ни в слова. Он завяжет тебе мозги узлом, голова станет болеть.
Странник сверкнул глазом: — Считаешь меня дурачком?
Улыбка исчезла. — Вот ты меня точно считаешь дурой.
— Если думаешь кулаками, не удивляйся, что окружающие не видят в тебе особого ума.
— Но я и жалуюсь кулаками, — отозвалась она. — Даже тебе придется меня слушать, Эрастрас. А ну-ка, поосторожнее — я в настроении пожаловаться. Нам придется оставаться здесь всю ночь, а дальний эфир пробуждается к жизни — нервы горят огнем даже здесь, посреди безжизненного опустошения. Ты сказал, что призвал остальных. Где они?
— Идут, — буркнул Странник.
— Много их?
— Достаточно.
Костяшки вздрогнул: — Кто тебе отказал?
— Это не отказ! Скорее… можно объяснить?
— Даже нужно.
— Это не сознательный отказ. Драконус… в Драгнипуре он вряд ли что-то услышал. Гриззин Фарл, кажется, мертв. Его плотское вместилище более не существует. — Он поколебался и добавил, скривив губы: — Только Ардата смогла увильнуть, но ведь от нее никогда не было особого прока, верно?
— Но где?..
— Вижу одну, — указала Килмандарос пальцем на горизонт. — Вкус крови. Она мудра, выбрав такой облик! Но ох, как воняет от нее Элайнтом!
— Терпи, — сказал Эрастрас. — Она так давно мертва, что от нее вряд ли чем-то пахнет.
— А я говорю…
— Воображение, ничего больше. Дочь Тиам не пережила матери — эта тварь приняла Ритуал Телланна. Она уже не та, что прежде.
— Меньше и больше прежней, так я думаю, — бросил Сечул Лат.
Эрастрас фыркнул, не уловив скрытой в словах иронии.
Килмандарос трясло от злости. — Это была она, — прошипела богиня. — Прошлой ночью она пением пробудила древнюю силу! Олар Этиль…
Сечул Лат вдруг заметил на лице Странника тревогу. События уже начали выходить из-под его контроля.
Сзади раздался голос: — Я тоже ощутил.
Они обернулись и увидели стоящего около карстовой воронки Маэла. Он носил обличье старика, водянистые глаза на морщинистом лице буравили Эрастраса. — Всё уже запуталось, Странник. Так бывает на войне — все игроки теряют контроль. «Хаос подхватывает меч».
Эрастрас снова хмыкнул: — Цитируешь Аномандера Рейка? Ладно тебе, Маэл. Он сказал это как пророчество. Много позже оно отозвалось в реальности.
— Да, — пробормотал Маэл, — насчет пророчества…
Сечул Лат ожидал продолжения, но Маэл замолк, косясь на Олар Этиль. Она уже давно избрала себе тело Имассы, с широкими бедрами и большой грудью. Костяшки вспомнил, что в последний раз видел ее живой. Вспомнил странный головной убор, очень похожий на плетеную корзину — без дыр для глаз и рта. Матрона всех гадающих на костях, мать целой расы. Но даже матери хранят тайны.
Она больше не носит маску. Даже маску плоти. Иссохшая, сплошные кости и жилы. Т’лан Имасса. На плечах воротник из змеиной кожи, к которому привязаны загадочные безделушки — высверленные камни, гроздья не ограненных самоцветов, костяные трубочки, то ли свистки, то ли ловушки для магии, западни для душ из оленьих рогов, крошечные мертвые птички. На поясе висит грубый обсидиановый нож.
Никто не обрадовался бы ее улыбке, обнажившей слишком большие, темно-янтарные зубы. В провалах глазниц было темно.
— И как это было? — спросил Сечул. — Ты и любовник матери, и дитя? Как тебе удалось зачать саму себя, Олар Этиль?
— Элайнт! — зарычала Килмандарос.
Олар Этиль заговорила: — Я пересекала королевство огней рождения. Я плыла в мертвых небесах Проклятия Каллора. Я видела всё, что нужно было увидеть. — Шея ее заскрипела и защелкала. Старуха обернулась к Страннику. — Но тебя не было нигде. Ты прятался за жалким троном, создавая иллюзию силы — мир давно уловил смысл твоего послания, хотя оно ему не интересно. Ты, Эрастрас, зря тратил время.
Сечул Лат вздрогнул, ведь ее слова оказались так похожи на его недавние мысли. «Не трать слов, Олар Этиль. Он не прислушивается».
Олар повернулась к Маэлу. — Твои дочери одичали.
Старик пожал плечами: — С дочерями такое случается. Точнее, должно случаться. Иначе я был бы разочарован. Плохой отец тот, что не подталкивает детей, не отпускает помочи … Уверен, Странник охотно захихикает, дайте только собрать остатки соображения. Когда та ведьма украла твой глаз, ничего кроме крови не вылилось, случайно, наружу?
Олар Этиль кудахтнула.
Эрастрас взвился: — Я призвал вас. Вы не смеете отвергнуть меня. Никто из вас!
— Рад, что не надо тебя выслеживать, — бросил Маэл. — Тебе за многое придется ответить, Странник. Ты так рьяно губишь жизни смертных…
— Именно так! Этим я всегда и занимался… Но тебе ли упрекать, Маэл? Сколько миллионов душ ты утопил? Сотни миллионов для увеличения силы. Нет, старик, не стыди меня.
— Чего ты хочешь? — требовательно спросил Маэл. — Ты же не веришь, что мы выиграем войну?
— Ты не обращаешь внимания? — удивился Эрастрас. — Боги устроили сбор. Против Падшего — они не хотят делить мир с…
— Как и ты, похоже.
— Мы никогда не отвергали права Властителей занять место среди нас.
— Неужели?
Странник оскалился: — Неужели крови смертных может не хватить? Наши дети предали нас, отвернувшись от истинного источника силы, приняв подарок К’рула. Тем самым они лишили подобающего места и нас.
— Да, кстати, где же он? — вмешался Сечул Лат. — Брат К’рул? А Сестра Холодных Ночей? Как насчет Волков, правивших этим Королевством до явления людей? Эрастрас, ты втайне принял решение не призывать их?
— К’рул заслужил участь, грозящую богам — его предательство самое злое. — Странник пренебрежительно взмахнул рукой. — С Волками не договоришься. Я давно перестал пытаться. Оставим в покое Трон Зверя, он их по праву.
— К тому же, — сухо вставил Маэл, — их не одолевают амбиции. Как удачно для тебя.
— Для нас.
Маэл просто пожал плечами.
Олар Этиль кашлянула. — Ни один из вас ничего не понимает. Слишком давно вы спрятались от мира. Прошлое возвращается. Вздымается волной. Глупые людишки тоже не замечают ничего. — Она помедлила, привлекая внимание. Из груди вырвалось нечто вроде вздоха. — Каллор понял — он увидел Серебряную Лису такой, какой она была. И есть. Вы действительно думали, что время Т’лан Имассов ушло? Хотя она сглупила по молодости, выпустив из рук Первый Меч, я ее простила. И лично проследила, чтобы он вернулся.
А как насчет Джагутов? Они выскакивают словно ядовитые грибы! Так приятно думать, будто они не способны работать сообща — но ведь ложь всегда так утешает! Что, если я скажу: в Пустошах всего несколько дней назад четырнадцать немертвых Джагутов истребили сотню На’рхук? Что, если скажу: пять тысяч людей с каплей крови Тисте Анди в жилах идут по Дороге Галлана, носитель королевской крови уже въехал в ворота мертвого Харкенаса? А сама Дорога Галлана? На этом кровавом пути охотятся Тисте Лиосан. И, — шея щелкнула, голова повернулась к Килмандарос, — кое-кто гораздо хуже. Нет, вы слепы. Увечный Бог? Он ничто. Среди богов у него мало союзников, и они смущены. Среди смертных его культ пожирает разврат, поклонники заблудились и обезумели. Кейминсоду не призвать армии на свою защиту. Его тело лежит, разбросанное по семи континентам. Он, считайте, уже мертв. — Она уставила костлявый палец на Странника: — Даже Колода Драконов обрела нового владыку, и скажу тебе, Эрастрас: ты слабее его. Ты не устоишь.
Ветер засвистел, унося ее слова.
Все молчали. Даже Эрастрас застыл как парализованный.
Клацая костями, Олар Этиль подошла к разбитому валуну. — Килмандарос, — сказала она, — ты корова. Жалкая, безмозглая корова. Имассы создали это святилище ради любви. Сюда не мог дотянуться никто из нас, не мог отравить их души.
Килмандарос сжала кулачищи, тускло глянув на старуху. — Мне плевать.
— Я смогу уничтожить молодых богов, — вдруг бросил Эрастрас. — Всех и каждого.
— А ты поведал Килмандарос о своем тайном оружии? О да. Знаю — вы там были. Понимаю, что вы затеяли. Что уже сделали.
Сечул Лат нахмурился. Он уже ничего не понимал. Слишком мало времени прошло после отповеди Олар. Он еще весь дрожит. Какое тайное оружие?
— Скажи ей, — продолжала Олар Этиль, — об Элайнте.
— Когда губительница будет освобождена, когда выполнит то, что нужно, — улыбнулся Странник, — Килмандарос получит дар.
— Убьет убийцу.
— И тогда мы останемся одни. Олар Этиль, все рассказанное тобой не имеет значения. Джагутов слишком мало. Живые или неупокоенные, они не представляют серьезной угрозы. Прах Т’лан Имассов пересекает океан, приближаясь к берегам Ассейла — все мы знаем, ЧТО их там ожидает. А Харкенас, как ты сама сказала, мертв. Пусть человек с королевской кровью Анди въезжает в него. Мать Тьма отвернулась от своих детей. А Тисте Лиосан… они лишены вождя. Кто готов серьезно думать, будто Оссерк захочет к ним вернуться?
Сечула Лата просто разрывало. Он не решался взглянуть на Килмандарос. Ни Олар Этиль, ни Эрастрас не упоминали Форкрул Ассейлов. Ничего не ведают? Неужели знание Сечула и Килмандарос остается их тайной? «Олар Этиль, мы не можем тебе довериться. Не следовало Эрастрасу тебя призывать. Ты хуже К’рула. Ты опаснее для нас, чем Драконус или Ходящий-По-Краю. Ты Элайнт, ты Т’лан Имасса — а эти силы не покорны нам».
— У Владыки Фатида, — сказал Маэл, — есть союзница. Кажется, даже Олар Этиль о ней не знает; она — костяшка столь дикая, что сам Сечул не решился бы бросить такую. — Холодные глаза уставились на Странника. — Ты готов сожрать наших детей, но само это желание показывает: ты давно не держишь руку на пульсе. Ты — все вы — не более чем растраченные силы истории. Странник, наши дети выросли. Понимаешь?
— Что за глупости…
— Они достаточно взрослые, — оборвал его Сечул Лат, вдруг все осознав, — чтобы иметь детей.
«Бездна подлая!»
Эрастрас заморгал, но быстро овладел собой. Снисходительно помахал рукой: — Неужели их трудно будет раздавить, если мы сможем раздавить родителей?
— Раздавить. Как раздавили нас?
Эрастрас сверкнул глазом.
Сечул Лат сухо хихикнул. — Понимаю тебя, Маэл. Мы убьем богов и расчистим путь их детям.
— Смехотворно. Я никаких… внуков не ощущаю, Маэл. Никаких.
— Худ призывает мертвых, — сказала Олар Этиль задумчиво, словно слова Маэла проложили перед ней незримую окружающим тропу. — Но четырнадцать неупокоенных Джагутов — они не его. Он ими не управляет. Их призвал Властитель, еще несколько лет назад бывший смертным. — Она поглядела на Маэла. — Я видела мертвых. Они вышли в поход, но не беспорядочной толпой, а подобием армии. Похоже, мир за вратами Худа переменился.
Маэл кивнул: — Отсюда вопрос: что замыслил Худ? Он был раньше Джагутом. Давно ли Джагуты стали отдавать власть? Олар Этиль, кто этот новоиспеченный Властитель?
— Он дважды призван в мир поклонения. Вначале некое племя назвало его Искаром Джараком. Носителем мудрости, спасителем. А потом он стал командиром отряда солдат, которым обещала возвышение песня таноанского Странника Духа. Да, целый отряд возвысился над смертью.
— Солдаты? — Странник хмурился. — Возвысились?
«Он смущен. Даже испуган».
— И какое имя он носит среди солдат — Властителей? — спросил Маэл.
— Вискиджек. Он был малазанином.
— Малазанином. — Маэл кивнул. — Как и Владыка Колоды Драконов. И непредсказуемая, непостижимая союзница Владыки — Адъюнкт Тавора, ведущая малазанскую армию на восток, через Пустоши. Ведущую их, — он посмотрел на Сечула, — в Колансе.
«Ублюдок знает! Он понимает затеянную нами игру!» Было так трудно не выдать себя, тревожно взглянув на Килмандарос. Спокойствие глаз Маэла заставило его похолодеть.
Олар Этиль снова зашлась кудахчущим смехом. Больше никто не веселился.
Эрастрас не был глупцом. Подозрение блеснуло в его взоре. — Ну, — сказал он негромко, — все эти ночи, проведенные за бросанием костей с Килмандарос… подозреваю, у вас было время о многом поговорить. Некие планы, Сетч? Вижу теперь — глупо было думать, будто ты просто убиваешь время, оставляешь его за спиной. Кажется, — улыбка стала мрачной, — ты обыграл даже меня. У тебя много замечательных талантов.
— Встреча эта, — не спеша проговорил Маэл, — была преждевременна. Странник, знай, что ты изгнан из Летераса. Если я почувствую твое возвращение, поймаю и утоплю так же легко, как ты утопил Пернатую Ведьму.
Он прошел к источнику, прыгнул в яму и пропал.
Олар Этиль наставила палец на Килмандарос, покачала им и пошла на север. «Жалкое скопище костей и кожи». Трое оставшихся Старших смотрели ей вслед. Т’лан Имасса отошла шагов на пятьдесят и перетекла в форму дракона. Крылья взм етнули пыль и подняли ее в небо.
Килмандарос утробно зарычала.
Сечул потер лоб, вздохнул: — Сила, которую ты намерен выпить, Эрастрас… ну, кажется, мы работали над одинаковыми планами.
— Ты придумал первым.
Сечул пожал плечами: — Мы не ждали, что ты постучишься нам в дверь.
— Не люблю быть обманутым, Сетч. Ты не видишь пользы в союзе?
— Мы необратимо изменили стратегию. Как сказал Маэл — хотя он мог иметь в виду нечто иное — наша встреча была преждевременной. Теперь враги знают о нашем пробуждении. — Он вновь вздохнул. — Оставайся ты тихим и смирным, мы с Мамой сумели бы украсть силу из-под самых их носов.
— И разделить между собой.
— Победителю вся добыча. «Мы не так безумны, чтобы мечтать о реванше, о возвращении прошлого». Но, смею сказать, попроси ты нас вежливо, мы оказались бы щедрыми… ради старой дружбы.
— Понимаю.
Килмандарос взвилась: — Понимаешь, Владыка Оплотов? Ты призвал нас лишь затем, чтобы понять: ты самый слабый и невежественный. Ты вынудил всех — Сечула, Маэла, Олар Этиль — поставить тебя на место. Показать, что ты лишь упивался жалостью к себе и терял время, тогда как другие работали. Возможно, Маэл и думает, что наше время кончено — но зачем бы ему укреплять свой культ? Джисталь, жрец Маэла, готов занять трон самой могущественной империи со времен Каллора и Дессимбелакиса. Кто среди нас оказался безмозглым?
Эрастрас зарычал и отвернулся.
Сечул поглядел на мать: — Похоже, Маэл нас предупреждал. Насчет этой Таворы. И дьявольских малазан.
— И детей богов. Да, много предупреждений. А Олар Этиль? Джагуты, Т’лан Имассы, Тисте Анди — ба!
— Всё изящество утрачено, — согласился Сечул Лат. — Эрастрас, вернись, нам многое надо обсудить. Иди скорее, я расскажу о пути, уже нами проложенном. Расскажу, как близко мы оказались от осуществления важнейших желаний. А ты, в свою очередь, расскажешь, как намерен освободить Отатараловую Драконицу. Обмен — суть любого союза, не так ли?
Его бедный друг был унижен. Что же, уроки бывают полезны. Когда их есть кому получать.
Килмандарос сказала: — Пришло время заново отстроить мост, Эрастрас. Позаботиться, чтобы он был прочным, неуязвимым для пламени и прочих угроз. Скажи, как я убью Элайнта — только ради этого я остаюсь с тобой.
Он вернулся к ним, словно ничего не произошло. Так всегда бывало.

* * *

— Они никогда не сжигали за собой мост, не наведя мост впереди. Но пришел день, и мосты кончились. Впереди ничего. Конец пути. — Каракатица протянул руку, обхватил кувшин. Сделал очередной глоток, не глядя на юных солдат, сидевших с ним вокруг жаровни. Под плоским днищем баржи неустанно шумела вода. Слишком близко, на вкус сапера. Глупо, подумал он, служить в морской пехоте и ненавидеть воду. Реки, озера, моря и дожди — он презирал всё.
— Черный Коралл, — сказал кто-то тихим, полным восторга голосом.
— Словно десять тысяч вен на руке, — горько подтвердил Каракатица, — расходятся истории. Все малазанские армии знают. Собачья Упряжка, Падение Колтейна. Дорога в Арен. Черный Пес. Крепь. И… Черный Коралл, где погибли Сжигатели Мостов.
— Они не все погибли, — возразил тот же солдат.
Было слишком темно, чтобы разглядеть говоруна, а голоса Каракатица не узнал. Он пожал плечами: — Маг Быстрый Бен. Мертвый Еж — но он там умер, поэтому его и кличут Мертвым Ежом. Может, еще горстка выжила. Но Сжигателям пришел конец, так рассказывают истории. Уничтожены при Черном Коралле в конце Паннионской войны. Немногие, что выкарабкались из-под развалин… что же, они растаяли струйками дыма. — Он опять выпил. — Вот оно как.
— Говорят, их сбросили на Коралл Черные Моранты, — сказал другой солдат. — Они пошли и взяли дворец, сердце Паннион Домина. Вискиджек был уже мертв? Кто-нибудь знает? Почему он не возглавил их? Если бы он был там, они, может…
— Глупо так думать. — Каракатица покачал головой. Он слышал слабые поскрипывания других барж — треклятая река ими забита, команды летерийцев трудятся день и ночь, избегая столкновений и перепутывания канатов. Охотники за Костями и эскорт Брюса Беддикта — почти двадцать тысяч солдат, обозы, собаки, скот — громадина, движущаяся на юг. Лучше, чем идти пешком. Лучше и хуже… он вспоминает прошлые высадки, морпехов, гибнущих и тонущих, падающих под ливнем стрел и камней. Баржи, объятые пламенем, вопли сгорающих заживо мужчин и женщин.
Не то чтобы им предстояло высаживаться под огнем. Не в этот раз. Просто ленивое путешествие в окружении союзников. Так мирно, так цивилизованно, что у Каракатицы нервы рвутся в клочья. — Так оно и ведется. Выбор сделан, но случаются неудачи, лютует судьба. Помните, ведь и наша судьба поджидает неподалеку.
— Но некому будет петь про нас, — сказал невидимый говорун. — Мы не Сжигатели. Не Серые Мечи. Не Седьмая Армия Колтейна. Сама Адъюнкт сказала…
— Давайте откупорим последний кувшин, — встрял кто-то.
Каракатица уже опустошал свой. Три быстрых глотка. Пустой сосуд полетел в сторону. — Охотники за Костями, — сказал он. — Идея Скрипача? Может быть. Не могу вспомнить. «Помню только безнадегу. И Адъюнкта. Тихие улицы и пустые стены Арена. Помню, что был сломлен. И гадаю, изменилось ли хоть что-то. Истории, вот что выживает. Но они неполные, ведь всё никто не может знать. Подумайте, сколько историй пропало, забылось. Не только империи и королевства, но истории наших душ, истории всех живших на земле». Едва появился новый кувшин персикового рома, рука Каракатицы взлетела ему навстречу. — Чего вам нужно? Всем вам? Хотите славы Сжигателей? Зачем? Все они померли. Хотите великой причины для сражений? Для гибели? Покажите, ради чего стоит умирать.
Он наконец поднял взгляд, сверкнув глазами на полукруг освещенных светом углей лиц — таких юных, таких мрачных.
Сзади раздался новый голос: — Показать? Этого мало, Каракатица. Тебе нужно увидеть, нужно узнать. Я тут стою и слушаю тебя, слушаю голос рома, который попал в брюхо солдата, решившего, будто ему крышка.
Каракатица выпил. — Сам поговори, сержант Геслер. Всё, молчу.
— Плохие тут разговоры. — Геслер протиснулся вперед. Солдаты чуть расступились; он сел напротив сапера. — Им нужны истории, Карак. Не причины, чтобы прыгнуть в могилу. Это самые дешевые причины, тебе ли не знать.
— Разболтался я, сержант. Простите.
— Никаких церемоний. Это забота твоего сержанта. Будь он здесь, уже давно спустил бы с тебя шкуру. А мы с тобой — мы просто два старых служаки.
Каракатица резко кивнул: — Отлично. Я только…
— Знаю. Слышал. Слава дорого стоит.
— Верно.
— Слишком дорого.
— Точно.
— Тут ты неправ, Карак.
Разговор вроде пошел на равных, но Каракатицу трудно провести. — Как скажешь.
— Все решения, которые приняты не тобой, выбор, сделанный не тобой, приведший тебя туда, куда ты не хотел идти… Всем нам некуда деваться. Ты жалуешься, ты говоришь, что дело того не стоило. Это тоже выбор. Тобой сделанный. Похоже, ты ищешь сочувствующих, вот в чем беда. Лично я тебе не доверяю, Карак. Не потому что ты плохой солдат — нет, ты хороший солдат. Знаю, когда зазвенит железо, тебе не страшно будет доверить спину. Но ты все время ссышь на угли, а потом жалуешься, что воняет.
— Я сапер с горсткой припасов, Геслер. Они кончатся, я пойду в арбалетчики, а заряжаю я слишком медленно.
— Не твои солдатские доблести меня заботят. Может, заряжаешь ты медленно, но выстрел будет метким. Возразишь?
Каракатица скованно покачал головой. Лучше бы они говорили как сержант с рядовым. Разговор на равных уже кажется распятием ржавыми гвоздями. Перед сворой щенков.
— Были саперы, — сказал Геслер, — и до появления морантских припасов. Теперь понадобятся ветераны вроде нас с тобой, чтобы вспомнить старые деньки. — Он помолчал. — Есть вопрос, Каракатица.
— Давай.
— Скажи, что может испортить армию.
— Долгое безделье.
— Когда нет дел, идут разговоры. Почему же люди говорят прежде всего о всякой чепухе?
Подал голос невидимый солдат, что донимал Каракатицу: — Потому что они гордятся количеством слов. Они даже величиной своих куч гордятся.
Каракатица расслышал в смехе солдат облегчение. Лицо его пылало — то ли от рома, то ли от жара углей, то ли… Может, он просто пьян. — Вот, вот, про дерьмо и мочу уже говорим, — пробормотал он, с трудом вставая. Пошатнулся, чуть не упав, отвернулся и побрел в сторону носа.
Когда сапер ушел, Геслер сказал: — Кто там говорил за моей спиной — ты, Наоборот?
— Да, сержант. Я шел мимо и услышал блеяние.
— Иди за ним, проследи, чтобы он не свалился за борт.
— Слушаюсь, сержант. И, гмм… спасибо. Он даже меня ко дну утянул.
Геслер поскреб подбородок. Кожа его стала обвисшей и вялой, покрылась морщинами. «Старость — не радость». — Пора встряхнуться, — пробурчал он себе под нос. — Всем нам. Эй, дайте кувшин. Жажда замучила.
Он не узнавал ни одного освещенного жаровней лица. Молодые пехотинцы, едва ли повидавшие сражения до перевода в Четырнадцатую. Они следили, как морпехи берут И’Гатан, они наблюдали за битвой на причале Малаза. Они видели, как морпехи высаживаются на берег Летера. Многое им пришлось увидеть. Но никакие марши, муштровки и учения не утоляют жажды славы. А особенно тяжко наблюдать со стороны.
Он знал, как они смотрят на морпехов. Знал, что они перетирают их имена, создают легенды. Горлорез. Мертвяк. Хеллиан, Мазан Гилани, Хрясь, Поденка и все остальные. Сержанту Скрипачу, черт подери, уже почти поклоняются. «Боги, не позвольте, чтобы с ним что-то случилось».
Может, Карак прав, осаживая их. Мешая грезить о славе, сочинять сказки. Может, он подрывает романтические побуждения не без разумной причины. «Не держитесь за веру. Даже легенды умирают». Геслер вздрогнул, глотнул рома полным ртом. На вкус хуже дерьма.

* * *

Бутыл ушел прочь. Он наслушался Каракатицы. Он видел, как Геслер уныло занял место сапера, намереваясь пить всю ночь. Целая армия томится на палубах. Ленится, скучает.
Выйдя на восток, они пересекли реку Летер и прошли по богатым южным землям, оказавшись у реки Гресс. Не было недостатка в еде, выпивке и шлюхах. Неспешный темп, переходы, от которых даже лоб не вспотеет. Лига за лигой болтовни, мрачное похмелье. Никаких отгадок, куда они идут и что их ждет.
По армии бродит шутка, что, завершив путешествие к городу Гресс на берегу моря Драконов, армия просто повернет на запад, к Летерасу, и начнет всё снова, ходя по кругу, по кругу. Мало кто смеется. Такого рода шутка прилипает надолго, а если обстоятельства меняются — что же, она тоже чуть изменяется и снова досаждает всем. Как дизентерия.
Сорок две баржи поджидали их у Хребта Синей Розы; они построены недавно, специально для перевозки армии вниз по реке. Когда высадятся на берег солдаты, выгрузят припасы, баржи будут разобраны и поедут вместе с армией до реки Западный Крюн; там их снова соберут и протащат по заливу Гиацинтов, в покупающий дерево Д'расильани. Летерийцы народ ушлый. Если можно извлечь выгоду, почему бы не извлечь ее дважды? Бутыл считал, что это замечательная черта. Наверное. Он мог представить, как такие склонности становятся лихорадкой, ядом для души.
Подойдя к свободному борту, он поглядел на освещенную нефритовым светом воду. Вид на берег заслонял грузный корпус другой баржи. В воздухе кишели летучие мыши. Он заметил на барже фигуру человека, так же склонившегося над поручнем, и принялся гадать, не знаком ли с ним. Взводы были рассеяны. Кажется, кто-то особо гениальный задумал породить новые узы дружбы среди солдат. А может, идея еще гениальнее: хватит людям пялиться в знакомые до отвращения лица. Перемешать их, удержать от взаимного убийства. Видит Худ, он не скучает по Корику и даже по Улыбе. А на одной палубе с Караком его поместила насмешка судьбы.
Он — ходячая чума духа. Почти так же плох, как кулак Блистиг. Но в какой армии нет ему подобных? Прокисшие, с каменным взором, изрыгают проклятия чаще, чем дышат. Бутыл привык восхищаться такими вояками, повидавшими всё, но так и не удивившимися ничему. Они смотрят на лицо новобранца — а видят оскал черепа. Но теперь… он вдруг понял, что презирает таких людей.
Хотя разве они так уж неправы? Ужас и отчаяние привели их в это новое, холодное, безжизненное место, и остается лишь бояться за свою жизнь. Всего лишь? Должен ли он, как и другие молодые солдаты, жить с проклятым клеймом ветерана? Оно сочится гноем, как зараженная рана. Оно воняет. Оно отвратно на вид. Оно убивает мечты.
Он же не из них. Он никогда не хотел вступать в их ряды. Никогда и вообразить не мог, что целая армия может состоять из покрытых шрамами, страдающих тварей. Но такими стали Сжигатели Мостов. Такими стали солдаты Колтейна — по крайней мер, в конце. Войско Однорукого. Камень Седогривого. Первый Меч Дассема. У всех глаза живых мертвецов.
Он вздрогнул и закутался в дождевик. Охотники за Костями — еще одна армия на пути к ничтожеству. Если она не будет растерзана раньше.
«Но погоди, Бутыл. Ты забыл Скрипача. Он не такой, как все. Ему еще важно… важно ли?» Вопрос испугал Бутыла. Сержант в последнее время становится каким-то отстраненным. Дело в старости? Может быть. Груз ответственности? Может быть. В Сжигателях он был рядовым солдатом, не нес груза должности. Теперь же Скрип — сержант, и не только. Чтец Колоды. Легендарный Сжигатель. Он подобен вбитому в землю железному стержню — как ни ярятся ветра, он неколебим, и все держатся за него. Кажется, вся треклятая армия. «Мы крепко ухватились — не за Адъюнкта, не за Быстрого Бена или Кенеба. Мы ухватились за Скрипача, жалкого сержанта.
Дыханье Худа! Плохие мысли. Не нужно так думать. Скрип заслужил лучшего. Заслужил хорошей жизни.
Не удивляюсь, что он сбежал, когда она пожелала чтения».
Черная вода бежала мимо, не замечая водоворота его мыслей, стремясь к далекому морю. Холод воспоминаний о снеге и льде высоких гор, илистая муть, земля с перепаханных полей и камни, стертые в пыль. Огромные черепахи скользили в придонной грязи. Кровососущие угри — один хвосты и челюсти — извивались в течениях, отыскивая мягкие животы карпов и сомов. Вокруг валунов и отмелей кружились и вращались воронки. На дне лежали амфоры, куски ржавого металла — инструменты, скобки, гвозди, оружие — и покрытые мехом водорослей длинные кости животных. Дно реки поистине загромождено, развертывается историческим свитком, который будут читать моря.
Он уже отпустил разум в странствие, позволил скользить от искорки к искорке среди бесчисленных существ, скрытых под волнующейся поверхностью. Это стало какой-то привычкой. В любом месте он выпускает щупальца, выращивает корни, расширяя сеть познания. Иначе он чувствует себя потерянным. Но увы. Такая чувствительность не всегда несет благо. Он начал понимать обширность взаимосвязей всего в мире, но и подозревать, что каждой жизни определен круг, она замкнута и практически слепа ко всему внешнему. Самая большая и много о себе мнящая тварь странствует в глубоком невежестве относительно громадной вселенной. «Разум на большее не способен. Он создан не ради глубины; каждый раз, касаясь чудесного, он отшатывается, не умея с ним совладать. Нет, нам удобнее расщеплять полено ударом топора, забивать штыри, сеять, пить эль, ощущать кончиками пальцев любовь и желание. Удобство принадлежит не миру загадочного и непостижимого. Удобство живет в построенном нами доме, среди знакомых лиц, в памяти о прошлом и надеждах на простое и понятное будущее.
В том, что прочно. В том, за что можно ухватиться. Даже если мы грезим о совсем ином. Неужели определение религии так просто? Стремление к иному? Мы питаем стремление верой, символически удовлетворяем желания посредством ритуалов. То, чего мы желаем, то и есть. То, чего мы ищем, уже существует. Веря, мы создаем, а создавая, находим.
Но в такой системе, разве не верно и обратное? То, что мы отвергаем, перестает существовать. „Истина“ рождается желанием. Мы можем найти только то, что создали.
Никаких чудес не существует вне нас.
Веря, мы создаем богов. А также можем и уничтожить их. Мимолетной мыслью. В один миг, отказавшись, отвергнув.
Не таков ли истинный лик грядущей войны?»
Испугавшись своей мысли, Бутыл собрал ощущения, сбежал от равнодушных проблесков сознания на речном дне. Ему нужно что-то … более близкое. Человечное. Ему нужны родные крысы из трюма!

* * *

Смертонос сидел, накрывшись одеялами, и смотрел на бесчувственное тело Хеллиан. Она вырубилась на середине любовной игры — что, наверное, происходило с ней не в первый раз. Рядом сидел другой солдат, глядя на принца из семиградского племени с понимающим видом.
Стремление юноши к комфорту и так далее вовсе не похоронено этой ночью; еще немного, и он ускользнет к кому-то другому. Как хорошо, что Хеллиан одержима лишь одним — выпивкой. Она смотрит на кувшин в чужой руке со всей яростной завистью обманутой любовницы. Пьяна она или нет, но спутать планы Смертоноса умеет всегда.
Нет, настоящий дурак сидит рядом. Сержант Урб, чья любовь к этой женщине блестит, словно весенние воды, питается из неистощимого источника детской веры. Он верит, будто однажды ее мысли прояснятся в достаточной мере, чтобы она увидела, кто стоит перед ней. Что однажды соблазн алкоголя станет ей неприятен.
Да, он идиот. Но ведь идиотов в мире много. Им перевода нет.
Когда Смертонос наконец пошевелился, Бутыл выскользнул из разума крысы. Следить за этим — за любовными забавами — слишком подло. К тому же разве бабушка не вбивала в него предупреждения о риске извращений, связанных с его талантом? О да, еще как вбивала.

* * *

Скенроу подошла и встала рядом с Рутаном Гуддом у поручня. — Темные воды, — пробормотала она.
— Ночь.
— Вы любите все упрощать, верно?
— Вещи просты, Скенроу. Все осложнения, от которых мы страдаем, вырублены внутри наших черепов.
— Неужели. Но ведь от этого они не становятся менее реальными?
Он пожал плечами. — Чего-то хотели?
— Многого я хочу, Рутан Гудд.
Он покосился на нее и был, казалось, удивлен тем, как близко она встала. Почти такая же высокая, темные канезские глаза блестят… Он отвел взгляд. — И что заставило вас думать, что я могу помочь?
Женщина улыбнулась. Хотя капитан не обратил внимания, это была милая улыбка. — Кто произвел вас в чин?
— Один безумный лунатик.
— Где?
Он провел пальцами по бороде, скривился: — И к чему всё это, а?
— Знаете, Добряк был прав. Нужно работать вместе. Вы… я желаю больше знать о вас, Рутан Гудд.
— Ничего интересного.
Она оперлась о парапет. — Вы скрытничаете, капитан. Но ладно. Я умею выведывать. Вы среди первых офицеров Четырнадцатой. Значит, были в Малазе, уже уволенный и ожидающий нового назначения. Ну-ка, какая армия прибыла на остров слишком потрепанной, чтобы избежать расформирования? Восьмая. Тринадцатая. Обе с Корелской компании. Фаредан Сорт была в Восьмой, но она вас не знает. Значит, вы из Тринадцатой. Весьма… интересно. Служили с Седогривым…
— Боюсь, вы сделали ложные выводы, — оборвал ее Рутан. — Я переведен из флота адмирала Нока, Скенроу. Я даже не морской пехотинец…
— И на каком корабле служили?
— На «Дхенраби»…
— Утонувшем около Боевой отмели…
— Точно.
— … восемьдесят лет тому назад.
Он долго смотрел на нее. — Да, такая цепкая память граничит с одержимостью, не считаете?
— А как насчет патологической лживости, капитан?
— Это был первый «Дхенраби». Второй врезался в Стену на скорости пять узлов. Из ста семидесяти двух на борту только пятеро вытащены Стражей.
— Вы стояли на Буревой Стене?
— Нет, меня обменяли.
— В Тринадцатую?
— Назад во флот. Мы ухитрились захватить четыре триремы Маре, забитые добровольцами на Стену — да, хотя трудно поверить, что на такое дело находятся добровольцы. Но Стража отчаянно желала новой крови. Так что оставьте подозрения, капитан. Мое прошлое скучно, темно и лишено героики. Некоторых тайн, Скенроу, лучше не знать.
— Звучит, надо признать, весьма правдоподобно.
— Хотя?..
Она бросила еще один сияющий взгляд (на этот раз он его заметил). — Все еще считаю вас лжецом.
Он оттолкнулся от поручня. — На баржах слишком много крыс.
— Можно поохотиться.
Рутан Гудд помолчал, поглаживая бороду. Пожал плечами: — Не думаю, что стоит.
Он отошел от борта. Женщина из Кана поколебалась и двинулась следом.
— Боги подлые, — шепнул Бутыл, — этой ночью все заняты одним. — Он ощутил в душе укол сожаления, старый и привычный. Он не из тех мужиков, за которыми женщины сами гоняются. Его приятели перебираются из одной постели в другую, и в каждой тепло и мягко — а ему самому не везет. Существо, посещающее его во снах, делает дневную жизнь гнусной насмешкой.
Да и ОНА не появлялась уже больше месяца. Возможно, устала. Возможно, получила от него всё, что хотела. Чем бы это ни было. А в последние посещения его пугал страх в ее глазах, пугало ее отчаяние. Он просыпался от вони сгорающей в пожаре травы, дым разъедал глаза, топот мчащихся по саванне стад громом отзывался в черепе. Он долго лежал под одеялом, свернувшись как ребенок, содрогаясь от одолевающего чувства неуместности всего вокруг.
Месяц спокойствия… но почему ее отсутствие кажется дурным знамением?
Баржа напротив ускользнула, поймав шальное течение, и Бутыл смог увидеть восточный берег. Низкий берег с валунами, тростники; за ними колышется равнина, озаренная зеленоватым светом нефритовых царапин на южном небосклоне. Степи должны бы кишеть жизнью. Но они пусты.
Этот континент воспринимается более старым, чем Квон Тали или даже Семиградье. С этой земли слишком долго кормились.
На западном берегу виднелись фермы. Каждый надел в треть лиги длиной тянется к реке, а противоположный конец выходит к путанице рассекающих регион дорог. Без ферм летерийцы голодали бы. Но Бутыл был встревожен печальным состоянием многих хозяйств: просевшие крыши амбаров, заросшие сорняками силосные ямы… Ни одного дерева в округе, даже пеньки сравнялись с истощенной почвой. Ветрозащитные полосы из осин и вязов кажутся иссохшими, больными. Широкие веера нанесенной из каналов земли, илистые островки делают берег опасным. Чернозем уносится в море. Нет, уж лучше наблюдать за первобытно-бесплодным берегом востока.
Какой-то солдат ходил по барже кругами, словно попал в клетку; на третьем проходе он остановился, постоял и затопал сапогами, подбираясь ближе.
Слева возникла чернокожая женщина. Положила руки на борт.
Бутыл лихорадочно пытался вспомнить ее имя. Потом сдался, вздохнул. — Ты из тех, кого Бадан Грук считал утонувшими, да?
Он искоса поглядела на него. — Сержант Смола.
— У тебя красивая сестрица — ох, я не …
— У меня красивая сестрица, точно. Ее зовут Целуй-Сюда, что само по себе кое на что намекает. Да? Иногда не ты придумываешь имя, а имя тебя находит. Так было с сестрой.
— Значит, имя не настоящее.
— А ты Бутыл, маг Скрипача. Он никогда о тебе не говорит. Почему бы?
— Почему он обо мне не говорит? Откуда мне знать? Ваш сержантский треп меня не касается — если тебе интересно, о чем Скрип говорит, о чем молчит, почему не спросить его самого?
— Я спросила бы, но ведь он не на нашей барже.
— Не везет.
— Не везет… но есть ты. Когда Скрипач перечисляет свои, э… достояния, тебя словно не существует. Мне вот интересно: он нам не доверяет? Или тебе не доверяет? Две возможности, два направления… или ты можешь предложить третье?
— Скрипач мой первый и единственный сержант, — сказал Бутыл. — Если бы он не доверял, давно сумел бы от меня избавиться, так?
— Значит, это нам он не доверяет.
— Вряд ли дело в доверии, сержант.
— Ты его затычка для всех дырок?
— Боюсь, не то чтобы очень хорошая. Но других у него нет. Во взводе, то есть.
Она коротко обкорнала волосы, возможно, чтобы убрать лишаи и тому подобное — несколько месяцев в вонючей камере, и у вас появляется пунктик насчет гигиены. Сейчас она провела пальцами по черепу, и профиль ее — заметил Бутыл и вздрогнул — даже без волос кажется… идеальным.
— Ну, я… — голос Бутыла дрогнул, — когда ты в первый раз появилась, я думал, это твоя сестра. — Он замолчал, выжидая.
Чуть помедлив, она фыркнула: — Что ж, дал ты работу воображению. Одинокий, да?
Он пытался выдавить из себя нечто, не звучащее жалобно. Не выдавилось ничего. Все, что он ни скажет, прозвучит жалобно.
Смола оперлась о поручень спиной. Вздохнула: — Первые отряды, создаваемые для набегов — в древности, когда Даль Хон не был завоеван — возникали стихийно. Это было сплошное самоубийство. Видишь ли, ни одна женщина не желала стоять в стороне, так что отряды состояли из обоих полов. Однако брак и обручение начали создавать трудности. Не всегда муж и жена входили в один отряд, иногда один из супругов оставался дома. Но неделя, другая в походе… как говорится, война и страсть сосут из одной титьки. Чтобы целые деревни не гибли из-за междоусобиц и ревности, было решено, что едва воин — или воительница — покидает деревню, все прежние брачные связи отменяются.
— Похоже, правильное было решение.
— Как сказать. Иногда выходили сразу десять или двенадцать отрядов, оставляя деревню пустой. Что ты предпочел бы: жить под властью правил или отказаться от них, хотя бы на время? Хуже того, когда новость о такой практике достигла соседей, все стали делать так же, и отряды сталкивались друг с другом. Мы сами устроили себя первую полноценную войну. Зачем быть презренным фермером с одной женой или мужем, когда можно стать воином и отплясывать с новым партнером каждую ночь? Конфедерация Даль Хона почти что разрушила себя.
— И что ее спасло?
— Две вещи. Усталость… а нет, три вещи. Я только что поняла. Усталость. Потом ужасный факт, что даже в отряде дают не даром. И наконец, если не грозящий голод, то визгливые детишки, возникающие через девять месяцев. Это был настоящий взрыв рождаемости.
Бутыл хмурился. — Смола, если хочешь сказать «нет», скажи прямо. Я слишком часто слышу это слово.
— Я отказалась от обычаев Даль Хона, Бутыл, когда вступила в малазанскую армию.
— Ты что, специально путаешь меня?
— Нет. Я объясняю, что меня тянет в две стороны. Один парень увивается за мной, но он плохой пловец и вряд ли доберется с другой баржи. К тому же я ему ничего особенного не обещала. А тут на корме — там все веселье скрыто — есть солдат, знаешь, из тяжелой пехоты — похож на мраморную статую, какие появляются при отливе на береге Кана. Похож на бога, но без всех этих водорослей…
— Ладно, сержант, вижу, куда ты клонишь. Я ему не ровня, и если он предлагает…
— Предлагает, но ведь пляски с ним могут все осложнить. Я имела в виду, что стану хотеть еще и еще.
— А со мной такого не будет.
— Просто думаю вслух.
Бутыл посмотрел в темные воды, проносившиеся мимо борта, и подумал, быстро ли утонет, долго ли человек сопротивляется, если тонет по желанию.
— Ох, — мурлыкнула она, — догадываюсь, это было слишком разочаровывающее приглашение?
— Точно подмечено, сержант.
— Ладно, есть еще.
— Чего еще? — Можно же вскрыть вены, прежде чем прыгать в воду. Сражен паникой и так далее.
— У меня есть чувство к некоторым вещам и людям тоже. Ощущения. Любопытство. Я уже поняла, что лучше следовать своим чувствам. Насчет тебя… думаю, следует познакомиться поближе. Потому что ты больше, чем кажешься. Вот почему Скрип о тебе не говорит.
— Весьма великодушно, сержант. Скажу так: а если в ближайшее время поужинать вместе пару раз и этим ограничиться? По крайней мере пока.
— Похоже, я все сама испортила? Ладно, времени у нас много. Увидимся еще, Бутыл.
Яд паральта, целый флакон, потом нож в сердце — лишь бы порезанные руки не соскользнули — и за борт. Утопился? Умер, не долетев до воды. Он слушал, как отдаляется стук сапог, и гадал, не остановится ли она, чтобы после общения с ним вытереть подошвы. К некоторым женщинам не прикоснешься. Простой факт. С некоторыми мужчина может позабавиться, а на иных приходится только смотреть. А они могут произвести вычисления за один взмах ресниц: подойти, отойти или вовсе убежать…
У обезьян то же самое. И у мартышек, попугаев и змей — яркошеек. Мир — всего лишь совпадения и несовпадения, призывы и позы, непрестанное оценивание годности. «Удивительно, что даже самые бесполезные среди нас умудряются размножаться».

* * *

Кабинка с крышей стала убежищем Адъюнкта с ее свитой в лице Лостары Ииль и сомнительного гостя, беглого жреца Банашара. Завеса от мошкары, прохлада в жаркий полдень и тепло ночами, когда туман поднимается над водой. Одна комната служила штабом, хотя, по правде говоря, во время сплава по реке приказов отдавалось мало. Одинокий стол закрывали пришпиленные карты — весьма фрагментарные — с изображением Пустошей и различных районов Колансе. Это королевство интересовало прежде всего морских торговцев, так что изображались берега и лоцманские приметы. Между Пустошами и побережьем зияла обширная дыра незнания.
Банашар привык изучать карты, когда никого больше в комнате не было. Компания ему нужна не была, разговоры попросту утомляли, а зачастую вводили в тоску. Он видел растущее нетерпение Адъюнкта, проблески в глазах, которые, похоже, означали отчаяние. Она спешила, и Банашар думал, что знает причину. Однако сочувствие — слишком трудная для поддержания эмоция, даже по отношению к ней и слепо идущим вслед Охотникам. Лостара Ииль — человек более интересный. Прежде всего физически (хотя здесь у него шансов нет). Но сильнее его притягивает мрачная тень на ее лице, пятна старой вины, горькие ароматы сожалений и тоска потери. Разумеется, влечение ставит его лицом к лицу со своими извращениями — тоской по несуществованию, гордыней падших. Можно сказать, что в самопознании есть ценность. Но как точно ее измерить? Столбик золотых монет? Три столбика? Пригоршня самоцветов? Пыльный джутовый мешок с навозом? Эти немигающие глаза, этот смущенный взор поистине бесценны.
К счастью, Лостара мало им интересуется, отчего скрытая страсть становится всего лишь безвредным воображательством, иллюзиями, прикрывающими убогую реальность. Душа готова раствориться в небытии, а тело пышет здоровьем и дородством — реалисту вроде него остается лишь давиться иронией. Смерть всегда играет нечестно. Как трудно найти серьезные моральные оправдания гибели и выживанию. Он часто думает о бутылке, за которой то и дело тянется, говоря себе: «Что же, я знаю, что меня убьет». Но представьте совершенное существо, убитое родинкой на спине, которую оно даже не замечало. Представьте юного красавца — гиганта, напоровшегося на свой меч в первом бою, истекшего кровью из разрезанной артерии в тридцати шагах от врага. Как насчет идиота, упавшего с лестницы? «Шансы! Не говори мне о шансах — погляди, как собирается Дань Псам, если не веришь мне». Ну, она не жаждет его общества, так что разговор подождет. Ее нежелание разочаровывает и даже удивляет. Неужели он плохо образован? Не эрудирован, когда трезв, а порой и когда нетрезв? Способен на веселый смех, как любой разжалованный, лишенный будущего жрец. Если говорить о растворении души… что же, он зашел не так далеко, чтобы растерять все свои замечательные качества. Разве нет?
Возможно, ему следует прогуляться по палубе — но тогда придется впустить в себя миазмы живых, вдохнуть мерзостные испарения множества потных, немытых тел. Не говоря уже о жалких разговорах, с которыми будут приставать при каждом шаге между простертыми, исходящими паром телами. Нет ничего более уродливого, чем солдатня на отдыхе. Нет ничего более пакостного, дегенеративного и честного. Кто тут хотел вспомнить, что почти все люди — существа или тупые, или ленивые, или всё сразу?
Нет, после внезапной пропажи Телораст и Кодл — более месяца назад — ему лучше оставаться наедине с картами. Особенно его манят пустые места. Они могли бы питать воображение, даже жажду чудес… но не этим они привлекательны. Незапятнанные куски пергамента и кожи похожи на пустые обещания. Конец вопросам, неудача искателя знаний. Они похожи на забытые сны, на дерзания, столь давно преданные огню, что не осталось и пепла.
Ему так хочется, чтобы эти пустые пространства пятнали карту его прошлого, карту, пришпиленную к костяным сводам черепной коробки, к изогнутым стенам души. «Здесь будут твои неудачи. Ты не умел отвечать зову истины и тайны. Здесь будут горы, навеки пропавшие в тумане. Здесь — реки, скрывшиеся в песке, а здесь — переменчивые песчаные дюны. И небо, смотрящее вниз и ничего не видящее. Здесь, да, в мире за моей спиной, ибо никогда не был я картографом, описателем деяний.
Затуманивай лица, выскребай жизни, стирай былые измены. Мочи карту, пока чернила не станут пятнами, а пятна не исчезнут.
Разве не задача жрецов — дарить прощение? Я начну с прощения себя самого. Видите ли, это соблазн растворения».
Поэтому он изучает карты, их пустые пространства.

* * *

Река стала обещанием. Она будто бы возьмет нож из руки Лостары. Блеск, промельк — и все ушло навеки. Ил затянет все, ржа сравняется с нетленностью. Тяжесть оружия поборет речное течение — это очень важно, что нож не поплывет следом. Некоторые вещи это умеют. Некоторые вещи наделены тяжестью, а значит, волей.
Она могла бы прыгнуть вслед за ножом… но ведь ясно, что ее потащит туда и сюда, перевернет и закачает, ведь она не нож. Никто не может оставаться на одном месте, как ни старайся.
Позднее она будет думать об Алых Клинках, о лицах, о прежней жизни. Ей стало ясно: прошлое перестает двигаться. Но ощущение дистанции оказалось иллюзией. Веревки тянут ее назад, болото воспоминаний всегда готово схватить за ноги.
Нож в руке, вот здравое решение. Лучше не сдаваться беспокойным водам. Алые Клинки. Она гадала, служит ли еще рота отборных фанатиков Императрице. Кто взял командование? Что же, таких может быть много. Восхождение стало кровавым. Будь она там, может, сама попробовала бы. Нож в руке — ответ на многое. Раздражение Адъюнкта стало почти одержимостью. Она это не понимает. Ведь оружие нужно держать в порядке. Точить, маслить, чтобы быстро выскакивало из ножен. С таким ножом Лостара сможет освободить себя, едва захочет.
Совсем недавно она сидела с Таворой за ужином — это стало ритуалом после ухода из Летераса. Фрукты, вино, почти без разговоров. Все попытки вытащить Адъюнкта на откровенность, узнать о ней больше, сойтись на личном уровне провалились. Лостара четко решила, что командующая Охотников за Костями попросту неспособна показать уязвимые стороны своей натуры. Изъян личности, от него так же трудно избавиться, как изменить цвет глаз. Но Лостара поняла также, что Адъюнкта тревожит что-то еще. Она ведет себя как вдова, сделавшая жизнь вечной скорбью, собранием привычных ритуалов. Она отворачивается от дневного света. Она качает головой, видя призывные жесты. Маска горя срослась с лицом.
Вдове не подобает командовать армией. Мысль об Адъюнкте Таворе, ведущей войска в бой, и пугала и тревожила Лостару. Носить маску вдовы означает отвергать жизнь, разбрасывать перед собой пепел, делать будущее таким же серым, как и прошлое. Их словно ожидает погребальный костер, и она так и видит, как Тавора Паран быстро и решительно подносит пламя к поленьям. Армия же слепо следует за ней.
Две женщины сидели друг напротив друг дружки, молча, попав в плен к тайным, невысказанным думам. Эти реки никогда не смешаются, их потоки непонятны и причудливы. Вечери не стали взаимным утешением. Они скорее похожи на мучительные распятия.
Она старается побыстрее уйти. Каждую ночь скрывается в обтянутой шелком коморке, личной каюте. Сидит, начищает и маслит нож, избавляясь от красного пятна. Одиночество может быть неприятным, но даже неприятное становится привычным.
Лостара слышала шаги Банашара, направившегося в «храм» карт. Сегодня шаги уверенные, значит, он более-менее трезв. Такое бывает нечасто. Как плохо… или хорошо? Иногда — в дни ясности и трезвости — тусклый ужас его взора способен довести до умопомрачения. На что это похоже — поклоняться Осенней Змее, бледной суке гниения? Такое способно привлечь лишь людей особого склада. Тех, что видят смерть в кошмарных снах. Или, напротив, тех, что жаждут узреть неизбежное, падение плоти и грез, заранее узнать множество стервятников, готовых встретить их в конце жизни.
Но Змея его отбросила. «Обняла» всех прочих любовников, но не Банашара. Как он это принял? Падальщикам придется подождать. Кошмар еще не коснулся его глаз. Покорность неизбежному не пригодилась. Поди прочь!
Возможно, он начал гнить изнутри. Приносит возлияния, чтобы затопить алтарь души. Это не осквернение, это поклонение.
Кончик ножа шелестел о точило в ритме, однообразном как сердцебиение — удар, второй удар, шик-шик-шик…
Здесь, в тряпичном домике, у всех свои ритуалы. А вот у нее задача по поддержанию готовности и бдительности. Как подобает солдату.

* * *

Буян сел, прижавшись к невысокому фальшборту баржи. Напротив нефритовые царапины нависли в южном небе, яростные, зловещие; ему казалось — небеса пришли за ним ради личной, утонченной мести. Он пытался припомнить, какое великое преступление совершил. Набитый монетами кошель, снятый с пьяного аристократа на Фаларах? Он мог купить себе хороший нож. Сколько ему было? Десять? Двенадцать? Может, брошенные женщины? Та подруга тетки, вдвое его старше — ее груди казались ладоням огромными, тяжелыми и непокорными — она стонала, когда он стискивал соски, извивалась, раздвигала ноги — а что мог с ней поделать паренек? Ну, вполне очевидное. Палец проскользнул внутрь, потом еще глубже… Наконец она открыла глаза, нахмурилась, словно стараясь поставить на место. А потом вздохнула, как вздыхают матери, когда дети задают неудобные вопросы. Взяла его шаловливую ручонку — он думал, чтобы оттолкнуть, а она засунула внутрь всю ладонь. Он даже не представлял, что такое возможно.
Пьяные женщины до сих пор почему-то заводили Буяна, но он никогда не шел за ними, чтобы снова не услышать тот вздох, превращающий его в нервного, облизывающего губы подростка пятнадцати лет. Вина, да, это ужасная вещь. Мир накренился, покосился, готовый раздавить его в лепешку. Делать плохое — значит толкать мир. Пока земля не уйдет из-под ног, а над головой вдруг не нависнет тень, громадное пятно в небе. Лепешка — другое название правосудия, насколько он может судить. Когда все возвращается к тебе.
Однажды он бросил сестру в пруд. Но ведь она делала такое с ним год за годом, пока он не сообразил, что стал больше и сильнее. Она шипела, выкарабкиваясь, на лице застыла злобная гримаса. Буян вспомнил и улыбнулся. Правосудие, свершенное его рукой — за это не стоит испытывать чувство вины.
Он убил много народу, разумеется, но только потому, что они пытались убить его и убили бы, если бы он позволил. Это не считается. Это ведь договор солдата, верно, а любой солдат предстает в роли глупца — на одно здравое решение, позволяющее остаться в живых, приходится тысяча случайностей, готовых довести его до смерти. Враг не только перед тобой; враг — это рыхлая земля под ногами, случайная стрела, блеск солнечного света, пыль в глазу, внезапная судорога или сломавшийся клинок. Солдат сражается против целого враждебного мира, всякий раз, и выйти живым — заслужить славу, которой завидуют боги. Чувство вины может появиться, но много позже — послевкусие давно позабытого блюда. Оно зыбко, не совсем реально, и пережевывать его слишком долго — это отдает страстью к членовредительству. Все равно что дергать расшатавшийся зуб.
Он глянул на ночное южное небо. Небесный судия равнодушен ко всему, кроме вынесенного им приговора. Изящны как драгоценные камни, пять нефритовых мечей устремляются вниз. Конечно, не в него они нацелены. Просто такое чувство этой парной ночью, когда в реке полно сверкающих глаз — треклятые крокодилы, они тоже его хотят. Он слышал с соседней баржи, что они могут перевернуть лодку и разорвать невезучих пассажиров в клочья.
Буян вздрогнул.
— На тебе чары, адъютант.
Буян поднял глаза. — Я капрал, Верховный Маг.
— А я взводный маг, точно.
— Вы были взводным магом, как я — кажется — был адъютантом, но теперь вы Верховный Маг, а я капрал.
Быстрый Бен пошевелил плечами под дождевиком, натянул его поплотнее. — Вначале я думал, это Царапины придали тебе такое свечение. Но потом увидел, как оно мерцает… словно под твоей кожей пламя, Буян.
— Вы умеете видеть. Идите пугайте кого-нибудь другого.
— Где Геслер?
— Откуда мне знать? На другой барже.
— Пламя пылает в Пустошах.
Буян вздрогнул, уставился на Быстрого Бена: — Как это?
— Прости?
— Вы вроде сказали насчет пламени.
— Того, что у тебя под кожей?
— Нет, в Пустошах.
— Без понятия, мичман. — Быстрый Бен отвернулся, вдруг до странности помрачнев, и ушел прочь. Буян смотрел вслед, жуя губу и усы, на которых остался привкус похлебки. Желудок бурчал.

* * *

Они не значились в списках, а значит, никакой залитый чернилами клерк не мог наказать их. Сержант Восход трижды благословил Странника. Он нежился на куче скаток и чувствовал себя почти пьяным от свободы. И близости друзей. Он уже успел полюбить всех солдат роты; мысль, что он стал продолжением знаменитой малазанской роты, заставляла его гордиться. Он желал доказать, что достоин. Как, знал он, и многие новобранцы.
Мертвый Еж оказался, на его вкус, идеальным командиром. Человек, брызжущий энтузиазмом и бездонной энергией. Рад вернуться, предполагал Восход. Из того мертвого места, куда попадают мертвые, умерев. Это был долгий путь, так рассказывал Еж, подгоняя их во время долгого пути к реке. «Думаете, здесь плохо? Попробуйте пошагать по равнине, заваленной костями до самого горизонта! Попробуйте убегать от Дераготов» — ну, кто бы они ни были, звучит страшно — «и соседствовать со злобной Т’лан Имассой!» Восход не знал, кто такие Т’лан Имассы, но Еж сказал, они такие злобные, что он будет рад никогда больше с ними не встречаться.
«Смерть, славные солдаты, просто другой садок. Знаете, что такое садок? Боги, вы что, в глинобитных хижинах живете?! Садок, друзья, похож на ряд кувшинов на стенке бара. Возьмите один, вытащите крышку и пейте. Вот что делают маги. Выпейте слишком много, и это вас убьет. Возьмите достаточно, и сможете пользоваться магией. Это топливо. В каждом садке особое — разные вкусы, разная магия. Ну, есть некоторые, вроде нашего Верховного Мага, которые могут пить изо всех — но это потому, что он сумасшедший».
Восход гадал, где находится этот бар, потому что хотел бы попробовать из кувшинов. Но спросить боялся. Наверное, нужно особое разрешение, чтобы там оказаться. Конечно, выпивка всегда доставляла ему неприятности, так что, вполне вероятно, Садочный Бар находится где-то в далеком Малазе. К тому же там полно магов, а маги Восхода нервируют. Особенно Верховный Маг Быстрый Бен — кажется, он по какой-то причине зол на Мертвого Ежа. Зол? Скорее взбешен. Но Мертвый Еж только хохочет, ведь ничто не может вогнать его в дурное настроение надолго.
Капрал Ромовая Баба подковыляла, тяжело вздыхая, и села на брус. — Что за работенка! Можно подумать, эти солдаты никогда не держались за достойную женщину!
— Хорошая ночка?
— Мой кошелек вспучился, а сама я истекаю потом и чем угодно.
Он сбросила вес, как и подружка ее, Шпигачка. Переход чуть их не доконал. Однако они оставались крупными, по-прежнему имея такой вид, будто могут проглотить мужика целиком. Многим, похоже, нравится. Лично он предпочел бы настоящее тело, а не весь этот жир. Еще месяц маршей — и они станут идеальными.
— Я намерена брать деньги с тех, кто подглядывает. Почему это должно быть даром?
— Ты права, Ромба. Ничего не нужно делать задаром. Но в этом мы, летерийцы, отличаемся от малазан. Мы видим истину, и все спокойно. А малазане жалуются.
— Хуже всего куча брачных предложений. Они не просят меня прекратить работу, всего лишь просят выйти за них замуж. Свободомыслящие люди, зуб даю. Для малазан почти все годится. Не удивляюсь, что они завоевали полмира.
Шпигачка подошла с другой стороны палубы. — Вялый стручок Странника, я ходить не могу!
— Расслабь ходули, сладкая, — предложила Ромовая Баба, махнув пухлой рукой на другой брус, лежавший около фонаря.
— Где Соплюк? — спросила Шпигачка. — Слышала, он хотел потолковать с Боссом. Насчет испробования новых бамбасов…
— Припасов, — поправила Ромовая Баба.
— Точно, припасов. Я о том, что мне дали меч, а что с ним делать? Меня как-то связали и пытались побрить налысо, так я увидела их мачете и бегом к Хозяйке жаловаться. Острые лезвия меня в дрожь бросают — слишком легко ими порезать что не надо, если ты понимаешь.
— С теми, что сделал Баведикт, ничего делать нельзя, — сказал Восход. — Пока не сойдем с баржи. Да и потом мы будем работать в тайне. Босс не желает, чтобы хоть кто о них знал. Поняла?
— А почему? — удивилась Шпигачка.
— Потому, любимая, — пробурчала Ромовая Баба, — что есть другие саперы, верно? В Охотниках. Они увидят, что смастерил Баведикт, и захотят себе. Глазом не моргнешь, как порошки и растворы кончатся, нам самим ничего не останется.
— Жадные ублюдки!
— Поэтому заставь себя молчать, ладно? Особенно когда работаешь.
— Слышу тебя, Ромба. Не беспокойся — за всеми этими брачными предложениями я рта раскрыть не успеваю.
— Тебе тоже? Почему они так торопятся, вот интересно.
— Дети, — сказал Восход. — Они хотят детей и побыстрее.
— И почему бы? — удивилась Шпигачка.
Восходу на ум приходили лишь мрачные ответы, поэтому он молчал.
Вскоре Ромовая Баба громко вздохнула: — Шары Странника! Они все думают, что помрут.
— Не самое хорошее настроение, — подумала вслух Шпигачка, доставая самокрутку и склоняясь к фонарю, стоявшему слева. Когда кончик задымился, она затянулась, раздувая огонек, и села поудобнее. — Духи подлые, всё болит.
— Давно пила? — поинтересовалась Ромовая Баба.
— Неделю назад и больше. А ты?
— То же самое. Забавно. Все становится яснее.
— Да, забавно.
Восход тихо улыбнулся, видя, что Шпигачка пытается разговаривать с малазанским акцентом. «Они так говорят „да“, как будто у слова много значений. Не только „да“, но и „ладно“ и „так его“ и даже, пожалуй, „угодили мы в кашу“. Не слово, а полная характеристика малазан». Он тоже вздохнул и оперся головой о борт. — Да-а, — сказал он.
И все кивнули. Он это понял, даже открывать глаза не понадобилось.
«Мы сплачиваемся. Как и говорил Мертвый Еж. Да, как он говорил».

* * *

— Прохлаждаешься без дела, солдат. Возьми тот сундук и за мной.
— Я тут разузнал, старший сержант, чем вы заведуете, и вам моя помощь во-вовсе не нужна.
Прыщ чуть не подпрыгнул: — Дерзость? Неподчинение? Мятеж?!
— Продолжайте, сэ-сэр, и мы закончим по-по-кушением на го-го-сударство.
— Ладно, — сказал Прыщ, вставая прямо перед здоровенным, лыбящимся ублюдком. — Никогда не считал тебя говоруном, капрал. Какой взвод, кто сержант?
Правая щека мужчины вздулась (малазане стали перенимать отвратительные местные привычки); он не сразу сумел ответить: — Восьмой легион, Девятая ро-рота, Четвертый взо-во-вод, сержант Скри-ри-рип. Капрал Тар-ар-р. Не к ва-вашим услугам, старший сержант.
— Крутым себя вообразил, капрал?
— Крутым? Я дерево, так его, а вы ветер, вам меня не сду-дуть. Сейчас, видите, я пыта-та-юсь встать, ведь моя-я очередь в дозор. Хотите дурака, которо-рый буде-дет краденое таскать, ищите друго-го-го.
— Что у тебя во рту?
— Рилиг, так наз-з-зывают. Д’рас. Чтобы быть тре-зез-зезвым.
Прыщ видел, как у капрала блестят глаза, как лицо мелко дергается. — Уверен, что нужно жевать целый шар?
— Ту-тут вы-вы навер-вер-но пра-вы-вы-вы.
— Выплю-плю-нь, капрал, пока голова не взорвалась.
— Не-не-не мо-гу-гу, старш-марш-парш-шант. До-ро-ро-го-го сто-сто…
Идиот подпрыгивал как маковое семя на каменной сковороде. Прыщ схватил Тарра за горло, заставил склониться над бортом. — Плюй, дурак!
Тот хрипел, как задушенный. Затем раздался надсадный кашель. Колени капрала подогнулись — Прыщу пришлось его держать. Он долго смотрел в глаза Тарра. — В следующий раз, капрал, слушай, что советуют местные. Ладно?
— Ды-ха-ха-ху-да-да!
Прыщ отступил. Тарр выпрямился. Голова капрала дергалась от каждого звука.
— Теперь давай, обеги палубу двадцать раз. Эй, погоди, — спохватился Прыщ. — Почему бы не помочь мне с сундуком?
— Легко, сэр. Сейчас. Не беспокойтесь!
«Дураки, не умеющие беречь свои головы», подумал Прыщ, «самые легкие цели. А не купить ли этого рилига? Так, ради интереса».

* * *

Двое полукровок из Д’раса ухватились за ограждение кормы.
— Целый шар? — спросил один, выпучив глаза от удивления.
— Целый шар, — подтвердил второй. — Просто сунул за щеку и ушел.
— И где он теперь?
— Наверное, вычерпывает баржу оловянной кружкой. Это корыто точно не потонет.
Они засмеялись.
И все еще смеялись, когда Тарр добрался до обоих. Подошел сзади. Схватился руками за два пояса. Первый раз они взвыли, когда их ноги оторвались от палубы; второй раз взвыли, когда полетели через борт. Громкий плеск, вопли…
Сверхъестественно зоркие очи Тарра сразу заметили дюжину крокодилов, быстро плывущих к судну. А он о тварях и забыл. Тем хуже. В следующий раз подумает.
Раздался тревожный сигнал — большой бронзовый колокол быстро сбавил заполошный вначале темп и зазвучал мерно, напоминая похоронный звон. Потом снова наступила тишина.
Жизнь на реке — трудное дело, очень трудное. Но так уж повелось. Громадные ящерицы с зубастыми пастями выглядят достаточно устрашающе, но местные грузчики любят рассказывать о речных коровах, что живут ниже по течению. Звучит не особенно страшно, на взгляд Тарра, даже если у них длинные клыки и выпученные глазищи. Нарезая круги, он слышал лишь путанные, странные обрывки разговоров, быстрые как вздох, быстрые как мелькание стучащих о палубу подошв. Да, бдительный дозор, нет времени медлить, нет времени на всякую чепуху. Вдоль борта, вдоль борта, круг за кругом, это хорошее упражнение, только вот он изорвет кольчугу, и мешок, и даже складную лопату, и может потребоваться двойное ускорение, просто чтобы узнать внезапно выскакивающие навстречу лица — хотя он и так знает их изнутри и снаружи, знает, кто любит копченую рыбу и ледяное пиво или пиво, теплое как моча и так много босых ног, что если кто-то нападет ночью? Им гвозди вопьются в мягкие пятки, и он один поведет атаку, но так будет лучше, ведь сейчас он убьет кого угодно, даже летучих мышей, они так медленно летают — совсем не так быстро, как жгучие искорки в мозгах и затылке и ушах и других местах и поглядите на это! Марш на коленях, так просто! Он ведь стер ноги до коленей и палуба быстро надвигается разбить ему нос и посмотрите кто дома, но никого дома — только летучие мыши…

* * *

— Жить будет? — спросил Бадан Грук.
— Э? Наврно так, хитр’й улюдок.
— Хорошо. Укрывайте его одеялами — никогда не видел, чтобы человек так потел. Он может промерзнуть до костей. И водой поите.
— Не гри мне мъё д’ло, сержт! Кто тут цлител, а?
— Чудно. Ты только постарайся его исцелить. Сержант Скрипач не порадуется, узнав, что его капрал умер по твоей вине.
— Скрып м’жет жвать д’рмо! Ево не б’юсь!
— Неужели? Тогда ты идиот, Неп.
Бадан Грук хмуро уставился на Тарра. Какая-то лихорадка? Он надеялся, что нет. Но выглядит чертовски гадко, напоминает трясучую лихорадку, только еще хуже. Здесь почти так же много гнусных болячек и паразитов, как в джунглях Даль Хона.
Ощутив тоску по дому, он оставил Тарра на попечение Непа Борозды. Было бы приятнее плыть на одной барже со Смолой или даже с Целуй-Сюда. Капрал Досада здесь, но она нашла кости и «плошки» и теперь режется с несколькими панцирниками. Дело идет то ли к серьезному пополнению кошелька, то ли к полному разгрому. Так или иначе враги ей обеспечены. Досада такая.

* * *

Он до сих пор не знал, что делать с этой армией, так называемыми Охотниками за Костями. Не мог найти ничего — ни одной детали, объясняющей, что сделало их такими. «Такими, какими мы стали. Ведь я теперь один из них». В истории этих легионов нет особенной славы — он оказался в самом центре завоевания Летера, и происходившее тогда показалось ему горьким. Если зуб прогнил до корня, вырвать его не трудно. Может, это была справедливая война. Может, нет… Есть ли разница? Солдат получает приказ, солдат сражается. Враг носит тысячи масок, но маски сливаются в одну. Человека, готового встать на вашем пути. Считается, что этого достаточно. Достаточно ли? Он не знал.
В окружении иностранцев, пусть и не враждебных, каждый малазанский солдат чувствует некое давление. Он хочет слиться с армией — но что-то мешает, что-то внутри Охотников. Словно скрытые силы сопротивляются давлению. «Мы есть и нас нет, мы будем и не будем. Неужели мы пусты изнутри? Неужели все зависит от Адъюнкта и вместе с ней кончится?» Какая жестокая мысль. Люди беспокоятся, волнуются, ничего не зная.
Какой враг их поджидает? Какую маску суждено увидеть в этот раз?
Бадан Грук не мог припомнить ни одного человека, сознательно готового совершать дурные вещи, злодеяния. Нет сомнения, такие люди существуют — те, кому на все плевать и те, что (насколько он может судить) наслаждаются черными делами ненависти. Армии служат. Иногда они служат тиранам, кровожадным ублюдкам, сражаясь против достойных, разумных людей — ради страха и ради самосохранения, или ради добычи. Считают ли они себя злодеями? Как же иначе? Но сколько кампаний можно выиграть в такой армии? Скоро ли ты начнешь чувствовать себя больным? На живот и на голову. Когда импульс успешных завоеваний истощается… что тогда?
Или когда вас предает ваша же тираническая Императрица?
Никто об этом не распространяется — но Бадан Грук подозревает, что в сердце Охотников вонзен зазубренный кусок железа, что кровь течет не переставая. «Мы сделали все, чего от нас требовали. Адъюнкт исполнила все приказы. Восстание сокрушено, его вожаки убиты или обращены в бегство. Семиградье снова лежит под пятой Империи — во имя порядка, закона и радостных торговцев. Но это не имеет значения. Императрица шевельнула пальцем, и вот уже готовы пики для наших голов.
Гнев тлел так долго. Его хватило, чтобы проложить кровавую тропу через Летер. А потом все кончилось. Потом — это сейчас. Чем же заменить гнев? Без свидетелей, сказала она. Мы должны драться за себя и за друзей, и больше нет ничего. Мы можем драться ради выживания, но это не сплачивает, а скорее разрывает армию. Адъюнкт хранит иррациональную веру в своих солдат, в их решимость. Мы — хрупкая армия, и причин тому слишком много. Пора приладить осколки, пора зашить раны.
Мы ушли из Малазанской Империи, но несем с собой ее имя. Мы так себя и называем — малазанами. Боги подлые, неужели иного пути нет?»
Он отвел взгляд от чернильной реки, несущей их вдаль, посмотрел на бугры тел спящих товарищей — солдат. Заняли все доступные места на палубе. Неподвижны как трупы. Бадан Грук подавил дрожь и отвернулся к реке.
Никто и ничто не может долго сопротивляться течению.

* * *

Такое старое воспоминание, что он почти забыл. Дед — то ли его настоящий дед, то ли просто старик, врезавшийся в память — отвел его к докам Малаза. Они провели полдня, ловя большежаберок и голубоватых длинных угрей. «Не забывай, мальчик — наживка должна быть маленькой. На дне гавани живет демон. Иногда он голоден, иногда просто скучает. Я слышал, иных рыбаков затягивало под воду. Так что делай наживку маленькой, а глаза держи открытыми». Старикан жил ради таких сказок. Любил заронить страх в лупоглазых недомерков, сидевших, мотая ногами, над краем причала, недомерков, обуянных всеми надеждами детства. Не ради этого ли затевались рыбалки?
Скрипач не помнил, поймали ли они что-то в тот день. Надежды имеют обыкновение быстро съеживаться, когда ты взрослеешь. Но, так или иначе, он нашел способ скрыться от пестрого солдатского сборища — украл хорошее удилище и крючок из сомовьей косточки. Наживка — кусочек соленого мяса бхедрина, блесна из продырявленной монетки. Он забросил снасть с кормы. Всегда есть шанс выловить что-то мерзкое, вроде крокодила, но он не думал, что ему так не повезет. Однако ноги за борт не свешивал. Неподходящая приманка.
Бальзам через какое-то время подошел и сел рядом. — Поймал что-нибудь?
— Погляди внимательнее — догадаешься на раз.
— Странно, Скрип. Недавно так и выпрыгивали из воды.
— То было на закате. В следующий раз возьму что-то похожее на муху. Ты свой взвод нашел?
— Нет, ни одного. Словно мне кто-то пальцы отрубил. Так и жду, когда сойдем на берег.
— Моряк из тебя всегда был плохой, Бальзам.
Дальхонезец кивнул: — А солдат еще худший.
— Нет, я не имел…
— А я имел. Я потерял характер. Я смущен.
— Тебя нужно направить в правильную сторону, и все будет в порядке. Снова станешь злым задирой.
— Да, выйду из духоты. А вот ты везунчик, Скрип. В тебе есть холодное железо, тебе думать легко и просто. А я ни холоден ни горяч, понимаешь. Больше похож на свинец.
— Твои солдаты не жалуются, Бальзам.
— Да, я их люблю, но не могу сказать, что они самые умные люди на свете.
— Горлорез? Мертвяк? Кажется, мозгов у них достаточно.
— Мозгов, да. А ума — нет. Помню, был я молодым. В деревне жил еще один парень моих лет. Всегда улыбался, даже если было вокруг невесело. Всегда попадал в беду, совался куда не надо. Ребята постарше издевались над ним — помню, видел, как ему разбили нос — стоит и улыбается, кровь утирает. Так или иначе, он влез однажды не в свое дело… Никто не рассказывал, что случилось, но его нашли мертвым за хижиной. Все кости переломаны. А на лице под слоем крови та же улыбка.
— Видел когда-нибудь обезьяну в клетке, Бальзам? Должен был видеть. То не улыбка была, а страх.
— Теперь я это знаю, Скрип. Не нужно объяснять. Но Горлорез с Мертвяком мне все время того мертвого парня напоминают. Лезут не в свое дело. Мозгов достаточно, чтобы быть любопытными, ума мало, чтобы быть осторожными.
Скрипач хмыкнул: — Пытаюсь таким вот манером думать о своих солдатах. Похоже, мозгов всем не хватает, кроме Бутыла — но он достаточно умен, чтобы не высовывать голову. Надеюсь. Пока что не высовывал. Остальные любят, чтобы всё было просто, а если не просто, они бесятся и готовы что-нибудь сломать.
— Отличный взвод, Скрип.
— Отличные ребята.
Внезапный рывок. Он начал выбирать леску. — Не сопротивляется, значит небольшая.
Миг спустя крючок выскочил из воды. Сержанты уставились на рыбу, величиной не больше наживки, но с огромными зубами.
Бальзам хрюкнул: — Гляди, улыбается!

* * *

Было поздно и Брюс Беддикт хотел ложиться спать; однако лицо вестового стало таким суровым, как будто он годами обдумывал свою весть. — Ладно, присылай.
Солдат поклонился и вышел с явным облегчением. Вскоре Брюс услышал стук башмаков по устланному коврами коридору, что ведет в его личную каюту. Он вздохнул, встал с кресла поправил плащ.
Атри-Цеда Араникт отодвинула шелковый полог и вошла внутрь. Она была высокой, в возрасте примерно тридцати лет, но глубокие морщины в уголках рта (следы многолетней привычки к ржавому листу) заставляли ее казаться старше. Выцветшие коричневатые волосы свисали до груди. Положенная званию форма казалась плохо подогнанной, словно она еще не привыкла к новой роли. Багг счел ее наиболее подходящей в потенциальные Цеды. Она работала акушеркой в Трейте, городе, семейства которого жестоко пострадали в начале эдурского завоевания. Лучше всего ей удавалось целительство, хотя Багг заверял Брюса, что иные магические таланты тоже присутствуют.
До сих пор она представлялась Брюсу столь мрачной и неразговорчивой, что сейчас он смотрел на нежданную гостью с неподдельным интересом. — Атри-Цеда, что такого неотложного случилось?
Она казалась потерянной, словно не ожидала, что просьбу об аудиенции удовлетворят. Глаза дрогнули; казалось, это сконфузило ее еще сильнее. Женщина прокашлялась. — Командор, лучше будет… то есть я прошу вас посмотреть лично. Разрешите, господин?
Брюс озадаченно кивнул.
— Я исследовала садки — малазанские способы волшебства. Оно настолько… элегантнее… — Говоря, она рылась в маленькой сумке у пояса. Наконец женщина вытащила руки, показав сгусток грязи и песка. — Видите, господин?
Брюс склонился к ней: — Это что, грязь, Араникт?
Мимолетная улыбка раздражения развеселила его. — Смотрите внимательнее, господин.
Он поглядел. Песок успокоился в ее ладони — потом успокоился еще раз… да нет, он постоянно шевелится! — Вы заколдовали горсть земли? Э… чудесно, Атри-Цеда.
Женщина фыркнула и тут же спохватилась. — Извините, Командор. Я, очевидно, плохо объясняю…
— Вы ничего не объясняете.
— Простите господин. Я думала, если не покажу, вы не поверите…
— Араникт, вы моя Атри-Седа. Если я буду смотреть на вас скептически, толку не выйдет. Прошу, продолжайте. И расслабьтесь — я не спешу. Ваша шевелящаяся земля весьма удивительна.
— Нет, господин, не сама земля. Любой малазанский маг сможет пошевелить горсть земли, едва двинув пальцем. Но я ничего не делала.
— А кто это делает?
— Не знаю. Когда мы садились на баржу, господин, я стояла у края воды — там был выводок змей, и я смотрела, как один малыш ползет в тростники. Эти создания всегда меня интересовали, господин. Я заметила что-то в грязи, в которой копошились змеи. Ее частицы двигались и перемещались, как вы видите. Я, естественно, заподозрила, что там спрятался моллюск или насекомое, и проверила…
— Рукой? Не опасно ли это?
— Не особенно. Весь берег был покрыт водяными ежами, но я видела, что тут другой случай. Однако я ничего не нашла. Сама земля бурлила в моих руках, словно наделенная жизнью.
Брюс смотрел на грязь в чаше ее ладоней. — Это часть той необычной материи?
— Да господин. Вот тут и пригодились малазанские садки. То, что называется симпатической связью. При помощи этой частицы грязи я могу ощущать другие, ей подобные.
— Вдоль реки?
Их глаза снова встретились, и глаза женщины снова дрогнули. Брюс вдруг понял, что она попросту стеснительна. Мысль сделала ее близкой и дорогой, он ощутил прилив симпатии, теплой, словно касание руки. — Господин, все началось здесь — я ведь впервые работаю с такой магией — но потом распространилось вглубь суши, и я могу ощущать места наиболее явных проявлений силы, шевелящей почву. В земле, в грязи — разброс ее велик, господин. Но самая большая сила находится в Пустошах.
— Понимаю… И что, по вашему мнению, означают эти шевеления?
— Нечто начинается, господин. Но мне нужно поговорить с кем-то из малазанских магов, ведь они знают намного больше. Они смогут разобраться лучше меня.
— Атри-Цеда, если вы только начали исследования малазанских садков и уже распространили чувствительность до Пустошей… теперь я понимаю, почему Цеда так высоко оценил вас. Однако утром мы переправим вас на одну из малазанских барж.
— Возможно, туда, где находится Эброн или Наоборот…
— Взводные маги? Нет, Атри-Цеда. Нравится вам или нет, но для меня вы равны Верховному Магу, Бену Адэфону Делату.
Лицо ее потеряло всякий цвет, колени подогнулись.
Брюс пришлось быстро шагнуть, подхватывая бесчувственное тело. — Грантос! Приведи целителя!
Он услышал какое-то бормотание из соседней каюты.
Грязь рассыпалась по ковру. Брюс краем глаза видел ее движение. Грязь собиралась, создавая шевелящуюся кучку. Он почти уловил внутри форму — но тут все пропало, чтобы сформироваться снова.
Она оказалась более тяжелой, чем он предполагал. Он посмотрел в лицо, на полураскрытые губы — и отвел глаза. — Грантос! Где ты, во имя Странника?!

Глава 17

Я достиг возраста, в котором юность прекрасна сама по себе.

Краткое собрание некрасивых мыслей (предисловие), Глупость Готоса

Кости рифена покоились на слое блестящей чешуи, словно при смерти рептилия сбросила кожу, обнажаясь перед твердыми кристаллами безжизненного днища Стеклянной Пустыни, найдя место для лежки, для последнего гнезда последней ночи. Волкоящер умер в одиночку, а звезды, смотревшие на сцену одинокого ухода, даже не моргнули. Ни разу.
Ветер не смёл чешуйки, а вот жестокое солнце успело обглодать с костей ядовитое мясо, а сами кости отполировало до чудесного золотого блеска. Они почему-то казались опасными, и Баделле долго стояла, глядя на жалкие останки и сдувая мух с потрескавшихся губ. Кости как золото, навеки проклятое сокровище. — Алчность призывает смерть, — прошептала она, но голос сорвался и даже стоявший рядом Седдик не смог разобрать слов.
Крылья ее иссохли, сгорели, став обрубками. Полеты превратились в пепельное воспоминание, и не было сил, чтобы стряхнуть тонкий пепел. Славное прошлое осталось далеко за спиной. За ней, за ними, за всем. Но спуск еще не окончен. Скоро она будет идти на карачках. А потом — ползти умирающим червяком, бессильно извиваясь, совершая великие, но бесполезные усилия. Потом придет покой утомления.
Кажется, раньше она видела таких червяков. Вставала на колени, как всякий ребенок, чтобы лучше рассмотреть жалкие судороги. Вытащен из мира уютной тьмы — наверное, клювом птицы — и обронен на лету, ударился о жесткую, безжалостную землю или об камень, да, об одну из плит извитой садовой дорожки. Раненый, слепой в обжигающем свете, он может лишь молиться богам, если способен их вообразить. Просить воды, потока, который смоет его в мягкую почву, или падающей сверху горсти земли. Или движения руки некоего милостивого божка, рывка спасения.
Она наблюдала за такими судорогами, это точно. Но не помнит, чтобы делала что-то еще. Просто смотрела. Дети очень рано понимают, что недеяние — признак силы. Ничего не делать — иметь выбор, сочиться всемогуществом. Уподобляться богу.
Вот почему, вдруг поняла она, боги ничего не делают. Это доказательство их всезнания. Ведь действовать — показывать ужас ограничений, показывать, что случай сделал первый шаг, что происшествия именно происходят — случайно, без воли богов. Все, что они могут — отвечать, пытаться исправить последствия, изменить естественный ход событий. Действовать означает признавать слабость.
Мысль сложная, но и ясная. Блестящая, как кристаллы, что торчат из почвы у ее ног. Они рады ловить лучи солнца и расщеплять на идеальные полоски. Вот доказательство, что радуги вовсе не мосты в небе. Что спасения ждать не стоит. Змея стала червем, червь извивается на горячем камне. Дети держатся. Они пытаются быть богами. Отцы делали так же: они не моргали, когда дети просили еды и воды. Они помнили прошлое и поэтому ничего не делали, и не было ни еды, ни воды и сладкая прохладная страна стала воспоминанием, покрывшимся тонким слоем пепла.
Брайдерал сказала утром, что видела высокорослых чужаков на фоне восходящего солнца; они стояли, сказала она, за ребристым змеиным хвостом. Но смотреть в ту сторону означает ослепнуть. Дети могут верить или не верить Брайдерал. Баделле решила не верить. Казниторы за ними не идут, давно отстали и Отцы, и спиногрызы и все пожиратели мертвой и умирающей плоти, кроме Осколков — это могут прилетать издалека. Нет, ребристая змея осталась наедине со Стеклянной Пустыней, и боги смотрят и ничего не делают, чтобы показать, какие они могущественные.
Но она может ответить им своей мощью. Вот восхитительная истина. Она может видеть, как они извиваются в небе, тая на солнце. Она решила не молиться им. Решила вообще молчать. Пролетая в небесах, она была рядом с богами, свежая и свободная, как только что вылупившаяся бабочка. Она видела, какие морщины окружают их глаза. Видела давние следы растущего страха и недовольства. Но эти чувства не станут благом для поклонников. Их лица несут следы самоупоения. Такое знание — огонь. Перья вспыхнули. Она спустилась по спирали, оставляя хвост дыма. Плоть страдала, истина стала мукой. Она промчалась сквозь тучи саранчи, оглохнув от шелеста крыльев. Она видела ребристую змею, растянувшуюся через блистающее море, видела — испытывая потрясение — какой короткой и тощей стала змея.
Она снова подумала о богах высоко вверху. Их лица не отличить от ее лица. Боги так же сломлены и душой и телом. Как и она, блуждают по пустошам, где нет никаких дорог.
«Отцы выгнали нас. Избавились от детей». Она уверилась, что отцы и матери богов также изгнали их, вытолкнули в пустоту неба. Тем временем народы внизу ползали по кругу, и сверху никто не мог найти смысл в выводимых ими узорах. Боги, пытавшиеся найти смысл, сошли с ума.
— Баделле.
Он моргнула, пытаясь избавиться от плававших внутри глаз мутных пленок, но те просто переменили положение. Даже боги, знала она теперь, полуслепы за облаками.
— Рутт.
Его лицо было лицом старика, пыль забила глубокие морщины. Он держал Хельд, крепко обернутую пестрым одеялом. Глаза Рутта, ставшие тусклыми так давно, что Баделле уже начала думать, будто они были такими всегда — вдруг заблестели. Как будто их кто-то лизнул. — Многие сегодня умерли, — сказал он.
— Можно поесть.
— Баделле.
Она сдула мух. — У меня есть стихи.

Казниторы не отстают
и с этой ложью мы живем
и к смерти нас загонит ложь
кусая хвост
но мы лишь тени на стекле
и солнце тянет нас вперед
Казниторы вопросы задают
нам, пожирателям
ответов.

Он прямо смотрел на нее. — Значит, она была права.
— Брайдерал была права. Из ее крови тянутся нити. Она убьет нас, если мы позволим.
Он отвернулся, но Баделле понимала: он готов заплакать — Нет, Рутт. Не надо.
Лицо его сморщилось.
Она приняла падающего Рутта и нашла в себе силу удержать его, бьющегося в рыданиях.
Теперь и он сломлен. Но этого нельзя позволить. Она не может позволить, ведь если сломается он, Казниторы возьмут всех. — Рутт. Без тебя Хельд не сможет. Слушай. Я взлетала высоко — у меня были крылья, как у богов. Я была так высоко, что видела кривизну мира — не зря нам говорили старухи… и я видела — слушай, Рутт! — видела конец Стеклянной Пустыни.
Он только мотал головой.
— И видела кое-что еще. Город, Рутт. Город из стекла. Мы найдем его завтра. Казниторы туда не войдут — они его боятся. Город… они знают город по легендам — но они уже не верят в эти легенды. Он стал для них невидимым — мы сможем сбежать от них, Рутт.
— Баделле… — голос мальчика был заглушен кожей и костями ее шеи. — Не отказывайся от меня. Если ты сдашься, я не… я не смогу…
Она сдалась давным-давно, но решила ему не рассказывать. — Я здесь, Рутт.
— Нет, я о том… — он оторвался от нее, снова поглядел в глаза — Не сходи с ума. Прошу.
— Рутт, я больше не могу летать. Крылья сгорели. Все хорошо.
— Прошу. Обещай мне, Баделле! Обещай!
— Обещаю, но тогда ты обещай не сдаваться.
Он слабо кивнул. Она видела: его самообладание стало хрупким, как горелая кожа. «Я не сойду с ума, Рутт. Неужели не видишь? У меня есть сила ничего не делать. У меня сила божества. Ребристая змея не умрет. Нам ничего не нужно делать, только держаться. Я летала на закат солнца, Рутт, и я говорю тебе — мы идем к огню. Прекрасному, совершенному огню». — Увидишь, — сказала она ему.
Рядом стоял Седдик, следя и запоминая. Его врагом была пыль.

* * *

Что есть, то было. Иллюзии перемен скопились, они сметены ветром в пещеры холмов, они застряли между камнями и вывороченными корнями давно умерших деревьев. История крадется, как делала всегда, и новое перенимает черты былого. Там, где высились ледяные башни, видны шрамы земли. Долины повторяют ход призрачных рек, ветер блуждает по путям холода и жара, перелистывая времена года.
Такое знание мучительно, оно вонзается в сердце расплавленным клинком. Рождение стало всего лишь повторением того, что давно сгинуло. Внезапный свет — повторение мгновений гибели. Безумие борьбы не ведает ни начала, ни конца.
Пробуждение заставило хрипло рыдать уродливую гнилую фигурку, что выползла из-под покрывавшего собой старую промоину ствола хлопкового дерева. Встав, она принялась озираться; серые пустоты под нависшим лбом искали смысл в подробностях пейзажа. Широкая низина, вдалеке заросли шалфея и огненных кустов. Серокрылые птицы взлетают со склонов.
В воздухе пахнет дымом и смертью. Возможно, стадо упало с утеса. Возможно, трупы уже облеплены червями и мухами, отсюда и отвратительное назойливое жужжание. Или дело обстоит лучше? Мир победил в споре? Она — призрак, возвращенный в насмешку над неудачами рода? Не найдет ли она поблизости прогнившие останки последышей ее племени? Она почти надеялась на это.
Ее звали Горькая Весна, на языке клана Бролд это звучало как Лера Эпар. Вполне заслуженное имя, ведь она совершила ужасные преступления. Она — один из тех цветов, что источают гибельный аромат. Мужчины бросали жен, чтобы стиснуть ее в объятиях. Каждый раз она позволяла себя сорвать, она видела в глазах мужчины самое желанное: что он ценит ее превыше всего — в особенности превыше недавней супруги. Что их любовь будет нерушимой. А потом все рушилось, такая связь оказывалась самой слабой изо всех. Затем появлялся следующий мужчина, с таким же алчным огнем в глазах, и она снова верила: теперь все иначе, теперь, наверняка, наша любовь обретет великую силу.
Любой согласился бы, что она самая умная среди членов Собрания Бролда. Она не любила мелководья, о нет — ее разум нырял в таинственные глубины. Она любила испытывать опасности жизни, рисковать искрой рассудка. Она гадала не по треснувшей лопатке карибу, а по отражению лиц в прудах, ручьях и чашах тыкв. Эти лица, лица сородичей… она знала, что внешние различия служат всего лишь легкости узнавания; за мелкими деталями все они одинаковы. Одинаковы их нужды. Их желания, их страхи.
В ней признавали великую провидицу, обладательницу духовного дара. Но по правде — это она понимала с полной уверенностью — никакой магии не было в ее чувствительности. Искры разума не возникают внезапно среди темных вод низших эмоций. Вовсе нет. И еще — искры не изолированы друг от дружки. Горькая Весна понимала, что искры летят от тайного огня — в душе разложены костры, и каждый посвящен одной неоспоримой истине. По костру на желание. По костру на надежду. По костру на страх.
Когда ее озарило, чтение будущего сородичей стало легкой задачей. Разум смущает нас иллюзиями сложности, но за всем этим мы просты как бхедрины, просты как ай и ранаги. Мы рычим, скалим зубы или подставляем горло. В наших глазах мысли могут пылать любовью или чернеть гнилью ревности. «Мы ищем компании, ищем свое место, и если оказываемся не на вершине, всё начинает нас сердить, отравлять нам сердце.
Вместе мы способны на все. На убийство, предательство. В компании мы изобретаем ритуалы, чтобы разжечь малейшие искры, полететь на мутной волне эмоций, снова стать свободными и безответственными как звери.
Меня ненавидели. Мне поклонялись. А в конце — уверена — меня убили.
Лера Эпар, ты снова пробуждена? Зачем ты вернулась?
Я была пылью в пещере, я была забытым воспоминанием.
Я некогда творила ужасные дела. Теперь я стою, готовая творить их заново».
Она Горькая Весна из Бролд Имассов, и ее мир — мир льда и покрытых белым мехом тварей — исчез. Она двинулась вперед. В руке болтается палица из кремня и кости, шкура белого медведя висит на плечах.
Когда-то она была красивой. Но история не отличается добротой.

* * *

Он вылез из окружившей природный колодец грязи, отбрасывая гнилые корни, рыбью чешую и бесформенные комки грязи. Широко разинув рот, почти беззвучно завыл. Побежал прямо к ним. К трем Охотникам К’эл, повернувшим головы, рассматривающим его. Стоящим над трупами его жены, двух его детей. Тела присоединятся к другим выпотрошенным трупам, добыче Охотников. Самцу антилопы, мулоленю. Подруги павших зверей не бросались на убийц. Нет, они убегали со всех ног. А этот мужчина — Имасс издал боевой крик и побежал к ним, поднимая копье. Он явно сошел с ума. Отдаст жизнь ни за что.
Охотники К’эл не понимали.
Они встретили атакующего ударами плашмя. Сломали копье, избили до потери сознания. Их не хотелось мяса, испорченного безумием.
Так окончилась первая его жизнь. Возродившись, он стал существом, лишенным любви. Одним из первых принял он Ритуал Телланна. Чтобы избавиться от воспоминаний о прошлой жизни. Это же дар, драгоценный, совершенный.
Он встал из грязи, призванный еще раз — но на этот раз все иначе. На этот раз он помнит всё.
Кальт Урманел из Оршайн Т’лан Имассов стоял в грязи, склонив голову и беззвучно завывая.
Рюсталле Эв упала на колени перед кучей глины в двадцати шагах от Кальта. Она понимала его, понимала, чем он так опечален. Она тоже очнулась, вспомнив всё, что считала давно утраченным. Она смотрела на Кальта, которого любила всегда, даже во времена, когда он ходил мертвецом и пепел потерь густым слоем покрывал его лицо. Тем более прежде, когда любовь мешалась с яростной ненавистью к его жене. Она молила всех духов, желая сопернице смерти.
Возможно, его вопль никогда не кончится. Возможно, что, когда все поднимутся, соберутся, не веря, что воскресли, желая найти того, кто так жестоко призвал Оршайн — ей придется его бросить.
Беззвучный вопль оглушал ее разум. Если он не прекратит, безумие сможет заразить остальных.
В последний раз клан Оршайн бродил по земле в другом месте, далеко отсюда. Когда оставалось лишь три разбитых рода — шесть сотен и двадцать воинов, трое раненых Гадающих — они убежали от Шпилей и стали прахом. Прах высоко взлетел в воздух, ветры унесли его за полмира — и они не хотели снова становиться костями и потрепанной плотью, они хотели рассыпаться пылью по просторным равнинам.
Эта земля, знала Эв, знакома с Имассами. Знакома она — тому подтверждением муки Кальта — и с К’чайн Че’малле. «Но что здесь делаем мы?»
Кальт Урманел пал на колени, крик его затих, только отзвук остался в ее черепе. Она стояла, тяжело опираясь на копье из окаменевшего дерева, чувствуя утешение знакомого оружия. Это возвращение незаконно — память подсказала ей верное суждение. Кто посмел вернуть им грубую телесность, повторить все ужасные преступления любви и желаний? Она ощущала в себе гнев, вздымающийся подобно кипящей крови матери-земли.
За колодцем показались три фигуры. Т’лан Имассы Оршайна. Гадающие по Костям. Наверное, они смогут дать ответы.
Бролос Харан всегда был здоровяком, и даже сейчас кости под иссохшей тонкой кожей выглядели неестественно толстыми. Ясные, подобные кристаллам голубые очи, по которым его и назвали, давно исчезли; на их месте виднелись высохшие, черные остатки глазных яблок. Рыжие волосы напоминали паутину. На плечах висела охряная шкура эмлавы. Губы потрескались, обнажив стесанные зубы, походившие цветом на сырую медь.
Слева шла Ильм Эбсинос — тощая узкоплечая фигура покрыта серочешуйчатой шкурой энкар’ала, косы украшены змеиными выползнями. Казалось, и посох в костистой руке извивается как змея. Она шагала, сильно хромая — память о переломе бедра.
Улаг Тогтиль был столь же широк в плечах, как Бролос, а ростом превышал даже Ильм. Он всегда считался среди членов клана отщепенцем: полукровка, рожденный в первом племени Треллей, он юношей забрел на стоянку Кебралле Кориш, став объектом всеобщего любопытства (особенно среди женщин). В обычаях Имассов было позволять чужакам жить среди них; если совместная жизнь не порождала насилия, чужаки могли найти себе дом и перестать считаться чужаками. Так было и с Улагом. Во время войны с Орденом Красного Пояса он показал себя способнейшим среди гадающих по костям Оршайна. Увидев его сейчас, Рюсталле Эв ощутила покой, уверенность, словно он один мог вернуть вещи к нормальному течению.
Хотя он не может. Он такой же пленник Ритуала, как все остальные.
Улаг заговорил первым: — Рюсталле Эв, Кальт Урманел. Мне дано благо отыскать наконец два родных клана. — Громадная рука сделала изящный жест. — С рассвета я тяжко страдаю под напором двух танцующих тучек. Бесконечная их радость стала ужасным бременем.
Умей Рюсталле улыбаться, улыбнулась бы. Образ двух танцующих тучек так нелепо разнился с видом двух мерзких существ, что она готова была захохотать. Но и смеяться она разучилась. — Улаг, ты знаешь истину происходящего?
«Что за хитрый заяц. Смотрите, как скачет и носится, избегая удара пущенного из пращи камня. Как перепрыгивает ловушки, как шевелит ушами при малейшем шорохе. Я немало пробегала, стараясь схватить тварь руками, ощутить стук сердца, трепетное шевеление тельца».
Ильм Эбсинос сказала: — Нас поджидает Инистрал Овен. На обратном пути соберутся и другие. Кажется, так недавно ходили мы вместе. Вряд ли многие потерялись безвозвратно.
Бролос Харан почему-то смотрел на юг. Наконец и он подал голос: — Ритуал сломан. Но мы не освобождены. В этом я чую гнусное дыхание Олар Этили.
— Ты так и раньше говорил, — бросила Ильм. — Но сколько не пережевывай слова, доказательств не прибавляется.
— Мы не знаем, — вздохнул Улаг, — кто нас призвал. Как ни странно, мы от нее — или от него — закрыты. Словно стена силы встала между нами, и пробить ее можно лишь с другой стороны. Призывающий должен выбрать. До поры нам придется просто ждать.
Кальт сказал: — Никто из вас ничего не понимает. Вода… переполнена.
Никто не нашелся, что на это ответить.
Кальт зарычал, словно ему не терпелось избавиться от них. Он все еще стоял на коленях и, кажется, не был намерен двигаться. Рука поднялась, указав: — Там. Идут другие.
Рюсталле и все остальные повернулись.
Беспокойство стало почти видимым.
Она носит желтоватую шкуру бролда, медведя снегов и льдов. Волосы ее черны как деготь, лицо широкое, плоское, кожа приобрела оттенок темного янтаря. Провалы глазниц чуть скошены; в кожу щек вставлены коготки какой-то мелкой живности.
«Т’лан Имасса. Но… не нашего клана».
За ее плечами висят три зазубренных остроги. Палица в руке сделана из толстой звериной кости со вставками острых риолитов и белого кремня.
Она встала в пятнадцати шагах от них.
Ильм Эбсинос взмахнула посохом: — Ты Гадающая по костям, но я тебя не знаю. Как такое возможно? Наши умы соединены Ритуалом. Наша кровь слилась — тысячи и тысячи струй. Ритуал назвал тебя нашим сородичем, Т’лан Имассой. Твой клан?
— Я Ном Кала…
Бролос Харан бросил: — Я не знаю таких слов!
Сама мысль показалась оршайнам потрясающей. «Это же невозможно. Наш язык мертв, как и мы сами».
Ном Кала склонила голову набок. — Вы говорите на Старом Языке, тайном наречии гадающих. Я из Имассов Бролда…
— Ни один клановый вождь не выбирал себе имени бролда!
Она внимательно поглядела на Бролоса, прежде чем ответить. — Не было вождя с именем бролда. У нас вообще не было вождя. Наш народ управлялся гадающими по костям. Бролды проиграли Темную Войну. Мы Собрались. Был ритуал…
— Что?! — Ильм Эбсинос подскочила и чуть не упала, но успела оттолкнуться от земли посохом. — Второй Ритуал Телланна?!
— Мы не справились. Мы стояли под стеной льда, возносившейся до самих небес. Нас осадили…
— Джагуты? — крикнул Бролос.
— Нет…
— К’чайн Че’малле?
Она снова склонила голову к плечу, промолчав.
Ветер тихо бормотал.
Серая лисичка пробежала между ними, осторожно ступая и принюхиваясь. Миг спустя она ушла к краю воды. Мелькнул розовый язык, зверек начал лакать.
Увидев лису, Кальт Урманел закрыл лицо руками, зажмурил глаза. Рюсталле невольно отвернулась.
Нома Кала продолжила: — Нет. Их владычество давно ушло в прошлое. — Она чуть поколебалась. — Многие среди нас считали врагами людей, наших наследников, наших соперников на путях жизни. Но мы, гадающие — нас оставалось всего трое — знали, что это лишь половина правды. Нет, на нас напали… мы сами. Мы лгали друг другу, мы сочиняли утешительные сказки, легенды, искажали даже веру.
— Но почему, — спросил Улаг, — вы решились на попытку Ритуала?
— Оставалось всего трое гадающих — как вы надеялись на успех?! — ломким от ярости голосом воскликнула Ильм Эбсинос.
Ном Кала обратилась к Улагу: — Кровинка Треллей, твой вид радует мои очи. Отвечаю на вопрос: говорят, что память не переживает Ритуала. Мы надеялись именно на это. Говорят также, что Ритуал проклинает бессмертием. Мы видели в этом справедливость.
— А с кем вы вели войны?
— Ни с кем. Мы покончили со сражениями, кровинка Треллей.
— Почему было не избрать простую смерть?
— Мы разорвали связи с духами. Мы слишком долго им лгали.
Лиса подняла голову — уши вдруг прижались, глаза широко раскрылись. Она потрусила вдоль края водоема и скрылась в логове под огненным кустом.
Много ли прошло времени до следующего слова? Рюсталле не могла определить. Лиса показалась снова с сурком в зубах и пробежала так близко к Рюсталле, что она мысленно протянула руку и погладила ей спину. Стайка птичек спорхнула, запрыгав по прибрежному илу. На глубине всплеснул карп.
Ильм Эбсинос прошептала: — Духи умерли, когда мы умерли.
— То, что умерло для нас, не обязательно мертво, — ответила Ном Кала. — Такой силы нам не дано.
— Что означает твое имя? — спросил Улаг.
— Капля на ноже.
— Что было не так с ритуалом?
— На нас упала стена льда. Мы были мгновенно убиты. Ритуал не завершился. — Она помолчала. — Учитывая долгое забвение, мысль о неудаче колдовства казалась разумной. Если мы вообще способны были мыслить. Но теперь… кажется, мы ошибались.
— Давно ли это было, знаете?
Она пожала плечами: — Джагуты исчезли сто поколений тому назад. К’чайн Че’малле ушли на восток двести поколений назад. Мы торговали с Жекками, потом с крюнайскими овлами и колонистами империи Дессимбелакиса. Мы следовали за отступающими льдами.
— Многие ли вернутся, Капля?
— Пробудились другие гадающие, уже идут к нам. Лид Гер — Вяжущий Камень. И Лера Эпар — Горькая Весна. О наших племенах точно не знаю. Может, все. Может никто.
— Кто вас призвал?
Она снова склонила голову к плечу. — Кровинка Треллей, эта земля — наша. Мы ясно слышали зов. А вы — нет? Т’лан Имасс, нас призвал Первый Меч. Легенды клана Бролда оказались правдивыми.
Улаг покачнулся, словно ударенный. — Онос Т’оолан? Но… зачем?
— Он зовет нас под знамя мщения, — ответила она, — и во имя смерти. Мои новые друзья, Т’лан Имассы идут на войну.
Птицы разом взлетели и воздух, словно сорванная с привязей палатка; лишь крошечные следы остались на мягкой глине.

* * *

Горькая Весна шла к другим Т’лан Имассам. Пустота здешних земель давила, удушала. «Если все пропали, наше возвращение естественно. Мы мертвы, как мир; мы убили этот мир. Но… защищена ли я от предательства? Перестала ли быть рабой надежды? Не двинусь ли по старым, набитым тропам?
Жизнь кончена, но урок вынесен. Жизнь ушла, но капкан не отпускает меня. Вот что такое наследие. Вот что такое правосудие.
Что было, то есть».

* * *

Ветер настойчиво шевелил клочья одежды, истертые концы кожаных ремней, длинные пряди волос. Ветер бормотал, словно искал голос. Но безжизненная вещь, которая звалась Туком Младшим, хранила молчание, хранила неизменность в потоке жизни.
Сеток вытянула усталые ноги и принялась ждать. Девочки и странный мальчик легли рядом и быстро уснули.
Спаситель увел их за лиги от территории Баргастов племени Сенан, на север и восток. Вокруг была ровная прерия.
Его конь не издавал звуков, приличествующих нормальному животному. Ни вздохов, ни фырканья. Ни разу не заскрипели зубы, ни разу не склонилась к траве голова. Сухая пестрая кожа приводила в отчаяние оленьих мух. Канаты мышц равномерно трудились, копыта стучали по твердой почве. Но сейчас он встал неподвижно под неподвижным седоком.
Сеток потерла лоб. Им нужна вода. И еда. Она не знает, куда они ушли. Ближе к Пустошам? Возможно. Кажется, на востоке можно различить гряду холмов или гор — колышущиеся волны жары мешают определить расстояние.
Устроившись в седле позади Тука, она скользнула в один из необычных снов, к разрозненным видениям: приземистые строения фермы, густой запах скота… маленький мальчик кричит. Мальчик, которого она, кажется, знает — но лицо его искажено страхом, а потом каменеет в суровой решимости. Еще миг — и лицо его становится маской неизбежной смерти. Ужасно видеть смерть на столь юном лице. Это сны детства, но не этих детей и не детей Баргастов.
А иногда она оказывалась высоко над одиноким воином, скачущим с девушкой позади и девочкой впереди, с девочкой и мальчиком на руках. Она ощущала вонь жженых перьев, и земля превращалась в море алмазов, разбитое надвое тонкой извилистой линией.
Это лихорадка, решила она сейчас. Во рту сухо, глаза жжет мелкая пыль. Не пора ли отдохнуть? Но она почему-то не может спать. Им нужна вода. И еда.
Взгляд ее привлекла далекая могила. Сеток со стоном встала и поковыляла к ней. Погребальная пирамидка в высокой траве. Куча битых булыжников, сверху ровная плита и торчащий клином камень. Клин со всех сторон покрыт резьбой. Два волчьих глаза. Плита кажется челюстью, вот и клыки и коренные зубы. За сотни лет всё почти заглажено ветрами. Она протянула дрожащую руку, коснулась ладонью грубого теплого камня.
— За нами охотятся.
Хриплый голос заставил ее резко повернуться. Тук Младший снял лук, ветер гудел, касаясь туго натянутой тетивы. Затем раздались новые голоса. Она подошла, поглядела на запад. Дюжина или того больше конников. — Акрюнаи, — сказала она. — Они видят на нас баргастские одежды. Они хотят нас убить. Хотя, — добавила она, чуть подумав, — если увидят тебя, могут передумать.
— Почему бы это? — сказал он, посылая коня вперед.
Она видела: воины Акрюна разъезжались полукругом, опустив наизготовку копья.
Тук скакал прямо на них, наложив стрелу.
Приблизившись, акрюнаи начали колебаться, копья поднялись. Еще миг — и воины рассыпались, погоняя коней. Несколько ударов сердца, и все бросились в отступление. Тук не спеша развернул коня и вернулся к своим. — Кажется, ты не ошиблась.
— Лошади всё поняли еще раньше седоков.
Он остановился, вернул стрелу в колчан и бережно уложил лук.
— Но стрелы тебе понадобятся, — сказала Сеток. — Нам нужно поесть. И вода нужна.
Кажется, он ее не слушал. Голова повернулась к востоку.
— Что такое? Еще охотники?
— Она не была удовлетворена, — прошептал он. — Ну разумеется. Может ли одиночка сравниться с армией? Вряд ли. Но ему не понравится. Никогда не нравилось. Он ведь может их прогнать. Что же, Гадающая, как ты поступишь? Если он освободит их?
— Не понимаю, о чем ты. Она? Он? Какая армия?
Его взгляд устремился ей за спину. Сеток повернулась. Мальчик встал и пошел к волчьей пирамидке. Она напевал: — Бла-ла-ла-ла-ла-ла…
— Хочется, чтобы он так не делал, — сказала она.
— Ты в этом желании не одинока, Волчья Дочь Сеток.
Она посмотрела на неупокоенного воина. — Я вижу, у тебя один глаз, Тук Анастер. Мертвый глаз. Но в ту первую ночь увидела…
— Что? Что увидела?
«Глаз волка». Она повела рукой в сторону могилы: — Ты притащил нас сюда.
— Нет. Я утащил вас оттуда. Скажи, Сеток: невинны ли звери?
— Невинны? Невиновны?
— Заслужили они свою участь?
— Нет.
— А это имеет значение, заслужена участь или нет?
— Не имеет.
— Сеток, чего желают Волки?
По интонации видно было, что он имеет в виду бога и богиню. Она знала, что они существуют, хотя не знала даже их имен. Если у них вообще есть имена. — Они желают, чтобы все мы ушли. Оставили их наедине с их детьми.
— А мы?
— Не уйдем.
— Но почему?
Она пыталась найти ответ.
— Потому, Сеток, что жить — значит вести войну. Так уж вышло, что противник оказался слабее нас.
— Не верю тебе! Волки ни с кем не воюют!
— Стая метит территорию, стая отгонит любую другую стаю, которая вторгнется к ней. Стая защищает свои владения — землю и зверье, которое ловит на земле.
— Это тебе не война!
Он пожал плечами: — По большей части это угроза войны — пока угроза действует. Каждая тварь борется за доминирование, среди сородичей и над территорией. Даже собачья свора находит короля и королеву, они правят благодаря силе и угрозы силой, пока кто-то не их свергнет. И что из сего следует? Что политика свойственна всем общественным существам? Кажется, так. Сеток, если бы Волки могли убить всех нас, людей — убили бы?
— Если речь идет о том, «мы или они» — убили бы! Как иначе?
— Я только задаю вопросы, — ответил Тук. — Знавал я женщину, способную сравнять с землей город одним движением прекрасной брови.
— И равняла? — спросила Сеток, радуясь, что теперь сама задает вопросы.
— Время от времени. Но не каждый встречный город.
— А почему?
Неупокоенный усмехнулся, заставив ее вздрогнуть. — Она любила часто принимать теплую ванну.

* * *

Тук оправился на поиски пищи; Сеток сложила круг из найденных поблизости камней, чтобы разжечь костер. Мальчик всё сидел перед пирамидкой и пел свою песню. Близняшки проснулись, но говорить не хотели. Глаза их были тусклыми — результат шока, понимала Сеток.
— Тук скоро вернется, — сказала она. — Слушайте — вы можете заставить его прекратить это бормотание? Прошу. У меня мурашки по коже ползут. Он случайно не умалишенный, ваш мальчик? Или все дети такие? У Баргастов дети другие, я ведь помню. Они сидят тихо, вот как вы две.
Девочки молчали. Они просто смотрели на нее.
Мальчик вдруг закричал.
Тут же земля в двадцати шагах за могилой взорвалась. Взлетели камни, поднялась туча пыли.
И что-то вылезло наружу.
Близняшки завопили. Но мальчик… мальчик хохотал. Сеток выпучила глаза. Громадный волк с длинными ногами и плоской головой, челюсти усажены клыками — он вышел из пыли и встал, отряхивая покрытые тусклым, спутанным мехом бока. Это движение изгнало из Сеток последние следы страха.
А мальчик завел новую песню: — Ай — ай — ай — ай — ай — ай …
Тварь горбилась, но все равно была выше Сеток. И еще она умерла. Очень давно.
Сеток метнула взгляд на мальчишку. Он призвал ее. Призвал нелепой песенкой.
«Могу ли… могу ли я сделать так же? Кто этот мальчик? Что тут творится?»
Одна из сестер заговорила: — Ему нужен Тук. Рядом. Рядом с нашим братом. Ему нужен единственный друг Тоола. Они должны быть вместе.
Вторая девочка, подняв взор на Сеток, добавила: — Им нужна ты. Но у нас ничего нет. Ничего.
— Не понимаю, — бросила Сеток, ощутив почему-то укол вины.
— Что случится, — сказала девочка, — если ты поднимешь прекрасную бровь?
— А?
— «Куда бы ты ни шла, кто-то ступает впереди». Так говаривал наш отец.
Огромный волк подошел к мальчику. С боков все еще сыпалась пыль. Сеток вдруг посетило видение: этот зверь рвет горло коню. «Я видела таких, но призраками. Призраки живых существ, не гнилая кожа на костях. Они держались в стороне. Они не доверяли мне, но… я плакала по ним.
Я не могу равнять с землей города.
Не могу?»

* * *

Привидения вдруг выросли из земли, окружая Тука. Он не спеша встал над разделанной тушей антилопы, которую убил выстрелом в сердце. — Если бы владения Худа были поменьше, — сказал он, — я знал бы вас. Но я вас не знаю. Чего вам нужно?
Один из неупокоенных Джагутов отвечал: — Ничего.
Остальные тринадцать засмеялись.
— От тебя — ничего, — сказал заговоривший первым. Хотя то была женщина… если для мертвецов важны подобные различия.
— Тогда почему вы окружили меня? Вряд ли вы голодны…
Снова смех. Оружие загремело, возвращаясь в ножны и в поясные петли. Женщина подошла ближе. — Отличный выстрел, одна стрела, Глашатай. Особенно примечательно, потому что у тебя остался один глаз.
Тук сверкнул глазом: — Не прекратите ли смеяться, Худа ради?
Мрачное веселье удвоилось.
— Неверная просьба, Глашатай. Меня зовут Варандас. Мы не служим Худу. Мы уважили просьбу Искара Джарака, а теперь свободны и делаем что нам угодно.
— И чего вам угодно?
Смех плескался со всех сторон.
Тук снова присел, заканчивая потрошить антилопу. Вокруг уже жужжали мухи. Краем зрения он видел глаза зверя, еще ясные и блестящие, но устремленные в никуда. «Искар Джарак, когда ты призовешь и меня? Думаю, скоро. Все стягивается в одну точку, но Волки тут ни при чем. Их интерес в другом. Что будет? Меня попросту разорвет надвое?» Он помедлил, поднял взгляд. Джагуты всё стояли вокруг. — Ну, чего тут забыли?
— Бродим, — сказала Варандас.
Другой Джагут добавил глубоким голосом: — Ищем, кого бы убить.
Тук снова поглядел в незрячие глаза антилопы. — Выбрали неподходящий континент. Тут пробудились Т’лан Имассы.
Веселье немедленно прекратилось. Воздух пронизало холодом.
Тук бросил нож, руками вытащив кишки зверя.
— Мы никогда их не встречали, — сказала Варандас. — Мы погибли задолго до этого ритуала вечной нежизни.
Третий Джагут сказал: — К’чайн На’рхук, теперь Т’лан Имассы. Неужели никто не уходит навсегда?
И тут они захохотали снова.
Среди веселья Варандас подступила к Туку. — Зачем ты убил животное? Ты не сможешь его съесть. Значит, ты охотишься для других. Где они?
— Недалеко, — ответил он, — и не представляют для вас угрозы.
— Тем хуже.
— На’рхук — о них просил Искар Джарак?
— Именно.
— Какие цели они преследовали?
— Не какие, а кого. Но нас не спрашивай — мы обсудили этот вопрос и не смогли понять смысл. Мир перестал быть простым.
— Мир никогда не был простым, Джагута. Если вы верили в иное, вы обманывали себя.
— Откуда тебе знать о древних временах?
Он пошевелил плечами: — Я знаю лишь времена недавние, но почему древность должна была быть иной? Память лжет, мы называем это ностальгией и улыбаемся. Но каждая ложь имеет назначение. Если мы искажаем прошлое…
— К чему бы это делать, Глашатай?
Он вытер нож о траву. — Не вам спрашивать.
— Но я спрашиваю.
— Мы лжем о прошлом, чтобы примириться с настоящим. Приняв истину истории, мы не нашли бы мира — не позволила бы совесть. И ярость.
Варандас была заинтересована. — Тебя сжигает ярость, Глашатай? Ты слишком четко видишь единственным глазом? Сильные чувства мешают восприимчивости. Почему у тебя иначе?
— О чем ты?
— Ты не заметил моей насмешки, когда я говорила о простоте былого мира.
— Похоже, ваша постоянная ирония удушила все оттенки смысла. Да, я глупый. Что же, со зверем покончено. — Он вложил нож в ножны, поднял тушу на плечо. — Желаю вам удачи в поиске кого-нибудь, кого можно убить. Подальше отсюда.
— Думаешь, Глашатай, те Т’лан Имассы будут рады бросить нам вызов?
Он взвалил антилопу на круп коня. Глаза уже кишели мухами. Тук вставил носок сапога в стремя, сел. Поднял поводья. — Знал я одного Т’лан Имасса, — сказал он. — Я учил его шутить.
— Нужно было учить?
— Скорее напоминать. Похоже, долгая нежизнь плохо отражается на всех нас. Уверен, что Т’лан Имассы нашли бы вас истым утешением и порубили на куски, хотя на вас темные доспехи и все такое. Увы вашим раздутым самолюбиям: они пришли не за вами.
— Как и На’рхук. Но, — Варандас покачала головой в шлеме, — что ты имел в виду, говоря об «утешении?»
Он посмотрел на нее, потом обвел взглядом прочих. Лишенные жизни, но так любящие смех лица. Тук пожал плечами: — Ностальгия.

* * *

Когда Глашатай увез мертвую антилопу на неживом коне, Варандас повернулась к спутникам. — Что думаешь, От?
Грузный воин, обладатель густого голоса, пошевелился — доспехи залязгали, потекли струйки ржавой пыли. — Думаю, капитан, нам нужно быть скромнее.
Сувелас фыркнул: — Имассы были жалкими созданиями. Вряд ли имасская нежить окажется трудной в обращении. Капитан, давайте найдем нескольких и уничтожим. Я почти забыл, как приятно убивать.
Варандас поглядела на лейтенанта: — Бурругас?
— Мне пришла в голову мысль, капитан.
Она улыбнулась: — Выкладывай.
— Если Т’лан Имассы вели войны с Джагутами и были такими жалкими, как говорит Сувелас, почему Джагутов не осталось?
Никто не смог ответить. Текли мгновения.
— Нужно стать скромнее, — повторил От. И засмеялся.
Остальные присоединились. Даже Сувелас.
Капитан Варандас кивнула. Так много вещей, вызывающих восторг. Все эти неловкие эмоции, например — смирение, смущение и беспокойство. Чувствовать их снова, смеяться над их врожденной нелепостью, высмеивать даже инстинкт выживания — как будто она и ее спутники еще живы. Как будто им есть чего терять. Как будто прошлое стоит того, чтобы воскрешать его ныне. — Как будто, — сказала она самой себе, — старые свары стоят продолжения. — Она хмыкнула. — Мы пойдем на восток.
— Почему на восток? — спросил Гедоран.
— Потому что мне так нравится, лейтенант. На восход солнца, тени за спиной, новый день всегда впереди. — Она откинула голову. — Ха, ха, ха, ха, ха!

* * *

Тук Младший увидел тощего ай издалека. Стоит, мальчик прижался к передней ноге. Если бы у Тука было живое сердце, оно забилось бы сильнее. Если бы он дышал, то вдруг задохнулся бы. Будь его глаза озерами слез, как водится у смертных, он уже рыдал бы.
Разумеется, это не Баалджагг. Волк — гигант даже не принадлежит к числу живых, заметил он, подъехав ближе. Его призвали, но не из владений Худа — души зверей обретаются не там. Оплот Зверя, дар Волков. Ай, вновь идущий по миру смертных, чтобы охранять мальчишку. И необычных дочерей.
«Сеток, твоих рук дело?»
Пусть он одноглазый, но не слепой — он может видеть рисунок происходящего. Пусть в голове пыль вместо мозгов, он способен различить переплетенные нюансы рисунка. Похоже, далекие силы находят злобное удовольствие, высмеивая все, что он ценит — воспоминания, за которые он держится, как утопающий держится за последний глоток воздуха.
«Вижу тебя в его лице, Тоол. Словно я смог вернуться в прошлое, во времена до Ритуала Телланна, призраком проникнуть на крошечную стоянку, где ты рожден, и увидеть тебя малышом — ежишься от холода, пар идет изо рта, щеки красные… Не думал, что такое путешествие возможно.
Но так получилось. Поглядеть на твоего сына — увидеть тебя.
Мы оба сломаны. Мне пришлось повернуть тебя назад. Пришлось отказать тебе в самом желанном. Но я сделаю для сына то, чего не смог сделать для тебя».
Он знал, что глупо давать подобные обеты. Он Глашатай Смерти. Вскоре Худ может его призвать. Оторвать от мальчика. «Если Волки не захотят, чтобы я остался. Но никто не знает их желаний. Они мыслят не так, как мы. У меня нет власти… ни над чем».
Он вошел на стоянку. Сеток соорудила маленький очаг. Близняшки сидели там же, но глаза их были устремлены на Тука, словно он держит в руках все их надежды. «Но я ничего не могу. Моя жизнь кончена, мой труп мне не принадлежит.
Мне снилось, что я верен обетам. Мне снилось, что я Тук Младший, умеющий улыбаться и любить. Знающий, что самая сладкая женщина — та, до которой не дотянуться. Что за чудесное страдание, о боги! Когда „я“ свертывается, когда желания захлестывают тебя сладчайшим потоком.
Вспомни! Ты некогда писал стихи! Ты влезал в каждую свою мысль, в каждое чувство, чтобы коснуться, разобрать на части, а потом собрать воедино и ощутить удивление. Ты восторгался, пораженный смирением, осаждаемый сочувствием. Ты не понимал, что такое жестокость и равнодушие.
Вспомни, как ты думал: „Почему люди идут по этому пути? Как могут они быть такими безмозглыми, такими порочными, поклонниками смерти, безразличными свидетелями нищеты и горя?“».
Он смотрел на волка. Баалджагг и не Баалджагг. Насмешливое отражение, искусная симуляция. Хохолок. Он заметил, как широко раскрыты глаза Сеток, и понял: она ни к чему ни причастна. «Мальчик. Понятно. Тоол сделал стрелы. Его сын нашел мне спутника столь же мертвого, как я сам». — Его зовут Баалджагг…
— Ба-ла-ла-ла-ла-ла-ла…

* * *

Скипетр Иркуллас сидел, понурившись, отгородившись горем от мира. Офицеры осаждали его, таранами бились о высокие стены. Враг близко, враг движется — целый народ внезапно вышел в поход. Его разведчики обнаружили силы Акрюна. Гигантская многоглавая армия ищет хорошую позицию, подняла шерсть на загривке; скоро лязгнут челюсти, скоро клыки глубоко вопьются в плоть, скоро судьба заполнит рот, горькая как железо.
В душе засело сомнение, перешедшее в убеждение. Он готовится растерзать не того врага. Но нет шипов, способных разбередить его совесть, ничто не разожжет пламя разума над тускнеющими углями. Вскоре зарыдают любящие. Дети будут кричать, но никто не утешит их. Волны пойдут в стороны, порождая бурю, и все изменится навеки.
Наступают времена, когда история сжимает кулак, ломая все, что держала на ладони. Он ждет этого сокрушающего объятия, как любовник ждет встречи. Его офицеры не понимают…
Когда он встал, приказав принести доспехи, то увидел в их глазах облегчение. Словно разъяренный поток вернулся в проложенное роком русло. Однако он знал: они не видят багряного моря, в которое готовы прыгнуть. Они рады возвращению привычного порядка вещей, ритуалов, предшествующих кровавой бойне. Что же, они встретят кровавые времена. Он привык завидовать молодым. Но в этот миг, когда яркий утренний свет вырисовывает полотнища пыли между копытами нетерпеливых коней, когда оружие блещет пронзительнее тысячи белых черепов … он чувствует лишь жалость. Великие полководцы все до одного безумны. Они могли бы стоять на его месте, в середине пробудившейся машины, и видеть лишь клинки, которыми можно прорубить прямой путь к исполнению своих желаний — словно желание наделено добродетелью, словно желание так чисто и право, что нельзя усомниться в нем, бросить ему вызов. Великий полководец пошлет тысячу бойцов на смерть, и на маслянистой глади его совести не появится ни малейшего колыхания. Когда-то и он был великим полководцем: рот полон стальных осколков, пламя срывается с кончиков пальцев. Грудь вздулась от несомненных добродетелей.
— Если пойти следом, Скипетр, мы можем нагнать их к закату. Как думаете, они сами хотят встречи? Или будут ждать до зари? Если мы поспешим…
— Я сомкну челюсти еще один раз, — сказал Иркуллас. — Я крепко ухвачу их, не думая, как болезнен укус, как течет теплая кровь. Вы удивитесь, сколько может проглотить человек.
Все недоуменно смотрели на него.
Армия акрюнаев покинула лагерь прошлой ночью. Встала, разбилась на алчные потоки, потекла вслед раненому врагу, рванулась нарастающим наводнением.
Утро было тусклым. Собрались странные облака; стаи птиц перечеркнули небо, несясь на север. Скипетр Иркуллас поскакал, выпрямив спину, держа поводья потными руками. Кулак начал сжиматься.

* * *

— Собиратель черепов, куда этот дурак нас тащит?
Страль, как уже успел заметить Бекел, имел привычку повторяться, словно вопросы были для него осадным орудием, швыряющим камни в слабые места стены невежества. Рано или поздно он сможет увидеть, сквозь дым и пыль, проблеск желаемого ответа.
А у Бекела нет времени на чепуху. Если вопросы и были, он сжег их дотла и стоит, улыбаясь, среди пепелища. Ожидающая их стена вскоре сама рухнет. И все об этом пожалеют.
— Мы оставили кровавый след, — добавил Страль. Бекел знал: взгляд воина устремлен на Хетан, неуклюже ковыляющую, спотыкаясь и шатаясь, чуть впереди от них. Утром, когда воины были еще свежими и вдыхали кислый запах близкого боя, кто-то из них мог вытащить ее из колонны и поиметь на обочине под одобрительные крики окружающих. Это уже случилось не меньше дюжины раз.
Но теперь все шагали не быстрее Хетан, и сил на нее ни у кого не было. Пищи с избытком, а вот воды недостает. Эта земля оказалась старой каргой с отвисшими, сухими титьками. Бекел почти видел беззубую ухмылку в волнах вздымающегося над почвой жара, в желтой траве, в окоеме, на фоне которого выступают раскрошенные скалы.
Кровавый след, о котором говорил Страль, остался после объединения сил Вождя Войны Марела Эба и его братьев, Сегела и Кашета. И вдовы, Секары Злодейки. Что за чудное семейство! Он отвернул голову и плюнул, ведь одна мысль о них вызвала горечь на языке.
На его жизнь покушались еще дважды. Если бы не Страль и шестеро добровольных телохранителей из Сенана, он был бы мертвее жены и ее вероятного любовника. Вдова шла чуть позади него. Эстрала умерла бы от руки мужа, если бы Бекел не убил его. Правду говоря, спасение ее жизни было случайным следствием его кровожадности (хотя ей он сказал иное). Та бурная ночь словно поразила весь народ Баргастов лихорадкой. Они избежали такой ночи, когда Онос Т’оолан принял власть после утонувшего Хамбралла Тавра. Он вытащил каменный меч перед собранием вождей кланов и сказал: «Первое убийство этой ночи не останется без моего ответа. Смирите желания, воображаемые потребности, выдавите из них жизнь». Никто не оспорил его волю. Но, как оказалось, слишком многое им пришлось смирять — и недавней ночью все погрузились в безумие.
— Они не успокоятся, пока ты не умрешь. Сам понимаешь…
— Тогда пусть поспешат, — бросил Бекел. — Завтра мы сражаемся с акрюнаями.
Страль хмыкнул: — Говорят, с ними драсильяны. И легионы сафийских копьеносцев.
— Марел Эб выберет место. Это и решит исход битвы. В отличие от врага, мы не отступаем. Или победа, или поражение.
— Они думают, что получат рабов.
— Баргасты не встают на колени. Бабки проведут ножами по горлу детей, а потом вскроют свои сердца.
— Боги заведут песнь и мы окажемся за завесой.
Бекел оскалился: — Наши боги будут мудрыми, если оденут все свои доспехи.

* * *

В трех шагах позади воинов Эстрала не сводила глаз с Бекела, человека, убившего ее мужа, спасшего ее жизнь. Иногда ей начинало казаться: она идет над бездонной пропастью по тончайшему из всех мостов, по мосту, появляющемуся под ногами Бекела. А иногда мир вдруг распахивался перед ней, шире бурного океана, и она панически била руками, осознавая вдруг истину свободы. Одиночество походило на мучительные роды, и двойня — страх, восторг — обжигала руки при касании. Эстрала то проклинала, то благословляла идущего впереди воина. Он ее щит, да, за ним можно укрыться. Он напоминает ей о жуткой ночи, когда она поглядела в глаза мужа и увидела лишь презрение, а потом и темное желание убить.
Неужели она была действительно такой бесполезной? Такой мерзкой? Будь так, он на ней не женился бы — она помнила улыбку на его лице; прошли годы, но она уверена — в его улыбке не было притворства. Эстрала принялась пересматривать все протекшие с той ослепительно-яркой поры годы в поисках признаков своих ошибок, своей вины, пытаясь обнаружить роковой, незаметно перейденный порог. Однако воспоминания завихрились водоворотом, все поплыло, стремясь прочь, и лишь два лица повисли перед внутренним взором: улыбающееся и перекошенное от злобы. То и это, то и это.
Она слишком стара, чтобы стать желанной; но в любом случае ясно — ей не удержать любящего мужчину надолго. Слабая, глупая, слепая, а теперь и вдова, муж которой пытался ее убить.
Бекел не колебался. Убил ее мужа, словно свернул голову забежавшей в юрту крысе. Потом повернулся к жене. Она гордо стояла лишь до того мгновения, когда он сделал первый шаг. Тогда она пала на колени, умоляя сохранить жизнь. Но той ночью случилось калечение Хетан. Зверя милосердия выпотрошили, кровавую шкуру повесили на шестах.
Она плакала, когда он перерезал горло своей жене. «Тела падали и падали. Я думала, он подойдет ко мне и сделает то же самое — я стала свидетельницей его позора, его ярости. Он знал: будь я хорошей женой, муж не положил бы глаз на жену чужую. Значит, вина за его грех лежит и на мне.
Я не стала бы просить пощады».
Но он вытер и спрятал нож. Поглядел на нее — она видела, как исчезла ярость, как заблестели глаза. «Жаль, что ты видела, Эстрала».
«Лучше, если бы он меня убил?»
«Нет… я пришел, чтобы ему помешать».
Она смутилась. «Но кто я тебе, Бекел?»
«Ты мне нужна. Не будь тебя, я помнил бы эту ночь как ночь черной мести. Ярость ревнивца… но, видишь ли, мне было всё равно. Она могла творить что захочется. Однако ни она, и твой муж не имели права убивать тебя».
«Ты убийца Оноса Т’оолана». Она до сих пор не понимает, зачем сказала так. Хотела намекнуть, что кровавая ночь начата им и только им?
Он задрожал, лицо побледнело. Ей подумалось: он уже сожалеет, что оставил ей жизнь, что он передумал. Однако он резко отвернулся… через миг она осталась одна.
Знала ли она, что эти слова его ранят? Почему бы? Неужели он не гордится своим славным подвигом?
Конечно, Бекелу не удалось стать вождем Белолицых. Наверное, той ночью он уже видел, как власть выскальзывает из рук. Что же, теперь она идет за ним. Привязалась к нему, желая забрать слова обратно, но не может приблизиться ни на шаг. Дни и ночи подобно призраку маячит у края света его очага. Она видела первое покушение — воин-барахн, отчаянно желавший заслужить высокий статус, был убит Стралем в пяти прыжках от Бекела. В следующий раз стрела прилетела из темноты, пройдя на ширину ладони от виска Бекела. Страль и трое других воинов побежали за стрелком, но так и не нашли неудачливого убийцу.
Возвращаясь, Страль выбранил женщину за навязчивое присутствие, назвал глазами Жнеца, жаждущими видеть смерть Бекела. Кажется, он верит, будто Эстрала ненавидит Бекела за убийство мужа. Хотя ненависть так и не родилась ни в ней, ни в нем.
Ей хотелось поговорить с Бекелом. Объясниться… как будто она сама понимала свои мотивы той ночью. Все исправить. Умастить рану, а может, и залечить полностью. Разве у них не появилось нечто общее? Он понял бы, даже если не понимает Страль.
А теперь говорят о битве с акрюнаями, о последней схватке ради владения здешними землями. Марел Эб поведет Баргастов, десятки тысяч воинов. Одно дело, когда акрюнаи ударяют по стоянкам кланов; но теперь, наконец, Белые Лица собрались воедино. Ни одно племя мира не победит такую армию. Но Бекел может погибнуть в битве — он же будет командовать Сенаном, а сколь бы наглым не был Марел, он не сможет не поставить самое сильное племя в центре. Нет, Сенан будет клином, и клин тот вонзится глубоко, с дикой яростью.
Она скоро сможет приблизиться к нему. Может, этой ночью. «Всего лишь забрать обратно свои слова. Он сразил их, чтобы спасти мою жизнь. Сам так сказал. Хотя я сама была причиной для тако…»
Задумавшись, она что-то пропустила: Бекел отослал Страля и пошел медленнее, чтобы оказаться рядом с ней. Во рту вдруг пересохло.
— Эстрала, я должен просить об одолжении. — Голос его был каким-то мрачным. «Больше никаких смертей. Прошу. Если у нее были другие любовники…» — Хетан, — продолжал он чуть слышно. — Ты среди женщин, охраняющих ее.
Она моргнула. — Ненадолго, Бекел. Она уже не убежит. В ее глазах пустота. Она искалечена. Вчера ее сторожили лишь две женщины.
— А сегодня будет одна.
— Может, вообще никого. Воины будут всю ночь насиловать ее.
— Божье дерьмо! Я не подумал!
— Если хочешь ее…
— Не хочу. Слушай. На закате солнца, когда воины соберутся на ужин, ты сможешь оказаться той, что ее кормит?
— Пища выпадает у нее изо рта, — сказала Эстрала. — Мы велим делать это детям — они развлекаются, запихивая ей пищу как маленькой.
— Не сегодня. Возьми дело в свои руки.
— Зачем? «Я хочу поговорить с ТОБОЙ. Вернуть всё как было. Хочу лечь с тобой, Бекел, и вернуть всё назад».
Он уставился на нее, чего-то ища — женщина торопливо отвела взор, чтобы он не понял ее мыслей. — Не понимаю, — сказал он. — Почему вы, женщины, так рвались искалечить женщину?
— Я ни при чем.
— Не об этом я спрашиваю.
Она никогда о таком не размышляла. Так бывает. Так всегда ведется. — У женщин есть когти.
— Знаю. Я слишком часто их чувствовал. В битве — одно дело. Но искалечить — это другое. Правда?
Она не хотела смотреть ему в глаза. — Не понимаешь ты. Я не о когтях воительниц. Мы прячем другие когти, те, которыми царапаем других женщин.
— Но почему?
— Ты теперь заговорил как Онос Т’оолан — сомневаешься в том, что мы всегда делали. Не за это ли он умер, Бекел? Задавал вопросы про вещи, о которых не имел права рассуждать.
Она увидела, как он поднимает руку и почему-то внимательно смотрит на нее.
Рука, привыкшая держать нож.
— Его кровь, — шепнул Бекел, — отравила меня.
— Когда мы выталкиваем одну из своих… — она пыталась подыскать слова, — это как вода находит дырочку в бурдюке. Такой… вес…
— Давление.
— Да, именно это слово. Давление. Мы облегчаем давление. Все смотрят на нее, не на нас. Все желания… — она замолчала, задохнувшись.
Однако он уже понял. — Всем причиной мужчины, ты об этом?
Она ощутила вспышку гнева, словно плеть прошлась по спине. — Ответь мне, Бекел, — она прямо поглядела ему в глаза, — часто ли ты касался жены с истиной нежностью? Скажи, часто ли ты смеялся, сидя с друзьями, когда женщина выбегала из дома с кровавой коркой на губах, с заплывшим глазом? «Ого, нынче волк взбесился!» Вы ухмылялись и хохотали — думаете, мы не слышим? Думаешь, не видим? Искалечить её! Берите её! Пока она ерзает под вами, вы оставляете в покое нас!
Головы поворачивались не звук ее негодующего тона, хотя слов никто не мог различить — она почти шипела, словно собачья змея, плотно обертывающаяся вокруг раздавленного тела жертвы. Она видела насмешливые ухмылки, ловила завихрения шуточек. «Убийство связало их, они уже кусают друг дружку! Разве удивительно, что супруги от них сбежали!»
Бекел хрипло вздохнул, отводя взгляд. — Помню его чепуху… ну, так я тогда думал. Рассказы об Имассах — он сказал, величайшим доказательством силы воина было умение касаться жены лишь с нежностью.
— И ты ухмылялся.
— Я видел, иные женщины тоже ухмылялись.
— А если бы мы не ухмылялись, Бекел? Если бы вы увидели в наших глазах не насмешку?
Он поморщился, но кивнул. — Ночи наедине с «бешеным волком»…
— Да. Выбить из нас вздорные идеи. Ты не понимаешь… никто из вас не понимает. Не убей ты его, он мог бы изменить всё.
— А женщин вроде Секары Злодейки?
Она поджала губы: — А что с ними?
— Разумеется, — хмыкнул он. — Алчность и власть, вот что их заводит. Как и нас, мужчин.
— Зачем тебе Хетан?
— Ни за чем. Забудем.
— Ты мне уже не доверяешь. Наверное, и раньше… Между нами лишь лужа крови.
— Ты идешь за мной. Стоишь неподалеку от костра каждую ночь.
«Я одинока. Неужели не видишь?» — Почему ты его убил? Я скажу. Потому что увидел в нем угрозу. И он был угрозой, разве не верно?
— Я… я не… — Он замолчал, качая головой. — Я хотел выкрасть ее. Положить всему конец.
— Слишком поздно. Хетан мертва внутри. Давно мертва. Ты украл ее мужа. Ее детей. А потом ты — вы — украли ее тело. Цветок без корней быстро вянет.
— Эстрала.
Она поняла: он готов открыть какой-то секрет.
— Кафал…
Она ощутила ком в горе — паника? Или обещание мести? Кары? Даже если придется погибнуть ей самой? «О, я вижу. Мы все еще падаем».
— Он рядом, — прошептал Бекел. — Хочет ее вернуть. Просит меня ее выкрасть. Эстрала, мне нужна помощь…
Ей хотелось взглянуть ему в лицо. — Ты сделал бы это ради него? Ты так сильно его ненавидишь?
Да, она почти что ударила его по лицу. — Нет… он шаман, целитель…
— Ни один баргастский шаман никогда не исцелил ни одну искалеченную.
— Не пытались!
— Может быть и так, Бекел. Вижу, ты не хочешь ему зла. Хочешь дать ему то, чего он просит.
Мужчина кивнул, как будто лишившись дара речи.
— Я возьму ее у детей. Приведу на западный край лагеря. Но, Бекел, там будут дозоры — мы готовимся к битве…
— Знаю. Воинов предоставь мне.
Она не понимала, зачем согласилась. Не понимала идущего рядом мужчину. Но какой прок в понимании? Легче жить в невежестве, избавляющем от ожиданий, веры и даже надежды. Хетан искалечена. С ней то же самое, что было с другими невезучими женщинами. Она ранена изнутри, рану прижгли, но она до сих пор сочится. Раньше она была великой воительницей. Гордая, разум острее тернового шипа, всегда готова смеяться, но не со злобой. Она действительно была сонмом добродетелей, но что это ей дало? Сила воли не переживает калечения. Как и добродетель. Вот тайна унижения, сильнейшего оружия Баргастов.
Она может разглядеть Хетан впереди: спутанные волосы, обрубки ступней, кривой посох, дозволенный искалеченным на марше. Дочь Хамбралла Тавра трудно узнать. Видит ли ее дух отца, или прячется в тени Жнеца? Или отводит взгляд?
Нет, он скачет на душе сына. Вот отчего обезумел Кафал.
Что же, она поможет ради памяти отца Хетан. Когда Баргасты встанут, наконец. Она устала. Она жаждет.
Она надеялась, что переход скоро окончится.

* * *

— Склон не крутой, — заметил Сагел.
— Оглянись, — фыркнул Кашет. — Лучшее, что мы можем найти. Эта земля изрыта, но рытвины слишком старые и размытые. Здешний гребень самый большой, пойди наверх и увидишь. Склон усыпан камнями — атакуя, они потеряют коней.
— Значит, пойдут с боков.
— Мы сделали завалы на каждой стороне и поставили лучников на случай, если конница попытается окружить нас.
— А сзади преграда из фургонов.
— Да, ее удержат лучники и копейщики. Слушай, Сагел. Утром мы будем собирать добычу с горы трупов. Армия Акрюна рассеется, их деревни останутся без защиты — мы пройдем в глубь земель и объявим их своими.
— Конец Вождям Войны. Да здравствует первый Король Баргастов!
— Кашет кивнул:- А мы будем принцами, и король доверит нам править провинциями. Собственные стада. Лошади, бхедрины, родары. У нас будут рабы — акрюнаи, столько молодух, сколько захотим, мы будем жить в крепостях. Помнишь, Сагел? Годы юности, первая война — мы шли на Капустан и видели руины каменных крепостей вдоль реки. Построим себе такие же. По одной на каждого.
Сагел ухмыльнулся брату: — Давай возвращаться к войскам. Поглядим, вдруг великий Король в лучшем настроении, чем был недавно.
Они повернулись, приладили копья в петли на спинах и потрусили к авангарду колонны. Солнце еще пробивалось сквозь тучи пыли над лесом сверкающих железных пик, и тучи казалась золотым ореолом. В темнеющем небе летали стервятники. Не успели дважды перевернуть песочные колбы, как наступил сумрак. Ночь обещала быть хлопотливой.

* * *

С полудюжины акрюнских разведчиков скакали по узким, извилистым руслам старых рек, выбираясь на равнину; пыль все еще носилась над оставленным армией Баргастов мусором. Они пересекли вытоптанный тысячами ног след и понеслись на юг. Солнце как раз ушло с небес, скрывшись за грядой утесами вставших на западе облаков; темнота просочилась в воздух.
Когда наконец стих грохот копыт, Кафал вылез из самого глубокого оврага. Ублюдки слишком долго мешали ему — в лагере Баргастов уже должны куриться громадные котлы с варевом, еще хранящим вкус убийства — шесть частей крови животных на две части воды и часть кислого вина, большие ломти мяса с костями. Некоторые взводы выходят в дозор, бранясь, что придется жевать солонину, передают друг другу бурдюки с теплой водой. Баргастский лагерь должен кипеть разнообразной деятельностью.
Недавно его нашел один из воинов Бекела, передал детали плана. Все может провалиться… но Кафалу было наплевать. Если он умрет, пытаясь спасти сестру, мучения кончатся. Хотя бы для него одного. Самолюбивое желание — но что еще ему осталось?
«Я последний из детей Отца, последний не мертвый, не сломленный. Отец, ты так старался стать великим вождем Белолицых. Теперь я гадаю: откажись ты от этой попытки, пригаси наши амбиции… где бы сейчас были твои дети? Возрожденные духи, мы могли вовсе не попасть на этот проклятый континент!
Точно знаю — Онос желал мирной жизни, желал пригнуть голову перед ветрами, некогда терзавшими его. Он стал плотью, он ожил — после столь долгих лет — но что сделали мы? Раскрыли ему объятия? Белолицые Баргасты назвали его гостем? Показали себя щедрыми хозяевами, которыми себя считаем? Ах, какой лжи себе не скажешь. Но в конце концов наш душевный уют оказался обманом».
Он осторожно шел по истоптанной тропе. Впереди уже виднеются огни костров. Вскоре он должен заметить дозоры — он идет с запада, это может его выдать, но потом опустится темнота, и уже они станут силуэтами на фоне костров. Все равно близко подходить не придется. Бекел ее доставит, он так обещал.
Перед мысленным взором возникло лицо Сеток, а потом мелькнула ужасная сцена — ее тело падает от удара, шея искривлена… он слышал хруст? Не уверен. Но она так упала… дергающиеся ноги и руки — да, был треск, отвратительный звук сломанной кости, и звук этот до сих пор спицей вонзен в череп. Он слышит его и не хочет слышать, но тщетно нежелание — жуткое эхо сотрясает его всего. Он убил девушку. Можно ли это терпеть?
Нет, нельзя.
«Хетан. Думай о Хетан. Ее ты можешь спасти. Рука, убившая Сеток, может спасти Хетан. Сумеешь подумать, что этого достаточно? Сумеешь, Кафал?»
Презрение к себе сравнялось в нем с презрением к богам Баргастов — он знал, именно они стали причиной всего произошедшего. «Еще один дар моей руки. Они презирали Оноса Т’оолана. Не в силах понять чужой крови, чужих идей, они влили в сердце каждого воина ненависть к Вождю. И теперь они держат детей в своих руках, и лицо любого чужака кажется лицом врага, каждая непривычная мысль стала смертельной угрозой Баргастам, их жизненному укладу.
Но… свободны от перемен лишь те, что лежат в запечатанных склепах. Вы утопили свой страх в амбициях — видите, куда это нас привело? На край уничтожения. Я видел армию Акрюна, но я не послал предостережения. Я не побегу в лагерь, не стану умолять Марела Эба заключить мир. Ничего не сделаю ради их спасения, даже ради Бекела. Он знает, что грядет, хотя смутно, но он не дрожит.
Помни его, Кафал. Он умрет благодаря высоким добродетелям, и плодами смерти воспользуются те, в ком нет никаких добродетелей. Его используют, как использовали ему подобных век за веком, в тысячах цивилизаций. Он одна из окровавленных ступеней, по которым шествуют обуянные гнусными желаниями тираны. Без него громадный серп истории лишь впустую рассекал бы воздух.
Если бы добродетель могла уничтожать тиранов. Если бы оружие взбунтовалось в их потных руках. Если бы лишь кровь тиранов орошала землю!
Давай, Марел Эб. Выйди в поле, скрести клинки с Иркулласом. Убейте друг друга, и остальные смогут просто разойтись. На мечах? Зачем такие условности? Почему бы не голыми руками и зубами? Рвите друг друга на куски! Словно два волка, дерущиеся за власть над стаей — один еще ковыляет прочь, а на второго, победителя, уже злобно смотрит следующий. Так бывает всегда — и какого хрена мы должны кому-то сочувствовать? Волки, по крайней мере, не заставляют сражаться других волков вместо себя. Ну что же, тираны умнее волков!»
Он замер, присел. Вот оно, место, куда он должен был выйти.

* * *

Нефритовые когти скребли южный горизонт; с западной равнины донесся до странности пронзительный лай лисы. Наступила ночь.
Эстрала схватила девчонку за косу и отбросила. Мерзавка пыталась запихнуть в рот Хетан козье дерьмо. Губы и щеки были перепачканы.
Завертевшись на земле от злости, девка вскочила. Меньшие дети сгрудились около нее. Глаза сверкали. — Мой отец и тебя искалечит!
— Вряд ли, — бросила Эстрала. — Какой мужчина захочет бабу, вымазанную дерьмом? Радуйся, что тебя еще не выдрали, Феранда. А ну, все вон отсюда — я вас запомнила и еще не решила, сказать родителям или нет.
Дети выбежали.
Эстрала встала на колени у Хетан, пучком травы вытирая ей рот и подбородок. — Даже дурные законы рушатся, — сказала она. — Мы падаем и падаем, Хетан. Радуйся, что не видишь творящееся с твоим народом.
Но слова ее звучали фальшиво. «Радуйся? Радуйся, что тебе отрубили пальцы? Радуйся, что тебя изнасиловали столько раз, что ты не почувствуешь на себе и тушу бхедрина? Нет. Если акрюнаи завтра отрубят нам пальцы и начнут насиловать с утречка, кто оплачет Белолицых?
Не Кафал. И не ты, Хетан». Она отбросила грязную траву и помогла Хетан встать. — Вот посох, опирайся. — Схватила женщину за сальную одежду и повела по лагерю.
— Не задерживай ее надолго! — Оглянувшись, она увидела воина — он как раз шел потешиться с Хетан и сейчас встал, мрачно и зло ухмыляясь.
— Дети накормили ее дерьмом — пойду помою хорошенько.
Воин содрогнулся в отвращении. — Дети? Какие именно? Хорошая трепка…
— Они сбежали, я не успела узнать. Иди порасспроси.
Эстрала снова потянула за собой Хетан.
Воин не преследовал ее; он выругался и побрел прочь. Она не думала, что встречных будет много — воины собрались у клановых очагов, голодные, высохшие от жажды и злые. Они толкаются и бранятся из-за места. Похоже, ночью случится несколько скоротечных поединков. «Так всегда перед битвой. Глупо, разумеется. Бессмысленно. Но, сказал бы Онос Т’оолан, „традиция“ переводится как… ну, что он там говорил?.. как „намеренная глупость“. Кажется. Я мало слушала.
А должна была. Все мы должны были».
Они подошли к западному концу лагеря, где уже поставлены были фургоны, формирующие оборонительную баррикаду. За ними возчики торопливо забивали скотину — в ночном воздухе висели крики сотен умирающих животных. Уже разжигались первые костры для копчения требухи — в дело шли пучки веток, кизяки, старая одежда, вспыхивали порции масла. Пламя освещало забитые загоны, блестели тысячи и тысячи испуганных глаз. Хаос и ужас надвинулись на зверей, в воздухе смердело смертью.
Она не могла двинуться. Никогда еще она не видела такой картины, никогда не слышала эха страданий и бед, налетающего со всех сторон; костры придавали каждой сцене яркость, свойственную видениям безумца. «Мы делаем это. Делаем снова и снова. Со всеми созданиями, решившими, что мы заботимся о них. Делаем и даже не думаем.
Мы называем себя великими мыслителями, но теперь я думаю: то, что мы делаем каждый день — и каждую ночь — почти бессмысленно. Мы опустошаем себя, чтобы не видеть своей жестокости. Мы строим суровые лица, говорим о „необходимости“. Но быть пустым значит быть бесполезным. Нам не за что ухватиться, мы катимся и катимся.
Мы падаем.
Ох, когда это окончится?»
Она поставила Хетан за фургон. Западная равнина простерлась перед ними. В тридцати шагах трое воинов, обрамленных сиянием угасающего заката, усердно рыли укрытие для дозора. — Сиди. Нет, не вставай. Сиди.

* * *

— Слушай. Страль, ты сделал достаточно. Предоставь ночь мне.
— Бекел…
— Прошу, старый друг. Моих рук дело — я один стоял перед Оносом Т’ооланом. Должна быть надежда… надежда на равновесие. В моей душе. Оставь всё мне, прошу.
Страль отвел взгляд; Бекелу стало ясно, что слова его оказались слишком искренними, слишком откровенными. Воин нервно задвигался — его беспокойство было очевидным.
— Иди, Страль. Упади этой ночью в объятия жены. Ни о чем не тревожься — всё пустое. Узри лица тех, кого любишь. Жену, детей.
Тот с трудом кивнул и, не поднимая на Бекела глаз, ушел.
Бекел смотрел, как он уходит. Потом снова проверил оружие и пошел через лагерь.
Боевая злость нарастала, шипела в грубых голосах, пылала в груди воинов, выкрикивавших клятвы у очагов. Злость скалилась в каждом дерзком хохоте. Нужно либо смотреть войне в лицо, либо спасаться от нее; ночью лагерь превратился для Баргастов в клетку, в тюрьму. Темнота скрыла тех, у кого бегали глаза и дрожали руки. За многими смелыми жестами и сверкающими взорами таился леденящий ужас. Страх и возбуждение вцепились друг дружке в горло и не решались ослабить хватку челюстей.
Это был старинный танец, ритуальный плевок в глаза судьбы, дразнилка для темных желаний. Он видел стариков, слишком дряхлых для боя, способных стоять, лишь опираясь на посохи — глаза их горели, рты издавали боевые кличи… но сильнее всего в глазах отражалась боль утраты, словно у них отняли самую драгоценную любовь. Верьте же, что воины искренне молятся о привилегии умереть в битве. Одна мысль о бесполезных годах, тянущихся за концом настоящей жизни воина, способна заморозить сердце храбрейшего из храбрых.
Баргасты — не солдаты, как малазане или члены Багряной Гвардии. Профессию можно оставить позади, найдя новое будущее. Но для воина война — всё, единственная причина для жизни. Она создает героев и трусов, она испытывает душу способами, от которых не откупишься пригоршней серебра или хитрыми договорами. Война связывает воинов крепче, чем кровные узы. Она разрисовывает своды склепа, что находится за глазами и врагов и друзей. Вот самый чистый, подлинный культ. Стоит ли удивляться, что столь многие юнцы жаждут такой жизни?
Бекел это понимал, ибо был настоящим воином. Понимал — но сердце его полнилось отвращением. Он больше не мечтал привести сыновей и дочерей в такой вот мир. Слияние с боевой злостью уничтожает столь многое — и снаружи, и внутри.
Он — и многие другие — смотрели в лицо Оноса Т’оолана и видели сочувствие, видели столь ясно, что оставалось лишь отпрянуть. Имасс был вечным воином. Он сражался, наделенный благословением воина — бессмертием, возможностью сражаться вечно. Он отказался от дара по своей воле. Как мог подобный муж, даже вернувшийся к жизни, найти в себе такую степень смирения?
«Я не смог бы. Даже после трех десятилетий войн…. если бы вот сейчас я возродился, то нашел бы… что? Помятую жестяную кружку с состраданием на дне? Не хватило бы на дюжину ближайших друзей.
Но… он был потоком, нескончаемым потоком… как ему удавалось?
Кого я убил? Избегай этого вопроса, Бекел, если сможешь. Но тебе не отвергнуть истины: его сострадание овладело твоей рукой, твоим ножом, показало тебе силу его воли».
Шаги его замедлились. Он слепо оглядывался. «Я заблудился. Где я? Не понимаю. Где я? И что за сломанные вещи в моих руках? Все еще крошатся… шум оглушает!» — Спасите ее, — пробормотал он. — Да. Спасите ее — лишь об этом стоит говорить. «Пусть она проживет тысячу лет, став свидетельством, кем и чем были Баргасты. Мы калечим себя и зовем это славой. Мы поднимаемся, встречая слюнявых стариков, жаждущих наполнить нас горьким ядом. Стариков? Нет, воевод и вождей. Вот наша драгоценная традиция: самоуничтожение. Подождите, она еще затрахает нас, выпьет досуха».
Он бесновался молча. Кто захотел бы услышать подобное? Видите, что случилось с последним, протянувшим руку сочувствия? Он воображал себя, бредущего между рядов друзей — воинов. Он шел, таща на веревках свои спутанные доводы, а с обеих сторон ливнем сыпались насмешки и проклятия.
«Истина порождает страх в уме. Мы скучаем? Да! Где же кровь? Где сверкающие ножи? Дай пуститься в танец бездумия!
Подбодри наши утомленные сердца, хнычущий раб! Нассать на твои сложные мысли, мрачные предвидения. Подставляй зад, дурак. Давно пора вернуть остроту чувствам. Стой смирно, пока я калечу тебя — поглядим, как теперь похромаешь!»
Бекел, пошатываясь, вышел за границу лагеря. Встал в десяти шагах от фургонов, отвязал от спины копье. Взял в правую руку. Локоть ломило, ведь разрывы связок и мышц не успели зажить. Ничего, боль его пробудит.
Впереди виднелась земля на краю вырытого дозорными окопа. Над охряной почвой кочками торчали три шлема.
Бекел побежал к ним, бесшумно ступая по траве.
Метнул копье, когда оказался в двенадцати шагах от троих воинов. Увидел, как железный рожон впился в плечо того, что слева, пришпилив к стенке окопа. Двое других дернулись, повернули голову в его сторону. Он добежал — клинки в руках — и спрыгнул между ними. Сабля пробила бронзовый шлем, рассекая напополам голову женщины, и застряла. Ножом в левой руке Бекел резанул по шее последнего воина — но тот уклонился, спасая хребет, и сам глубоко вонзил кинжал в грудь Бекела — сбоку, чуть ниже подмышки.
Узкий окоп заставил их прижаться друг к дружке. Бекел видел, что воин готовится поднять тревогу. Он ухитрился рассечь ему горло, хотя кинжал противника второй раз вошел ему под ребро.
Кровь заполнила глотку Бекела; падая на умершего воина, он чуть не задохнулся в его шерстяной плаще, мучительно кашляя.
Бекел ощущал глубочайшую слабость — но ему нужно было сделать еще кое-что. Найти ее. Спасти ее. Он выполз из окопа. Дышать трудно. Вдруг накатились воспоминания, забытые десятки лет назад: последний раз, когда он был близко к смерти — его поразила «лихорадка-утопленница», заполнила легкие мокротой. Толстые припарки на груди, глаза щиплет вонь земляной горчицы — лицо матери, смутное, нависающее, в глазах ужас сменяется покорностью судьбе. Стены склепа. «У каждого есть склеп внутри — но вы же не ходите туда часто? А? Там вы содержите покойников. Мертвых родичей, мертвые мечты, мертвые обещания. Мертвую личность, нет, много, много личностей. Грабя, вы забираете самое лучшее. То, что можно использовать, продать. Потом вы снова его запечатываете, оставляя тьме.
Тьма остается. Ах, мама, остается.
Мой склеп. Стены склепа».
Ему казалось, он встал на ноги. Но нет, он лежит на земле почти рядом с ямой окопа. «Мама, ты здесь? Отец? Десорбан, сыночек, о, милый сын — я вложил меч в твои руки. Я старался быть гордым, хотя страх запускал черные когти в сердце — и тогда, потом, я смотрел в твое лицо, неживое, слишком спокойное, а вокруг пели о славном мгновении смелости — лишь мгновении, да, это всё что у тебя есть — я надеялся, что звуки музыки утешат страдания души. Я старался, потому что старания утешали их, ведь придет время, когда они сами встанут, смотря вниз, в лица любимых.
Сын? Ты здесь?
Стены склепа. Сцены, лица.
Но во тьме ты ничего не различишь».

* * *

Эстрала маялась в темноте, пытаясь разглядеть дозор. Там что-то происходит? Она не была уверена. Из-за вагонов она могла слышать, как какой-то ребенок кричит в лагере, в голосе что — то злое и жадное. По телу пробежала дрожь; она метнула взгляд на Хетан. Сидит, смотрит в никуда.
Слишком долго. Воины уже, должно быть, ищут искалеченный приз. Летят слухи — видели Эстралу, она тащила Хетан из лагеря. На запад, да. За линию света костров.
Она протянула руку, поднимая Хетан. Сунула ей в ладони посох. — Идем!
Эстрала тащила ее мимо дозора. Никакого движения. Что-то лежит рядом, этого тут раньше не было. Во рту сухо, сердце бьется в горле — она подвела Хетан ближе…
В нос ударил запах крови, мочи, кала. Тело — труп, застывший в смерти.
— Бекел? — шепнула она.
Ничего. Тяжелое молчание в окопе. Она присела над телом, перевернула. Уставилась в лицо Бекела: струйки пенистой крови на подбородке, потерянное выражение и, наконец, широко раскрытые, незрячие глаза.
Новый крик в лагере, ближе. Не Феранда… ох, это Секара. Духи, обгадьте обеих с ног до головы!
Ее пронизал ужас. Эстрала сжалась как лишенный укрытия заяц.
Хетан тоже присела. — Нет, — прошипела Эстрала. — Встань, чтоб тебя! — Она поднялась, схватила женщину за край одежды и потащила в обход окопа, на равнину. Нефрит ласкает траву — впереди, в сотне шагов, подъем, признак гребня холма. Колонна огибала холм, вспомнила она. — Хетан! Слушай! Иди на гребень — видишь его? Иди туда. Иди спокойно, поняла? Там тебя ждет мужчина. Он спешит. Он сердится. Иди к нему или пожалеешь. Давай! — Она толкнула искалеченную.
Хетан пошатнулась, но не упала. Еще один ужасный миг — она стоит на месте — но затем несчастная двинулась в указанном направлении.
Эстрала выждала дюжину ударов сердца — чтобы удостовериться — и побежала назад, в лагерь. Еще можно проскользнуть незаметно. Да, она вымыла лицо Хетан, потом попросту ее оставила у фургонов — у суки мертво в голове, все видели. Убежала на равнину? Смеху подобно. Но если хотите поискать — вон там, как раз где акрюнаи затаились и ждут вас.
Она заметила густую тень между фургонами и бросилась туда. На фоне костров метались фигуры. Крики прекратились. Если избегать очагов, она сможет дойти до стоянки Страля и его воинов. Поведает о смерти Бекела. Кто утром станет вождем Сенана? Наверное, Страль. Ему нужно знать, чтобы подготовить разум к командованию, взвесить участь клана.
Она шагнула из тени.
Тридцать шагов — и ее заметили. Шесть женщин во главе с Секарой, Феранда тащится сзади. Эстрала видела, как они бегут к ней, и вынула нож. Она знает, что они хотят сделать; знает, что они не заинтересованы задавать вопросы и выслушивать объяснения. Нет, они хотят сделать то же, что с Хетан. Бекела нет, защитника нет. Так много есть способов оказаться в одиночестве, вдруг поняла она.
Они увидели оружие в ее руке. Глаза жадно загорелись — хотят крови! — Я убила ее! — завизжала Эстрала. — Бекел трахнул ее, я убила обоих!
И она ворвалась между ними.
Засверкали клинки. Эстрала споткнулась и упала на колени. Со всех сторон искаженные злой радостью лица. Что за пылающий голод — о, какими живыми они себя ощутили! Она истекала кровью — четыре или пять ран, жар уходит из тела…
«Так глупо. Всё … так глупо». С этой мыслью она засмеялась на последнем вздохе.

* * *

Тяжелое скопище туч на западе уже заволокло половину ночного неба — словно непроницаемая стена одну за другой гасит звезды и нефритовые царапины. Ветер шумел в траве — он дул с востока, словно надвигался шторм. Однако Кафал не видел вспышек молний, не слышал раскатов грома. И все же внутренний трепет нарастал с каждым взглядом на громоздящуюся тьму. Где Бекел? Где Хетан? Обмотанная рукоять кривого меча скользила в руке. Он начал дрожать: становилось все холоднее.
Он еще может ее спасти. Он уверен. Можно потребовать силу у богов-Баргастов. Если они откажут, он поклянется уничтожить их. Никаких игр, никаких сделок. «Знаю — это ваша кровожадность привела к беде. И я заставлю вас заплатить».
Кафал страшился мига, когда впервые увидит сестру, эту изломанную насмешку над женщиной, которую знал прежде. Узнает ли она его? Разумеется, должна. Она бросится в объятия — конец мучениям, начало новой надежды. Ужасы, да — но он сумеет все исправить. Они убегут на запад — до самого Летера…
Тихий шелест сзади. Кафал развернулся…
Дубина ударила его в левый висок. Он пошатнулся вправо, пытаясь повернуться и встретить нападающего ударом меча. Толчок в грудь — его подняло над землей. Он извивался в воздухе, меч — крюк выпал из руки; затем кулак, словно бы держащий его за грудь, разжался — он упал на спину, затрещали кости… он непонимающе смотрел на копье: торчит вверх словно древко знамени, наконечник спрятался в грудной клетке…
Тени сверху. Рука в перчатке схватилась за древко, провернув и вогнав его еще глубже.
Острие вошло в землю.
Он пытался понять, но все ускользало из бесчувственных пальцев. Три, нет, четыре фигуры сверху, но все они молчат.
«Смотрят, как я умираю. Я делал так же. Почему мы такие? Почему мы так радуемся чужой неудаче?
Потому что, думаю я, мы знаем, как легко оказаться неудачником».
Воин — акрюнай расслабился. — Готов, — сказал он, вытаскивая копье.
— Если он разведывал наш лагерь, — удивился человек с дубиной, — почему стоял лицом не туда?
— Баргаст, — пробурчал третий, и все закивали. У проклятых дикарей в мозгах ни капли разумения.
— Завтра, — сказал, очищая копье, воин, — мы убьем остальных.

* * *

Она ковыляла, не сводя глаз с черной стены впереди, а та то накатывалась, то отступала, словно весь мир пульсировал. Сейчас ее толкал ветер, плотный как упершаяся в спину ладонь. Тум, тум — упирался в почву конец посоха.
Когда перед ней возникли четверо акрюнаев, она замедлила шаги, а потом встала, ожидая, пока они овладеют ей. Но они не стали. Вместо насилия они сделали жесты защиты от зла и скрылись во мраке. Помедлив, она захромала снова, тяжело дыша. Мозоли на руках вскрылись, сделав посох липким.
Она шла, пока мир не потерял силу, а тогда села на сырую траву подле обросшего лишайником валуна. Ветер мотал обрывки одежды. Она смотрела не видя, посох выпал из рук. Еще немного, и она повалилась набок, скрючившись.
И стала ждать, пока чернота не проглотит мир.

* * *

Похоже, ночь и вообще нормальный порядок течения времени были украдены. Страль смотрел, как Белолицые кормят костры всем, что может гореть, выкрикивают призывы к богам. Узрите нас! Найдите нас! Мы ваши дети! Козлов тащили на импровизированные алтари, перерезали глотки. Плескала кровь, дергались копыта — потом ноги замирали, мелко содрогаясь. Псы убегали, завидев необъяснимые проблески клинков. Ужас и безумие хлестали всех, словно струи дыма, искры, взлетавшие над чадящими кострами. На заре, знал он, в лагере не останется ни одного животного.
Если заря вообще придет.
Он слышал о смерти Эстралы. Слышал и о том, чем она похвасталась. Бессмыслица. Бекел не мог насиловать Хетан — ясное дело, Эстрала поверила, что станет женой Бекела, а потом увидела его с Хетан и поддалась безумию, разрисовавшему сцену яркими тонами похоти. Убила обоих в припадке ревнивой злобы.
Страль проклинал себя. Нужно было давно избавиться от вдовы. Показать, что Бекелу она не интересна. Духи подлые, если бы он заметил в ее глазах блеск безумия, сам убил бы.
Отныне командовать Сенаном в битве выпадает ему. Удовлетворились самые тайные его мечты — как раз тогда, когда он добровольно решил остаться в тени Бекела. Но исполненное желание оказалось вовсе не таким сладким на вкус. Честно говоря, он им уже давится.
Бекел обсуждал с ним грядущую схватку. Рассказывал о своих замыслах. У Страля есть хотя бы это. Когда Сенан соберется на рассвете, он призовет вождей кланов и передаст слова Бекела, как будто придумал всё сам. Послушаются ли они? Ну, скоро он узнает.

* * *

На востоке солнце открыло глаз и, казалось, дрогнуло при виде массивной стены туч, пожравших половину неба. На обширной равнине, на самом краю земель исчезнувших овлов, зашевелились две армии. Звериные знамена Баргастов поднялись над приглаженной ветрами травой, словно напруженные парусами мачты; пепел костров наподобие черного снега густо висел в воздухе. С юго-запада на них надвигался полумесяц конницы и пехоты. Стяги вились над легионами солдат Сафинанда, шагавшими в фалангах — щиты скошены, чтобы не давил ветер, копья блестят в ярком свете зари. Роты застрельщиков из Д’раса и лучников заполнили прогалины между главными отрядами. Конные стрелки двигались на концах бхедриньих рогов строя, за ними ехали копьеносцы в тяжелых доспехах. Кони плясали под воинами Акрюна, то и дело кто-то выезжал вперед, а приятели скакали за ним, помогая успокоить скакуна.
Вождь Войны Марел Эб поставил воинов Сенана в середине гребня, в окружении малых кланов. Его барахны были разделены между братьями, закрепившись на флангах.
День разгорался. Полумесяц приближался к позициям Баргастов, постепенно смещаясь к югу — так докладывали вернувшиеся разведчики.
Вскоре ветер утих, воздух почему-то пронизало холодом. Самый разгар лета, но дыхание плюмажами вылетало из глоток тысяч лошадей. Воины дрожали — наполовину от мороза, наполовину от страха.
Что это, битва богов? Когда покажутся духи акрюнаев, подобные клыкам в распахнутой пасти? Не готовы ли неупокоенные боги, предки Баргастов, выползти из — под промороженной земли, распевая старинную панихиду крови? Неужели смертные армии обречены сражаться в гуще ужасающей схватки властителей? Небеса над ними раскололись надвое: хрупкий утренний свет на востоке, непокорная тьма ночи за западе. Никто — ни Баргасты, ни акрюнаи, сафии или драсильяны — не видели такого неба. Оно наполнило их трепетом.
Иней покрыл траву, блестел на железе и бронзе; ледяной воздух плыл перед фронтом бури. Ни одна из армий не начинала петь вызывающих боевых гимнов. Неестественная тишина сковала войска, хотя воины уже могли видеть противника.
Ни одной птицы в лихорадящем небе.
Однако армия Акрюна надвигалась на ненавистного врага. А тот стоял в ожидании.
В тысяче шагов к западу от позиций Баргастов лежало тело женщины, скорчившееся в мерзлой траве спиной к облаченному в лишайники валуну. Хорошее место, чтобы лежать в последнюю ночь жизни. Иней блестел на бледной коже, словно алмазы.
Она умерла в одиночестве, в тридцати шагах от трупа брата. Но смерть забрала лишь плоть. Женщина по имени Хетан, жена Оноса Т’оолана, мать Абса, Стави и Стории, умерла немного раньше. Тело может ходить, топча скорлупу погибшей души — иногда дни, иногда годы.
Она лежала на мерзлой земле, завершая сцену полнейшей сдачи в плен. Неужели само небо наверху мигнуло, и не раз? Когда мигает небо, долго ли это длится? Как различить миг среди полотнищ тьмы, на заре света?
Духи, чьи крылья сгорели, став черными обрубками, не желали выдавать ей ответ.
— Седдик, ты еще жив? Мне кое-что снилось. Видение, смерть волкоящера, лежащего на боку, угроза костей под солнцем. Слушай мой сон, Седдик, и запоминай.
Алчность — это нож в ножнах амбиций. Подойдя слишком близко, ты видишь зловещий блеск. Слишком близко, чтобы убежать. Говорю тебе: алчность призывает смерть, и теперь смерть овладеет ей дважды. Это видение. Она умерла едва ли в сорока шагах от брата, а над ней в небесах сражаются две армии, и звери, бывшие братьями, готовы зубами рвать глотки. Странные имена, странные лица. Раскрашены как Казниторы. Человек с грустными глазами, его звать Скипетр Иркуллас.
Что за небо, что за небо!
Алчность и амбиции, Седдик. Алчность и предательство. Алчность и правосудие. Вот доводы судьбы, и каждый довод лжив.
Она умерла на рассвете. Я держала в руках сломленную душу. И все еще держу. Как Рутт держит Хельд.
Я узнала мальчика.
Абси, где же ты?
Седдик выслушал ее и сказал: — Баделле, мне холодно. Еще расскажи об огнях. О чудесных огнях.
Но огни сгорели, оставив лишь пепел и золу. Это холод иного мира.
— Седдик, слушай. Я видела дверь. Она открывается…

Глава 18

То, что кормит тебя, порвано когтями твоей нужды. Но нужды живут наполовину в свете, а наполовину во тьме. Добродетель латает щель. Если воля нужды есть жизнь, то страдания и смерть не напрасны. Но если говорим лишь о желаниях и вздорных потребностях, щель полнится тьмой, добродетель падает наземь.
Нужды и желания сотворены для серого мира. Но природа не дарует привилегий. То, что правильно, вскоре накормит себя, взяв когти твоей нужды. Так требует жизнь.

«Качества жизни», Сеген

Слабая и утомленная Яни Товис проследовала за братом в ворота, в мертвый город Харкенас. Передаваемые в ее роду тайные легенды накрепко запечатлелись в душе, и она теперь узнавала детали увиденного. Когда шла по мосту, эхо шагов обняло ее, знакомое и родное, печальное, как одеяния умершей бабушки. Проходя под сводами арки, она как будто возвращалась домой — но дом стал местом забвения, она словно унаследовала чужую ностальгию. Тревога стала испугом, когда она вышла из прохладной темноты и увидела безмолвную, безжизненную панораму: высокие закопченные здания, покрытые пятнами башни и обезображенные статуи. Ярусы садов давно заросли не сорняками, а толстыми скрюченными деревьями; их корни разорвали стенки, обвили башни, подняли камни мостовых. Птицы свили гнезда на уступах, залив стены белым пометом. Груды сметенных ветром листьев завалили все углы, между плитами выросла трава.
Она могла ощутить старинную магию — что-то словно летает на самом краю зрения. Город пережил целые эоны, хотя этого вряд ли можно было ожидать. Колдовство все еще противостоит неумолимому напору времени. Она видит город, покинутый жителями едва ли поколение назад, хотя на деле он древнее, чем можно вообразить.

И матери детей не бросят
пока не сокрушится мир…

Так говорится в какой-то поэме, написанной именно здесь; Яни Товис отлично понимала ее смысл. Дитя и дом никогда не изменятся, если судить дозволено матери. Но толкования опошляют истины. Поэт стремится пробудить в слушателе то, что знакомо, но не высказано. Слова, заклинающие отсутствием слов. Но дети вырастают, и время пробивает копьями самые толстые стены. А иногда стены пробивают изнутри. Ее привычкой всегда было — она это понимала — сеять неопределенность. Для нее нерешительность стала способом жизни. Брат, разумеется, во всем противоположен. Они стояли, смотря друг на друга через пропасть, и пропасть эту вовеки не перекрыть мостом. Когда Йедан Дерриг делал шаг навстречу опасности, его воля становилась диким зверем, жуткой силой, готовой уничтожать жизни. Когда она не видела брата — руки в крови, взгляд тверже камня — ей казалось, что нерешительность — естественный порядок мира, состояние разума, ожидающего первого хода, всегда реагирующего, никогда не берущего инициативы. Разума, всего лишь удерживающегося на одном месте, пассивного, склонного сдаваться уготованной участи.
Значит, им суждено оставаться вместе, давить друг на друга, словно противовесы, концы моста, и в этом напряженном балансе находить мудрость правления. Они могут сделать прочными и надежными камни под стопами своего народа. Он убил ведьм и ведунов, и ему не пришлось хитрить, огибая ее, ибо она не была препятствием. Нет, она всего лишь замерла на месте. Ожидая кинжала судьбы. Кинжала Йедана.
«Я забыла. И провалилась. Он мне нужен, мой Убийца Ведьм».
Позади столпился авангард ее народа. Стяжка и Сквиш, пышные и розовые словно девицы, лица расслаблены — остатки магии пробились сквозь нехитрую защиту. Офицеры отряда Дозорного, Краткость и Сласть, уже начали рассылать взводы в переулки, отыскивая подходящие убежища. Спокойные, небрежно отданные приказы успокаивали оказавшуюся на грани паники и страха толпу, словно заклинания коновала. Она не видела Йедана, как и его коня. Зато впереди, в центре города, высилось тяжеловесное здание, то ли храм, то ли дворец и крепость — пять башен копьями пронизывали нависший над городом сумрак. Цитадель. Она занимает остров, рукав реки пересекает лишь один мост. Именно к нему ведет главная улица.
Яни Товис оглянулась, нашла взглядом Сласть. — Разместите народ с наибольшими удобствами — но не слишком расходитесь. О, и скажите ведьмам: они не смогут нормально мыслить, пока не создадут около себя защитный круг.
Женщина кивнула. Яни снова поглядела на сердце города, двинулась туда.

* * *

Он въехал в Цитадель. Разумеется. Он же Йедан Дерриг. Ему хочется своими глазами увидеть место, где пролилась кровь.
Какие-то мощные сотрясения раскололи мраморные столпы по сторонам Великого Зала. Зияли трещины, многие колонны опасно накренились; мозаики пола покрыла тонкая пыль. Местами пыль слежалась в грязные пятна.
Не глядя на весь здешний мусор, Йедан пересек обширную палату. Он ощущал в теле тепло, словно шел на битву. Потоки силы все еще циркулировали здесь, наполняя его разнообразными эмоциями. Ужас, горе, черная ярость и жуткая боль. Безумие пало на цитадель, мир истек кровью.
Он нашел боковой проход сразу за Великим Залом. Его обрамляла загадочная резьба — женщины в торжественной процессии. Высокие женщины, черная как полночь кожа. В самом проходе сцены изменились, став картинами плотских утех, все более подробными по мере приближения к дальнему концу. Миновав череду альковов, назначение которых казалось очевидным, Йедан Дерриг оказался в помещении со сводчатым потолком. Терондай, так оно называлось? Насколько исказилось слово с течением времени? Священное око темноты, свидетель всего в мире.
Было время, говорится в тайных преданиях, когда свет не посещал этого мира и тьма была абсолютной. Лишь истинные дети Матери могли выжить в таком Королевстве, но кровь не остается чистой навеки. К тому же в Ночи обитали и другие существа. Некоторые видели верно, некоторые нет.
Свет просочился через раны Матери — раны, которым она дозволила быть. Из ран произошло рождение. «Все дети, — сказала она, — должны видеть. Мы даруем жизнь в свете, тьме и тени. Истину нашей природы не найти в том, чем мы не являемся. Идите из тьмы, идите в тень и дальше, в свет. Такова истина сущего. Без почвы не будет неба. Так говорила она Азатенаям в пыли их свар».
Тайные предания, не более чем чепуха. Слова, придающие значение тому, что и так существует, желают того разумные существа или нет. Истолкования камня, реки, расплава внизу и ледяного дождя сверху. Подобные штучки его не особенно впечатляют.
Терондай был покрыт темными пятнами, усыпан сухой листвой. Бесформенные кучки белого праха — вот все, что осталось от тел, упокоившихся на месте гибели. Ни оружия, ни драгоценностей — Йедан предположил, что комнату посетили грабители, как и всю Цитадель, наверное. Странно, что кровные легенды не упомянули о ловких ворах. «Не мы ли оказались здесь в последние, мрачные дни? Никаких героических битв. Всего лишь… Что? Ожидание? Отсюда вопрос: кто мы, во имя Берега? Их треклятые слуги? Рабы?
Тайные предания, выдайте свои тайные истины».
Откуда эти давние претензии на «королевскую кровь»? Правители чего? Вырубки? Сада? Острова на реке? Да, он привык к гордым уверениям, что они с сестрой созданы для руководства, что нужно подчинять волю окружающих. У них ведь есть титулы. Полутьма. Дозорный. Яни Товис тоже добровольно приняла роль Королевы трясов. «Бремя привилегий — видите, как мы склонились под тяжестью?»
Стиснув зубы, он снова оглядел помещение, на этот раз внимательнее.
— Проклятый глупец.
Он резко повернулся, увидел сестру.
— Ты в храме, идиот. Убери проклятого коня.
— Здесь есть многоярусные сады, — сказал он. — Найди среди своих несколько фермеров, пусть начнут расчистку. Других я отошлю к реке. У нас много сетей.
— Хочешь, чтобы мы заняли город?
— Почему бы нет?
Казалось, она не может найти слов.
Йедан заставил коня повернуться, чтобы смотреть ей в лицо. — Полутьма, ты увела нас на Дорогу Галлана. На Дорогу Слепца. Мы оказались в Королевстве Тьмы. Но оно мертво. Магия сохранила его в мертвом состоянии. Если некогда это был наш дом, мы сможем заново обжить его. Не в этом ли наша судьба?
— Судьба? Яйца Странника, почему это слово звучит шелестом вынимаемого из ножен меча? Йедан, может быть, мы знали город раньше. Может быть, наша семейная линия исходит из далекого прошлого и все легенды верны. Славный Харкенас. Но ни в одной истории не сказано, что мы здесь правили. В этом городе. Мы не были владыками королевства.
Он внимательно смотрел на нее. — Тогда мы передвинемся.
— Да.
— Но куда?
— За рекой лес. Пройдем через него на другую сторону. Йедан, мы зашли далеко. Давай же закончим путешествие там, где оно началось. В нашем истинном доме. На Первом Берегу.
— Мы даже не знаем, что он такое.
— Значит, узнаем.
— На реку стоит все же обратить внимание, — настаивал он. — Еды у нас мало.
— Конечно. А пока — во имя всех здесь павших, брат, слезь с коня!

* * *

Через несколько мгновений после их ухода застывшая на тысячи лет тишина окончилась. Зашелестели сухие листья, взлетая на воздушных вихрях. Пыль поднялась, странный мутный сумрак — в котором свет казался незваным гостем — вдруг замерцал.
И что-то вроде долгого, протяжного вздоха заполнило комнату. Долго не затихали отзвуки, до ужаса похожие на плач.

* * *

Краткость шла за Сластью к началу улочки. Обе несли фонари. Тени метались по стенам на всем пути через узкий проход.
Вдруг подружки застыли, рассматривая тела под ногами.
— Мертвые? — спросила Краткость.
— Нет, милая. Они оказались в царстве снов.
— И давно?
— Вряд ли давно, — ответила Сласть. — Я видела, как они слонялись поблизости, делая ритуалы или еще что. Потом видела еще раз, у них уже факелы прогорели. Вот я и пошла взглянуть.
Краткость присела, поставила фонарь рядом. Схватила ближайшую к ней ведьму и перевернула на спину. Вгляделась в лицо. — Думаю, Стяжка. Они кажутся близняшками.
— Чем дальше, тем ближе, — согласилась Сласть. — Я тоже заметила.
— Веки дергаются как у бешеной.
— Царство снов, я же сказала.
Краткость оттянула веко. — Глаза закатились. Может, ритуал на них обратился.
— Может. И что делать?
— Они же не умерли.
— Точно. Однако такая возможность не каждый день выпадает.

* * *

— Что сломано, того не исправишь. Ты сломал нас, но дело еще не закончено. Смотри, что ты натворил.
Галлан пришел в ужас. Он не мог привыкнуть к новому миру. Ему хотелось вернуться во тьму; вырвав себе глаза, он нашел тьму. Сендалат… Тоненькая рука сына крепко зажата в ее руке. Они стоят и смотрят на безумца, смотрят, но не замечают кровь на лице и полу — хотя разве это возможно на самом пороге Терондая? Он плакал, то и дело поперхиваясь — но, что бы ни лежало во рту, он не хотел это выплевывать. Губы его блестели алым, зубы стали краснее кедровых щепок.
— Мама, — сказал ее сын, — что случилось?
«Мир изменился. Галлан, ты глупец. Ушедшего не вернуть». — Случайность, — сказала она. — Нужно найти помощь…
— Но почему он ест свои глаза?
— Давай, быстрее найди жрицу. Скорее, Орфанталь!
Галлан подавился, попытавшись проглотить глаз. Вместо этого тот снова оказался во рту. Дыры глазниц сочились кровавыми слезами.
«Вечные поэтические позы, Галлан. Грандиозный символ, искусно расположенный в преддверии храма. Ты будешь здесь лежать, пока не явится некто значительный, и тогда ты проглотишь треклятые глаза. Шедевр — вопрос точного расчета.
Будет ли Мать Тьма поражена в самое сердце, Галлан? Или просто ощутит отвращение?» — Сделано, старик, — сказала она вслух. — Пути назад нет.
Он, очевидно, понял ее неправильно, потому что захохотал.
Она заметила во рту глаз — тот перевернулся и — что за безумный момент? — словно поглядел на нее.
— Что сломано, того не исправишь. Ты сломал нас, но дело еще не закончено. Смотри, что ты натворил.
Сендалат зашипела, когда эхо снова ворвалось в память. Оно не принадлежит сцене, ею воскрешенной. Оно исходит откуда-то еще, от кого-то еще. И предназначено кому — то еще. Да, в этом весь ужас. Она действительно слышала слова, и они действительно исходили от нее, были сказаны ее голосом, и то был голос женщины, познавшей подлинное горе.
«И в этом самая горькая истина. Я не излечилась. Спустя столько времени…»
— Заснула? — спросил лежавший рядом Вифал.
Она обдумала выгоды ответа, сочла, что таковых не много, и промолчала.
— Снова говоришь во сне, — пробурчал он, ворочаясь под одеялом. — Вот что хотелось бы знать: что сломано?
Она села, словно ужаленная скорпионом. — Что?!
— Все же проснулась…
— Что ты сказал?
— Что бы ни сказал, у меня сердце в горле бьется. Ты хочешь его вырвать? Думаю, не лучше лы быть избитым до потери…
Зарычав, она подхватила мех и встала. Три демона — Венета непонятно зачем рыли глубокую дыру около дороги. Хруст был внизу, поднимал тяжелые камни и передавал скорчившейся у края Шлеп, она совала их Писку, а тот отбрасывал камни как можно дальше. «Что они делают, во имя Худа? А, неважно». Она потерла лицо.
«Во сне говорю? Не те слова. Умоляю, не те слова!»
Она прошлась вдоль Дороги. Хотелось двигаться вперед, но Вифалу нужно иногда спасть. Люди до удивления хрупки. Любое их достижение непрочно. «Не будь их так много, не показывай они яростную деловитость муравейника, давно вымерли бы. Более того, если бы мы, прочие, не смотрели на их жалкие усилия с ленивой насмешкой… если бы мы были мудрее — давно смели бы их с лица земли. Тисте Анди, Джагуты, К’чайн Че’малле, Форкрул Ассейлы. Боги, даже Тисте Эдур. Скабандари, ты сразил не того врага. Даже ты, Аномандер — ты играл с ними как с домашними зверушками. Но зверушки набрасываются на вас, рано или поздно».
Она знала, что сама прячется от чешуйчатого зверя, грызущего основы разума. Он заставляет мысли блуждать, не видеть места, на котором еще блестит родственная кровь. Бесполезно. Слова сказаны. Насилие дает ответ. Как глубоко не дыши, однажды грудная клетка замрет в тишине. У этого зверя самые острые зубы.
Сендалат вздохнула. Харкенас. Город ждет. Уже недалеко. Давний дом, личный склеп, углы которого забиты глупыми безделушками жизни молодой женщины.

Посмотрите, ловлю я сны
пыль хочу удержать в руке…

Она фыркнула и вернулась к спящему мужу. Демоны, давние союзники Джагутов, давшие кровь Треллям — ох, что за низменная смесь получилась! — демоны пропали в выкопанной дыре. Почему мерзкие твари прилепились к Вифалу? Он утверждает, что нашел их на острове, на котором пленил его Увечный Бог.
Можно было бы предположить, что Увечный их призвал и сковал. Однако позже нахты помогли Вифалу бежать и казались скорее союзниками Маэла. А теперь… они роют яму.
— Да ладно, — сказал, садясь, Вифал. — Ты хуже забравшегося в спальню москита. Если так спешишь, давай идти до самого конца. Там отдохну.
— Ты устал.
Он глянул на супругу: — Не путешествие меня утомляет, любимая.
— Ну-ка, объясни.
— Объясню. Но не сейчас.
Она видела в его глазах вызов. «Я могла бы его разговорить. Но такой взгляд… это круто». — Собирай вещи, муженек. Пока ты возишься, я кое-что объясню. Мы идем по дороге, ведущей в город, и я в нем была рождена. Само по себе волнительно. Но с этим я справлюсь. Удовольствия это не доставит, но справлюсь. Нет, тут кое-что еще.
Он связал постель и прижал ее рукой к боку. — Выкладывай.
— Вообрази пруд с черной водой. Бездонный. Спрятанный в пещере, где не движется воздух, нет капели с потолка. Гладь пруда за десятки тысяч лет не рассекала малейшая рябь. Ты мог бы стоять рядом всю жизнь и не увидеть перемен.
— Ладно.
— Я все еще не вижу ничего, способного потревожить пруд, Вифал. Однако под поверхностью, в самой неизмеримой глубине… что-то движется.
— По мне, нам следует бежать подальше.
— Ты, наверное, прав. Но я не могу.
— Твоя старая жизнь, Сенд — ты сказала, что не была воительницей, ничего не знаешь об оружии и военных приемах. Так кем ты была в родном городе?
— Там были фракции, шла борьба за власть. — Она бросила взгляд на Дорогу. — Так шло поколениями, хотя в это трудно поверить. Целые поколения Тисте Анди. Ты мог бы подумать, что за сотни лет вражда угасает — да, такое возможно. Даже на долгое время. Но потом все изменилось — моя жизнь стала сплошным беспорядком. Союзы, измены, перемирия и предательства. Ты не сможешь вообразить, как всё это исказило нашу цивилизацию, нашу культуру.
— Сенд.
— Я была заложницей, Вифал. Ценной… но и смерть мою можно было использовать.
— Но это не жизнь! Это перерыв в жизни!
— Все распадалось. Мы считались священными. Очень мило. Но вряд ли, — добавила она, — есть возможность вернуться к такой карьере.
Он уставился на нее: — А ты вернулась бы? Если бы выпала возможность?
— Забавный вопрос. «Что сломано, того не исправишь. Ты сломал нас, но дело еще не закончено. Смотри, что ты натворил».
— Сенд.
— Конечно, нет. Давай, садись в седло.
— Но почему он ест свои глаза?
— Однажды, очень давно, сынок, не было ничего кроме тьмы. И это ничто было всем, Орфанталь.
— Но почему…
— Он стар. Слишком многое видел.
— Мог бы просто закрыть глаза.
— Да, мог бы.
— Мама.
— Да, Орфанталь?
— Не ешь свои глаза.
— Не беспокойся. Я подобна большинству. Я имею глаза, но ничего не вижу.
«Теперь, женщина, ты такого не говоришь. И будь благодарна. Есть и другой закон: рот шевелится, но ничего не сказано. Мы находим в этом облегчение, ведь если бы мы говорили все, что могли бы сказать, уже давно поубивали бы друг дружку.
Галлан, ты был поэтом. Тебе следовало проглотить язык».
Однажды он кое-кому навредил. Он это знал и знание причиняло ему боль. Но никому не нравится боль. Лучше заменить стыд и чувство вины на нечто, обращенное вовне. На нечто обжигающее, помогающее собрать энергии и выбросить из души. Так называемый гнев. Когда он закончил гневаться, когда ярость нашла свой курс, он обнаружил, что стоит на пепелище, что знакомая ему жизнь пропала навсегда.
Интроспекция — акт крайнего мужества, и немногие готовы на него решиться. Но если всё, что можно разворошить — пепел и кучу горелых костей, вам ничего не остается, кроме… Бегство лишь усугубляет страдание. Память сливается с ужасами, единственный способ ускользнуть — безумие, но безумие так просто не выберешь. Какая жалость: чем уродливее пейзаж души, тем острее здравый рассудок.

* * *

Он вроде бы помнил, что происходит из семьи Виид. Что был гралийцем, воином и мужем. Творил ужасающие дела. На его руках кровь и на языке горько-соленый вкус крови. Из головы так и не выветрился запах горелой одежды.
«Я убивал». Мысль эта стала отправной точкой.
И тогда все истины собрались, формируя костяк будущего. Что привело к следующей мысли.
«Я снова буду убивать».
Ни один из тех, кого он преследует, не смеет надеяться на спасение. Их крошечное королевство подобно кургану термитов. Насекомые тоже мнят себя великими, громадными и могущественными внутри своей кучи. Виид стал башмаком, окованным бронзой каблуком, сокрушающим стены, учиняющим разорение. «Вот ради чего я создан».
Его тропа не отклоняется. Он спустился в яму, прошел в дверь и оказался в комнате, заваленной трупами рептилий. Среди них кишели ортены и прочие паразиты. Он пересек комнату и встал перед внутренним порталом.
Они где-то высоко — они его заметили, он уверен. Следили за ним через глаза или пасть дракона. Они не знают, кто он, поэтому не имеют причины бояться. И все же они будут осторожничать. Если он попросту прыгнет между ними, сверкая клинками, кто-то может сбежать. Кто-то станет отбиваться. Удачный выпад… нет, ему потребуется очарование, способность их убедить. «Возможно, мне не удастся. Вижу такую вероятность. Но разве я не наделен терпением? У меня очевидный талант к обману.
За моей спиной не только опустевшие хижины».
Он вложил оружие в ножны.
Сплюнул в ладони, провел по волосам. И пустился в долгое восхождение.
Он мог бы завыть им в лица, а они не услышали бы. Мог бы сомкнуть невидимые руки на глотках, а они даже не дернулись бы. «Убийца пришел! Тот, что внизу… я плыл по бурным волнам его желаний — он желает убить всех!» Но нелепая его семья не беспокоится. Да, они видели незнакомца. Видели, как он решительно вошел в каменное здание, которое они уже сочли своим. А потом возобновили обыденные занятия, словно попали под власть отупляющей, избавляющей от забот магии.
Таксилиан, Раутос и Вздох пошли за Сулькитом. Трутень К’чайн Че’малле трудился над бесчисленными механизмами. Тварь казалась не знающей усталости, словно цель заставляла ее забыть о потребностях плоти. Даже Таксилиан не мог понять, возымели ли хоть какой-то эффект усилия Сулькита. Ничто не пробуждалось к жизни. Никакие тайные чары не взрывались внезапными переменами. Темнота все еще царила в коридорах, дикие животные носились по комнатам, строили гнезда в кучах мусора.
Последний и Асана тоже строили подобие гнезда — когда не охотились за ортенами или не собирали воду из сочащихся влагой труб. Шеб постоянно следил за пустыми просторами с насеста, который назвал Венцом, а Наппет бродил без цели, бормоча под нос, проклиная невезение, приведшее его в столь гнусную компанию.
Все они слепые глупцы!
Дух, прежде гордившийся всеведением, избегал разума гралийца по фамилии Виид. Он пошел помогать Сулькит. Ведьма Вздох — адепт, восприимчива к колдовству. Если кого и можно пробудить, коснуться, то именно ее.
Он нашел их в круглой палате за Глазами. Но обширный дом мертвой ныне Матроны совершенно преобразился. Потолок и стены сочились горькой слизью. Густые озерца покрыли пол у помоста, в воздухе носились пряные запахи. Широкая и длинная постель, господствующая на помосте — престоле, казалась больной, искривленной как корни поваленного дерева. Во все стороны свисали влажные щупальца. Воздух над кошмарным престолом так густо пропитался соками, что мерцал и колыхался, словно превратившись в живой дым.
Сулькит неподвижно, как статуя, стоял у помоста, источая жидкости — он словно плавился на глазах. Из горла вырывались странные гортанные звуки.
— … пробудился за каждой стеной, — говорил Таксилиан. — Я уверен.
— Но ничего похожего! — сказал Раутос, показывая на Сулькита. — Боги подлые, воздух — я едва дышу…
— Оба вы дураки, — бросила Вздох. — Это ритуал. Это самое старое колдовство — магия пота, запаха и слез — против нее мы беспомощнее детей! Убейте его, я вам говорю! Воткните нож в спину, перережьте горло! Пока не поздно…
— Нет! — возразил Таксилиан. — Это должно случиться — я чувствую — дело трутня сулит нам спасение.
— Заблуждаешься!
Раутос встал между спорящими, лицо его было напряжено от страха и смущения. — Есть некий рисунок, — сказал он в пустоту. — Все, что делал трутень — и все остальное — вело к этому мигу. Рисунок — я почти его вижу. Я хочу… хочу…
Он не знал, чего хочет. Дух дико кружился в завихрениях неисполнимых желаний этого человека.
— Ответы придут, — заявил Таксилиан.
«Да!» — закричал дух. — «Придут с ножами в руках! Придут убить вас всех!»

* * *

Под уровнем Чрева Наппет встал около странной трубы, что шла вдоль всего коридора. Он довольно долго следовал ее изгибам, пока не заметил, что широкие — ему по грудь — листы бронзы начали излучать жар. Вспотевший мужчина колебался. Вернуться? Он может расплавиться, пока залезет по всем ступеням. В темноте не видно никаких признаков боковых проходов. Горячий, сухой воздух горит в легких.
Он готов был впасть в панику. Что-то бурлит в трубе, стремясь вдаль. Наппет заскулил — он может тут и помереть! «Шевелись, дурак. Но куда? Спеши. Думай!» Он наконец заставил себя зашагать. Где-то там впереди брезжит спасение. Так должно быть. Он уверен.
Воздух потрескивал, от поверхности трубы отлетали искры. Он завизжал и бросился бежать. Тут его ослепили вспышки — коридор заполнился молниями. Серебристые корни выскочили и пронзили тело. Мучительная боль в нервах — вопли вырывались из груди, терзали горло — он забил руками… Между пальцами встали ослепительные дуги. Что-то ревело — там, впереди — и блестело огнем.
«Плохой путь! Я пошел не…»
Внезапная темнота. Тишина.
Наппет встал, тяжело дыша. Потом сделал глубокий вздох, прислушался…
Беспорядочные звуки внутри трубы уходили все дальше. Он хрипло выдохнул.
В воздухе висело что-то странное, горькое, разъедало глаза.
Что тут сейчас творилось? Он успел увериться, что погибнет, поджарится как ударенный молнией пес. Он ощутил в теле циркуляцию энергий, в венах словно кислота вскипела. Пот остывал на коже. Он дрожал.
Тут он услышал шаги и повернулся. Кто-то идет сзади. Коридор не освещен фонарями. Он слышит лязг железа. — Шеб? Ты? Последний? Проклятый олух, зажги фонарь!
Фигура не отвечала.
Наппет облизнул губы. — Кто это? Скажи хоть слово!
Дух в ужасе следил, как Виид шагает к Наппету. Кривой клинок высоко взлетел, обрушившись на шею. Изо рта мужчины выплеснулась струя крови. Он пошатнулся от удара. Захрустели кости — это Виид вытаскивал застрявшее в ране оружие. Кровь хлынула потоком, Наппет поднял руку, зажимая ладонью шею; глаза его были широко раскрыты и все еще наполнены непониманием.
Второй удар пришел с другой стороны. Голова нелепо склонилась набок, чуть покачалась на левом плече и упала с шеи. Тело рухнуло.
— Не будем терять времени, — пробормотал Виид, наклоняясь и вытирая клинок. Потом он встал, повернулся к духу: — Хватит криков. Кто меня призвал, как думаешь?
Дух отпрянул. «Я не… не я…»
— Давай, веди меня к остальным, Хищник жизней.
Дух завыл, улетая от выродка. «Я должен предупредить всех!»
Ухмыляющийся Виид шел следом.

* * *

Спешившись, он раздавил последние угли небольшого костра, ощущая, как под ногами катаются камешки, и обернулся к старой карге. Сверкнул глазами, смотря на покрытую чешуйками спину, словно молчаливое осуждение могло повергнуть ее наземь. Но Ливень знал, что его воля слабее летнего дождичка. — Это шпили из легенд моего народа — Клыки Пустошей. Ты украла звезды, ведьма. Ты обманула меня…
Олар Этиль фыркнула не оборачиваясь. Она смотрела на юг — по крайней мере он думал, что это юг, но нерушимые прежде знания оказались слишком уязвимыми перед магией бессмертной женщины, каждую ночь зажигавшей костры из камней. Уязвимыми как пучки сухой травы, которые она переколдовывала в куски сочного мяса, как скалы, источавшие воду при касании костяшек ее пальца.
Ливень поскреб под тощей бородкой. Он истратил последние остатки масла, при помощи которого молодые воины-овлы прижигают поросль, пока не появился настоящая густая борода. Он, наверное, похож на придурка, но тут ничего не поделаешь. Да и кому на него глядеть? Нет уже смеющихся девушек со скромными взорами, пугливо отбегающих с его пути через селение. Старые пути заброшены. Пусто и будущее, которое ему обещали в детстве.
Он воображал летерийского солдата, вставшего на груде костей, белой горе — останках народа Ливня. Под ободком шлема тоже виднелась голая кость черепа, застывшая в вечной улыбке.
Ливень понял, что нашел себе любовницу, и ее имя — ненависть. Неважно, какой это летериец — солдат или просто чужак. Символ алчности и деспотизма. Загребущая рука, голодный блеск в глазах, дух, готовый забрать всё, лишь бы хватило силы и настойчивости.
Ливень грезил о разрушении. Великом, катящемся, оставляя позади лишь кости.
Он глянул на Олар Этиль. «Чего ты хочешь от меня, ведьма? Что дашь взамен? Это ведь время обещаний, не так ли? Если не так, я существую зря».
— Когда обретешь голос, — сказала она, — поговори со мной, воин.
— Зачем? Что ты ответишь?
Смех ее был сухим кашлем. — Когда я отвечу, горы рассыплются во прах. Моря закипят. Воздух заполнится отравой. Мой ответ, воин, оглушит небеса. — Она повернулась, клочья одежды взлетели в воздух. — Не чувствуешь? Врата — они открылись с треском, дорога манит внутрь. О, что за дорога! — Она снова заквохтала.
— Моя ненависть молчалива. Ей нечего сказать.
— Но я, тем не менее, кормлю ее.
Глаза воина расширились: — Эта лихорадка пришла от тебя, ведьма?
— Нет, я не проникала в твою душу подобно ночной змее. Я всего лишь пробудила ее к чувству справедливости.
— Зачем?
— Это меня забавляет. Седлай лошадь, воин. Мы скачем к шпилям твоих легенд.
— Легенд, переживших народ, их создавший.
Она чуть склонила к нему голову: — Не совсем. Не совсем. — И опять засмеялась.

* * *

— Где он?! — кричала Стави, поднимая кулачки, словно готовясь ее ударить. Сеток встала с земли. — Не знаю, — сказала она ровным тоном. — Он всегда возвращался.
— Но его нет уже дни и дни! Где он? Где Тук?
— Он служит не одному хозяину, Стави. Чудо, что он смог оставаться с нами так долго.
Сестра Стави казалась готовой зарыдать. Она упорно молчала. Мальчик сидел, опираясь спиной о мертвый бок Баалджагга, а громадный зверь лежал, как будто спал, спрятав нос между лап. Малыш игрался пригоршней камешков и, похоже, не обращал внимания на тревоги сестер. Сеток подумала, не слаб ли он на голову. Сказала со вздохом: — Он повел нас на восток — и туда мы и должны…
— Но там нет ничего!
— Знаю, Стави. Не понимаю, почему он нас туда ведет. Не захотел объяснить. Но неужели мы будем противоречить его желаниям?
Она знала, что такая нечестная тактика призвана вызвать в детях согласие. Она работает, но, как знает любой взрослый, недолго.
Сеток взмахнула рукой. Ай встал и потрусил вперед, а Сеток подхватила мальчика и велела сестрам идти сзади. Жалкая стоянка осталась за спиной.
Она гадала, вернется ли Тук. Была ли причина его заботе о них, или это всего лишь остатки чувства вины или ответственности за детей друга? Он оставил жизнь позади и не обязан соблюдать ее правила, ее требования к душе смертного — нет, в мотивах такой твари не может быть ничего человеческого.
Глаз, которым он на нее смотрел, принадлежит волку. Но даже среди этих зверей родство стаи — результат напряженных игр в доминирование и покорность. Благое братство таит под собой политические махинации, безжалостные решения. Дайте жестокости шанс… Он ведет их жалкую стаю, его владычество неоспоримо — ведь вряд ли даже смерть его устрашит.
Она наконец поняла, что не может ему доверять. Что облегчение, когда он принял командование, было чувством ребенка, жаждущего оказаться в тени взрослого, не дающего себе осознать, что истинная угроза может исходить именно от мужчины или женщины, вставшей над ним. Да, близняшки потеряли всё. Отчаянная преданность мертвецу, бывшему другу отца, вполне понятна. Стави и Стория хотят его назад. Конечно, хотят и потому смотрят на нее с каким-то осуждением, словно она виновна в пропаже Тука.
Нелепо, но в самой Сеток девочки не видят спасительницу. Не видят защитницу. Они порадовались бы, если бы она исчезла.
Мальчик и гигантский волк. Он будет защищать всех? Трудно полагаться.
«А у меня есть сила, хотя я не могу придать ей форму, тем более предназначение. Кто не всемогущ во сне? Заснув, я отращиваю крылья и могу летать высоко над землей; но это не означает, что я проснусь пернатой. Мы боги в мечтах. Несчастье наступает, когда мы начинаем верить, что могущественны в реальной жизни.
Жаль, что нет Ливня. Лучше бы он меня не покидал. Вижу перед собой как живого. Стоит на горе костей, глаза темны под ободком шлема.
Ливень, где ты?»

* * *

— Выглядели близкими к смерти, — сказал Йедан Дерриг.
Едущая рядом с братом Яни поморщилась: — Должно быть, что-то разбудили. Я велела защищаться, а теперь думаю, что этим их убила.
— Может, они похожи нынче на шаловливых девчонок, Полутьма, но они не такие. Ты никого не убила.
Она повернулась в седле и поглядела назад, на дорогу. Свет ламп и факелов создал мерцающий островок среди зданий в дальнем конце города. Свет казался раной. Она снова поглядела вперед. Темнота, да, но темнота, сквозь которую можно видеть — каждая деталь отчетлива, каждый оттенок ярок, хотя и кажется опалесцирующим. То зрение, которым она обладала в прежнем, таком далеком ныне мире, было на самом деле слабым и ограниченным. Но и здешний мир не подарок судьбы — в голове что-то давит, причем все сильнее.
— Он ведь еще не умерли, — говорил Йедан.
Они проскакали галопом по дороге через долину, оставив за собой заросшие поля и окруженные кустами фермы. Впереди — стена древесных стволов, начало леса, известного как Ашайн. Если верны сказания, Ашайн пал — до последнего дерева — жертвой маниакальной промышленности города, на его месте были лиги и лиги выжженной пустоши. Но лес вернулся, причем стволы Черных деревьев не смогли бы обхватить десять взрослых мужчин. Не было видно ни дорог, ни троп, однако земля под высокими кронами была свободна от растительности.
Под выросшими выше башен деревьями сгустился сумрак. Среди черных стволов Яни смогла различить и другие породы — такие же массивные, с гладкой корой и змеевидными корнями. Высоко вверху какие-то растения-паразиты сформировали замшелые острова, усыпанные зубчатыми листьями и черными цветами — эти громадные «гнезда» висели на перепутанных лианах. Воздух был холодным, туманным; пахло сырым углем и смолой.
Треть лиги, потом половина; стучат копыта лошадей, скрипят кольчуги, лязгают застежки, но в окрестном лесу царит тишина.
Давление в голове стало болью, словно ей забили гвоздь в лоб. Движения лошади заставляли ее ощущать тошноту. Задыхаясь, она упала на шею животного, натянула поводья. На прижатой к носу ладони осталась яркая кровь. — Йедан…
— Знаю, — прорычал он. — Не обращай внимания. Возвращается память. Впереди что-то есть.
— Не думала…
— Ты сказала, что хочешь увидеть Первый Берег.
— Не хочу, если от этого голова взорвется!
— Отступление невозможно, — бросил он, сплевывая. — То, что нам досаждает, исходит не от Берега.
«Что?» Она с трудом подняла голову, посмотрела на брата.
Он плакал кровью. Он снова сплюнул ярко-красный сгусток и сказал: — Харкенас… пустая темнота, — тут он поглядел ей в глаза, — более не пуста.
Она вспомнила об оставшихся в городе бесчувственных ведьмах. Они могут не выжить. Не выживут. «Я привела их сюда только чтобы убить». — Я должна скакать назад…
— Нельзя. Пока нельзя. Поедешь туда, Полутьма, и погибнешь. — Он послал коня вперед.
Она последовала за ним.
«Богиня Тьмы, ты вернулась? Ты пробудилась во гневе? Ты убиваешь всё одним касанием?»
Мимо шествовали черные колонны заброшенного в безвременном царстве собора. Они слышали звук, исходящий из-за ломаной черной стены впереди. Вроде бы грохот волн.
«Первый Берег.
Где мы начались…»
Просвет между стволами, блеск белого…
Брат и сестра выехали из чащи. Лошади замедлили бег, встали, хотя поводья безжизненно болтались в руках седоков.
Окрашенное алым видение, тишина, подобная ране. Они непонимающе смотрели на….
Первый Берег.

* * *

Тучи на западе почернели, слились в непроницаемую стену. Почва серебрилась от инея, трава хрустела, ломаясь под ногами. Закутанный в шкуры Страль смотрел, как враги занимают находящийся напротив пологий склон долины. В двух сотнях шагов справа стоял Марел Эб с авангардом отборных воинов Барахна, за ними смешались отряды четырех малых кланов — он принял под командование тех воинов, что вкусили горечь поражения. Смелое решение — Страль теперь смотрел на него и не ощущал в глазах соринок. Почти не ощущал.
Дыхание вырывалось белыми плюмажами. Воины переступали с ноги на ногу, подпрыгивали. Дули на держащие оружие руки. На той стороне кони лучников и копейщиков беспокойно двигались и мотали головами. Знамена вяло опустились, серые и тусклые; штандарты застыли промороженными досками. В воздухе повис железистый привкус паники — глаза снова и снова озирали устрашающее небо. На западе черная шевелящаяся стена; на востоке лазурные проблески в кристаллах льда, горящее солнце окружено зловещими «пасынками». Чернота побеждала в небесной битве, видел Страль: ее щупальца вылетали, ползли корнями, омрачая утро.
На дне долины застыли четыре фаланги сафиев с ромбовидными щитами; их длинные копья опирались на петли у бедер солдат. Драсские застрельщики, среди которых было много лучников, выливались в щели между ощетинившимися квадратами фаланг, подбираясь все ближе. На флангах двинулась вперед акрюнская кавалерия, с трудом удерживая ровный строй.
Скипетр Иркуллас времени не теряет. Никаких вызовов на поединки перед строем, никаких хвастливых криков. Акрюнаи жаждут начала битвы, необузданной резни, словно хор скрестившихся клинков, вопли умирающих и раненых способны вернуть мир к нормальному состоянию, расчистить небо над головами, отогнать тьму и холод.
«Кровью заплатить, кровью ублажить. В это вы верите, акрюнаи?»
Страль пошевелился, шагнул вперед, оказавшись в пяти шагах перед строем воинов Сенана. Повернулся кругом, внимательно поглядел на лица.
Боевая злость походит на пятна под пеленой страха. Глаза сурово встречают его взор — а потом уходят в сторону, снова возвращаясь. Окрашенные белым лица, трещины от мороза. Офицеры тоже сверлят его глазами, словно ища первые признаки неуверенности, ловя первую гримасу сомнения. Он ничего им не покажет.
В серебряном небе раздался непонятный треск — так озеро грохочет при паводке; воины присели, словно ожидая падения ледяных копий. Но за странными звуками ничего не последовало. Кулаки богов стучат о стекло небес. Треск сделал всё происходящее безумным. Мгновения до распада. «Что же, можете приседать, друзья мои. Как будто это вас спасет».
— Бекел, — сказал Страль так громко, что стоявшие в строю дернулись. Единственное слово пробежало по рядам, оживляя воинов. — А до него Онос Т’оолан. До него Хамбралл Тавр. Мы пришли в поисках врага. Мы искали войны.
Он ждал, видя, как за лицами воинов сражаются полчища мыслей. Вот выражение ярости войн, начавшихся в стране, где обитает воля. Он увидел, как растекается пятно стыда. И кивнул. — Здесь мы встали, сенаны. — За спиной вдруг раздался громовый топот ног пехоты, застучали копыта выливавшейся с боков конницы. — Вот я перед вами, один. И я выскажу слова, родившиеся у всех, что стоят передо мной. — Он высоко вскинул талвар в правой руке, поднял ножны левой рукой. — Не тот враг! Не та война!
Страль вложил клинок в ножны и поднял над головой двумя руками.
Заблестело железо — и скрылось из вида. Грубые выкрики приказов в задних рядах; отряды Сенана развернулись.
«Прощайте. Мы уходим.
Этого хотел, Марел Эб? Получай».

* * *

Кто-то что-то кричал, но глаза Марела Эба были устремлены на приближавшегося врага. Первые стрелы свистели в промороженном воздухе — их почти не было видно в нависшей полутьме. Фаланги готовились к атаке: три передних ряда опустили длинные копья. С флангов быстро приближались конные стрелки, готовые выпустить рой стрел, чуть повернуться и угостить Баргастов еще одним залпом. Потом еще и еще.
«Ублюдки сражаются как дети. Когда подойдут сафии, всё изменится…»
Крики внезапно усилились; чья-то рука схватилась за плечо и повернула его. Он уставился в лицо одного из телохранителей — тот тычет пальцем, брызжет слюной. Что он орет? — Проклятый идиот! Что…
Тут Марел сам заметил растущую прогалину в центре его строя.
— Что? Они уже напали — я ничего не заметил… но…
— Они отступают! Вождь Войны! Сенан!
— Не будь дураком! — Он расталкивал суетящуюся стражу, добиваясь хорошего обзора. Да, сенаны пропали. Самые могущественные среди Белолицых Баргастов сбежали! — Вернуть! — завизжал он. — Вернуть!

* * *

Скипетр Иркуллас натянул удила. Лоб под горячим ободком шлема рассекла глубокая морщина. Что творится в центре? «Вы приглашаете нас войти в эту пасть? Вы действительно думаете, что это сработает? Треклятые варвары, вы никогда еще фаланги не видывали?» — Вестовой! Передай командиру сафиев, чтобы фаланги не нарушали строй — если Баргасты хотят укусить этого стального ежа, пусть попробуют! — Он повернулся, подозвал второго гонца: — Пусть копейщики передвинутся ближе к центру. Ждать приказа к атаке! Давай!
Подскакал еще один вестовой, бывший среди застрельщиков. Отдал честь. — Скипетр! Серединный клан отступает!
— Уловка…
— Простите, Скипетр, но мы видели их вожака — он вложил меч в ножны и высоко поднял над головой. И они сделали так же, повернулись и бросили строй!
— Толчок Странника! Трубите сафиям наступление! Пока уроды не закрыли дыру… Скачи, солдат! Сигнальщики, ко мне!

* * *

Секара Злодейка пробилась сквозь суетливую толпу, чтобы самой увидеть изменников. Она командовала арьергардом — стариками, не омытыми кровью юношами и матерями семейств. Были с ней и восемьсот воинов, еще не излечившихся от ран. В их задачу входила защита линии фургонов на случай, если акрюнаи замкнут круг и нападут на «подбрюшье». Но теперь центр опустел и враг идет к ним со спины.
Она изрыгнула череду ругательств и проклятий отступающим воинам. — Трусы! Я буду ждать вас у Ворот, всех и каждого! — Она сделала дюжину широких шагов и оказалась почти рядом с последними шеренгами Сенана. Достать — не ногтями, это слишком опасно, но она может плюнуть им вслед, как сделала бы любая женщина Баргастов…
Кто-то оказался рядом с ней. Она взвилась, оскалившись…
Латная перчатка молотом ударила по лицу. В глазах вспыхнул свет. Ноги подогнулись, она упала бесформенной кучей. Во рту было множество осколков зубов.
Сверху раздался голос Страля: — Секара, жди у ворот, если хочешь. Но помни: твой муж уже там. Поджидает тебя. Мертвецы говорят то, чего не решались сказать при жизни. О, и не забудь захватить все свои богатства.
Она слышала, как хрустит трава под мокасинами воина, ушедшего за своим кланом.
«Муж? Да он везде будет склоняться передо мной!» Она сплюнула смешанную со слюной кровь. «Мы выйдем бок о бок, Страль, и приветим тебя. Порвем на куски! Проклятие всему Сенану! Делайте выбор, все равно вам не увидеть клыков, пока не будет слишком поздно!»
Содрогнулась земля. По массе Баргастов пробежала волна. В мерзлом воздухе повисли крики. Битва началась.
Секара встала. Лицо ее опухло и пылало. — На ту сторону фургонов! — крикнула она. — Все лезем туда! Потом построиться!
Все засуетились.
«Да, продержитесь немного. Чтобы я успела убежать. Темнота — это везение!» Она поплелась к фургонам.

* * *

Сагел присел, прикрывшись кожаным щитом от очередного потока стрел. Два удара — наконечники пробили и тростник и толстую обивку; он вздрогнул от боли в предплечье. Из-под наруча потекла струйка теплой крови. Он выругался. Брат сделал все, что смог, выбрав это место, но чтобы сражаться против конных стрелков Акрюна, лучше подошла бы изрезанная местность со множеством холмов, скал, оврагов и ям.
Теперь же ублюдкам даже не нужно подбираться близко — пока стрелы не кончатся. Баргасты умирают, не получив чести скрестить клинки с врагом. Стук конских подков стал казаться похоронным звоном.
В следующий раз Сагел встанет и поведет атаку — прямо на ряды конницы. «Поглядим, как вы справитесь с тремя тысячами Белых Лиц сразу!»
Падение стрел прекратилось. Сагел выждал еще миг — стук копыт еще слышен, хотя этим утром все звуки стали странными. Да, кажутся более… тяжелыми. Он опустил щит, выпрямился. Заморгал, пытаясь различить подробности в полумраке.
Бешеное движение внизу, весь холм дрожит…
Три шеврона копейщиков подошли под прикрытием стрелков. Не осталось времени, чтобы сомкнуть ряды, поднять и нацелить пики. Он в ярости выпучил глаза, схватился за саблю. — Они идут! Идут!
Баргасты заворочались, словно пробужденный ото сна чудовищный зверь. Тысячи копий надвигались снизу; Белолицые ответили ревом. Через миг масса барахнов ринулась на железные клыки. Линия соприкосновения смешалась; передние ряды приседали, ныряя под наконечники, тяжелые клинки рубили ноги коням. Животные визжали, падали; напор атакующих иссяк, разбившись о кипящую стену плоти, концы клиньев затупились, стесались посреди дикого, злобного вихря.
Чуть не захлебнувшись кровью лошади, Сагел рывком встал на ноги. Он завывал страшнее демона. Пора устроить резню! Дураки подошли близко — дураки атаковали! Могли бы держаться вблизи весь день, пока фланги Баргастов не стали бы утыканным стрелами мясом — но нетерпение предало их! Он захохотал и принялся рубить всех, кто оказывался рядом. Пересекал бедра, отрубал запястья, сносил ноги коням.
Он ощутил, что конница пытается отступить — громадное, жадное до крови орудие уже затуплено и обломано. Он с ревом усилил натиск, зная: его товарищи делают то же самое. Они так легко не уйдут, ну уж нет.
«Половина Свободных Городов Генабакиса бросала на нас кавалерию — и мы уничтожали всех!»

* * *

Скипетр Иркуллас следил, как тяжелая конница пытается выбраться с флангов позиции Баргастов. Десятки лучших воинов и отлично обученных коней гибли с каждым вздохом саднящей груди, но сделать ничего было нельзя. Ему нужно отступление, пусть даже его сочтут позорным бегством — главное, отходить надо медленно, увлекая на склон как можно больше воинов. Нужно, чтобы весь фланг увлекся резней — тогда он подаст сигнал конным лучникам, быстрым на ноги застрельщикам и одной фаланге сафиев надежно отрезать эту часть Баргастов, подставив под удар копейщиков и конных топорников. Они будут молотом, сафии — наковальней.
На другом фланге дела шли тоже нехорошо, видел он — их командир успел сомкнуть щиты и выставить пики, отогнав атакующую кавалерию; стрелки опять начали посылать залпы в лицо строю. Эта игра акрюнаям привычна, но сегодня придется задержаться надолго. Сколько выдержат Баргасты?
Он наконец поглядел на центр битвы — и волна удовлетворения смыла дневной холод. Фаланги сафиев глубоко вошли в брешь, эффективно рассекли вражеский строй надвое. На дальнем конце окруженный враг вступил в кровавую схватку, отступая к флангу — эти Баргасты умеют биться, они лучшие пехотинцы, им виденные. Однако они утратили сплоченность, расходясь в стороны под напором сафийских копий, ударяющих снова и снова; кесандераи — обученные действовать в ближнем бою воины Сафинанда — лезли в каждую щель, взмахивая кривыми мечами-жалаками.
Передняя часть передовой фаланги соприкоснулась с арьергардом; над фургонами поднялось пламя — похоже, дрогнувшие Баргасты зажгли обоз, прежде чем сбежать. Фаланга перестраивалась на ходу, изгибаясь, чтобы отрезать пути к отступлению дальнему флангу. «Дикари встретили свой последний день, и мы будем рады закончить его побыстрее».
Иркуллас поднял взор, изучая небо. Увиденное ужаснуло его. День поистине угасал на глазах. Изломанные черные жилы, подобные замершим молниям, пересекли небо, так что от утренней синевы остались лишь фрагменты. «Небо разбилось. День… сломан!»
Он мог видеть схождение тьмы, катящейся, набегающей все ближе.
«Что творится? Воздух… такой холодный, такой пустой… Сохрани нас Странник!.. Что…»

* * *

Кашет завел руку за плечо, вытаскивая стрелу. Кто-то кричит сзади, но времени обернуться нет. — Держимся! — завопил он и пошатнулся, когда по спине потекла струя. Правая рука стала бесполезной, повиснув вдоль бока; а теперь и ноги онемели. «Духи подлые, это же царапина! Проклятая тонкая стрела! Не понимаю…» — Держимся! — Крик заполнил рот, но наружу вышел слабым, как шепот.
Армия раскололась надвое. Несомненно, Скипетр думает, это конец Баргастов. Дурака ждет сюрприз. Белые Лица столетиями сражались отдельными кланами. Даже отдельная семья, черт подери, может сражаться за себя. Настоящая баня еще не началась!
Он пытался выпрямить спину. — Глупая стрела. Дурацкие стре…
Вторая стрела пронзила левую щеку под скулой и вошла в нос. Удар заставил голову запрокинуться. Кровь залила глаза. Кровь потекла в горло. Он пошарил здоровой рукой, вырвал толстое древко. — …лы, так вашу… — Голос звучал сдавленным шипением.
Он попытался укрыться от нарастающего ливня стрел за щитом. Земля под ногами была залита кровью — его кровью — он уставился на темную лужу. Он проглотил всю дрянь, скопившуюся в горле, и чуть не подавился. В животе было тяжело, словно он ел песок.
«Попробуйте напасть снова, трусы. Мы сцепим зубы на вашем горле. Вырвем жизнь. Встанем на горе трупов».
Стрела ударилась о шлем ближайшего воина — он, наверное, смог бы ее перехватить. Кашет увидел, как древко сломалось, будто тонкая сосулька. Потом шлем распался надвое. Воин зашатался, мельком поглядел на Кашета — глаза выпученные, синие от мороза — и сразу упал.
Стрелы взрывались повсюду. Крики воинов, пораженных жутким явлением, заставили душу Кашета свернуться от страха. Новый удар в щит — плетеная основа лопнула, словно стекло.
«Что же это?» Мучительная боль в ранах прекратилась. Ему вдруг стало тепло — ощущение, близкое к восторгу…
Лошади падали прямо перед строем. Тетивы распадались в искристую пыль, клееные луки расщеплялись. Он видел, как вылетают из седел акрюнские солдаты… лица их стали синими, вздувшимися… Масса врага смешалась.
«Давить! Нужно давить!» Кашет с усилием выпрямился. Отбросил остатки щита, взял меч в левую руку. Двигаться вперед — что идти против сильнейшего течения. Он поднял оружие.
Позади него шли сотни — медленно, будто во сне.

* * *

Марел Эб, возглавив массу перепутавшихся кланов, повел еще одну атаку на сафиев. Он замечал в их глазах ужас. «Вы не верили в свирепую неустрашимость Белолицых». Вся сторона фаланги лишилась копий, но они еще держатся, хотя дикие набеги Вождя Войны заставляют строй прогибаться, как короб проваливается под ударом кулака.
Воздух стал необъяснимо густым, упругим, опускалась ночь — неужели они сражаются так долго? Да, возможно… видите, сколько мертвецов повсюду! Сафии и Баргасты, а там, выше по склону, курганы из павших конников и коней — вернулись сенаны? Должны были! Какая бойня!
Яростный напор ударил по стене плоти, кожи, дерева и железа. Сочное чавканье плоти смешалось с треском сломанных копий. Поднырнув, выбросив кверху руку с талваром, Марел Эб увидел перед собой темное лицо, примерзшую к нему маску отчаянной смелости, засмеялся, опуская клинок…
Железное лезвие коснулось середины шишака. Меч, шлем и голова — все взорвалось. Марел зашатался. Руку повело в сторону, и была она странно легкой. Он уставился на обрубок запястья, из которого подобно семенам сыпались комочки замерзшей крови. Что-то коснулось плеча, соскользнуло — два столкнувшихся тела упали на землю — Марел Эб пораженно видел, что плоть их слилась, кожа лопнула, кровь остается в твердых сосудах и жилах.
Повсюду слышны были ужасающие стоны и короткие вопли.
Вождь упал на колени; он попробовал подняться, но железные наколенники примерзли к почве. Кожаные ремни лопнули как веточки. Он поднял голову… алый туман поглотил мир. Что это? Колдовство? Ядовитые пары, похитившие всю силу?
Духи, нет… этот туман — кровь… кровь из лопнувших тел, взорвавшихся глазных яблок…
Он понял. Обрубок руки, полное отсутствие боли — даже воздух, не желающий входить в легкие… холод, темнота…
Тут его прижало к земле. Лошадь, нога опускается, копыто отвалилось, из бабки торчат две зазубренные кости — они пронзают кольчугу, грудь, пришпиливают тело к почве… Крупное животное с визгом упало набок, сбрасывая безжизненный остов всадника; тело мужчины разбилось подобно глиняному горшку.

* * *

Удар конской ноги отбросил Сагела на несколько шагов; он приземлился, и таз его хрустнул, словно был всего лишь плетеной корзиной. Моргая, он видел, как мороз слизывает кожу с ослепшей, бьющей ногами скотинки. Сначала ошеломление коня показалось Сагелу забавным, но почти сразу им овладела печаль — не по невезучему животному, коней он никогда особенно не любил — а по всем на холме. Их обманули, лишив битвы, права на заслуженную славу победы, даже права на достойное поражение.
Боги жестоки. Но ведь он всегда это знал.
Он опустил голову и уставился в темноту с примесью красного. Давление нарастало. Он ощущал его грудью, черепом. Жнец встал над ним, надавил пятой. Сагел закряхтел, когда лопнули ребра; ноги и руки суматошно задергались.
«Камень из пращи нашел зайца, заставил перекувыркнуться в воздухе. У меня сердце оказалось в горле, я побежал, легкий как шепот, к траве, в которую упал заяц. Я стоял, глядя на существо, на тяжело дышащую грудь, на капли крови, выбегающие из носа. Спина его была сломана, длинные задние лапы застыли. Но передние лапки дергались.
Мое первое убийство.
Я стоял, великан, бог, смотрел, как жизнь покидает зайца. Следил, как исчезает глубина его глаз, показывая, что сам по себе глаз — мелкая вещица.
Мать подошла, и на лице ее не было видно ожидаемой мною радости, как и гордости. Я рассказал, что глаза стали мелкими.
Она сказала: „Легко считать колодец жизни бездонным, верить, будто лишь духи могут видеть дальний край глаз, то место, где обитает душа. Мы проводим всю жизнь, пытаясь обрести такое зрение. Но мы однажды замечаем, что душа, покидая плоть, забирает с собой всю глубину. Ты всего лишь открыл истину, Сагел. Ты увидишь ее снова и снова. В каждом убитом звере. В глазах каждого из зарубленных врагов“».
Ей всегда не хватало слов. Голос ее всегда был равнодушным, жестким. Казалось, все прекрасное в мире кажется ей не стоящим лишнего слова. Сагел успел забыть этот разговор и то, что мать учила его охоте.
Он осознал, что до сих пор так и не понимает ее слов.
Неважно. Мелкое дно поднимается ему навстречу.

* * *

Скипетр Иркуллас сполз, волоча ногу, с трупа своего коня. Не в силах более слушать визг, он вскрыл животному горло ножом. Разумеется, для этого нужно было спешиться, а не просто наклоняться в седле — но рассудок его стал затуманенным, вялым, отупевшим.
И теперь он ползет, расщепленный конец бедренной кости торчит из обрывка брюк. Ну, хотя бы боли нет. «Губы себе натри благословениями», говорит пословица. «Я привык презирать пословицы. Нет, я и сейчас их не люблю, особенно когда вижу, как хорошо они подходят к ситуации. Это всего лишь напоминание: мы идем по старым тропам, и новое на них — только наш персональный стяг невежества. Смотрите, как высоко мы его поднимаем, как гордимся обретенным откровением. Ха».
Поле брани стало почти неподвижным. Тысячи воинов замерзли в смертоубийственных объятиях, словно безумный художник задумал нарисовать бешенство, все драные драпировки его бессмысленной страсти к разрушению. Он подумал о башне обманов, построенной им, о каждом обмане, приведшем к битве. Башня трещит, рушится, превращается в хаотическую груду — ему так хочется смеяться, но дышать нелегко, воздух в гортани кажется извивающейся змеей.
Он наткнулся на другого мертвого коня, попытался залезть на хрупкое, обожженное морозом тело. Последний взгляд, финальные обозрение проклятой панорамы. Долина в плену сверхъестественной тьмы, падающее небо, ужасным весом давящее на всё и вся. Морщась, он заставил себя сесть, вытянув мертвый обрубок ноги. И огляделся вокруг.
Десятки тысяч тел, гнилой лес бесформенных колод в саване губительного инея. Никакого движения, совсем никакого. Хлопья пепла спускаются с непроницаемых, лишившихся звезд небес.
— Закончи же это, прошу, — прохрипел он. — Они все пропали… кроме меня. Закончи это, прошу. Умоляю…
Он соскользнул вниз, не в силах держаться. Закрыл глаза.
Кто-то грядет? Холодный собиратель душ? Не слышит ли он хруст подошв, одинокие шаги, всё ближе — фигура, явившаяся из темноты его разума? «Мои глаза закрыты. Это должно что-то значить.
Кто-то идет?» Он не решался посмотреть.

* * *

Когда-то он был фермером. В этом он уверен. Потом наступили трудности. Долги? Возможно; но слово это было, на взгляд Последнего, лишено жала, то есть не отягощало память зловещей тенью. С такими отрывочными и невнятными воспоминаниями, как у него, это должно что-то означать.
Но вот что тревожит сильнее: вонь костров, пепел и зола на расчищенной земле, всё рваное, перевернутое, не на своем месте. Длинные сучья свалены в хаотические груды, мох покрыл каждую развилку. Корни подняты кверху. Огромные стволы лежат, лишенные коры, а большие куски коры валяются рядом. Из взрыхленной почвы торчат деревяшки с красными пятнами и черные зернистые камни.
Земля может вздыбиться, устроив вот такой беспорядок; но не это случилось. Земля лишь дрожала, и не от внутреннего беспокойства, а от падения деревьев, рева вытягивающих пни волов, осторожных шагов людей.
Разрушь всё, что видишь. Это заставляет тебя чувствовать. Чувствовать … всё.
Он помнил свои руки по локоть в щедрой теплой земле. Помнил, как закрывает глаза — на миг — и ощущает пульс жизни, обещание и смысл. Они будут сажать зерновые, богатство для будущей жизни. Это правильно. Это справедливо. Рука, придающая форму — рука, собирающая урожай. Вот чистота, говорил он себе. А потом он вздохнул, уверенная улыбка искривила губы — он открыл глаза. Дым, тут и там клочья тумана среди разрухи. Все еще улыбаясь, он вытащил руки из теплой земли.
И увидел их обагренными кровью.
Он никогда не считал себя умником. Он знал достаточно, чтобы сознавать свою ограниченность. Но мир состоит из слоев. Простакам он предлагает простоту. Мудрецам дает глубину. Единственное мерило мужественного познания — увидеть и принять свое место в этой схеме, принять твердо, неколебимо, даже если это означает стыд.
Он смотрел на руки и знал: это не его воспоминания. На деле это выдумка, обман, неуклюжее мошенничество ради замещения чего-то глубинного. Лишенное изящества, причем обдуманно; значит, все еще сложнее, чем показалось вначале.
Сами эти мысли чуждые. Последний не привык размышлять.
Сердце знает нужду, а разум находит ей оправдания. Но мир являет нам не только это. Иногда разрушение ведет к забвению. Уничтожению. Но… что же плохого? Если глупость не заслужила уничтожения, то что заслужило? Наш разум не так уж хитер, он может обманывать лишь себя самого и подобных людей.
Последний решил, что не боится правого суда, и поэтому стоял неподвижно, не дрожа, когда убийца шел из дальнего конца коридора. Вопли Асаны затихли быстро. Он знал: она мертва. Все ее страхи нашли наконец твердую основу и забвение стало облегчением. Покоем.
Убийство может носить такие привлекательные маски!
Убийца встретил его взгляд и в последний миг разделил с ним понимание. Неизбежность событий. Последний пал от меча, не издав ни звука.
Кровь была на его руках. Достаточное основание. Справедливость восторжествовала.
«Простите ли меня?»

* * *

Шеб не мог вспомнить, кем был. Должником, узником, человеком не в ладах с законом — да, всем этим, но детали? Все улетело в нарастающей панике. Он слышал летящие по коридору крики Асаны. Он знал, что убийца теперь идет за ним. Без всякой причины. Он не сделал ничего, заслуживающего смерти.
Ну разве что учитывать жизнь, полную обмана. Но у него всегда находились подходящие причины. Он уверен. Избежать тюрьмы… что же, кто захочет лишиться свободы? Только идиот, а Шеб не идиот. Избежать ответственности? Разумеется. Громилы редко вызывают симпатию, а вот над жертвами все вечно кудахчут. Лучше быть жертвой, нежели громилой. Угроза исчезла, опасность позади, находится время для оправданий, сказок в свою защиту, извинений. Истина значения не имеет — если сумел самого себя убедить, уже хорошо. Легче ночью спать, проще днем стоять на высокой куче праведного негодования. «Нет людей более праведных, чем виновные. Уж я-то знаю».
И нет лучших лжецов, чем обвиняемые. Итак, он ничем не заслужил смерти. Он делал лишь то, что необходимо для успешного пролезания, проскальзывания и просачивания. Он продолжал жить, подкармливая все привычки, желания и прихоти. Убийца действует без причины!
Задыхаясь, он пробегал коридор за коридором, минуя странные комнаты, спирали лестниц вверх и вниз. Он говорил себе, что тут его никто не найдет.
«Заблудился в лабиринте оправданий… стоп! Я никогда так не думал. Не говорил. Неужели он меня нашел? Ублюдок меня нашел?»
Он каким-то образом перепутал все оружие — как это могло случиться?
Шеб скулил, мчась вперед — впереди какой-то мостик, пересекает похожее на пещеру, как будто бы полное облаков пространство.
«Всю жизнь я пытался держать голову пониже. Не хотел быть замеченным. Просто хватал что мог и убегал, пока не замечал еще что-то желанное. Все было просто. Разумно. Никто не должен убивать за такое».
Он и не знал, что мысли могут так утомлять. Он шатался, идя по мосту, под ногами скрежетало железо — какого черта им дерева не хватает? Он кашлял в мерзких испарениях облаков, в глазах жгло, в носу свербило… Вдруг он замер.
Он ушел далеко. Все, что он делал, делалось не без причины. Вот так просто. — Но очень многим было плохо, Шеб.
— Не моя вина, что они не ушли с дороги. Будь у них хоть капля мозгов, увидели бы заранее.
— Твой образ жизни превращал чужую жизнь в мучение, Шеб.
— Чем я виноват, если они такие невезучие!
— Они не могли иначе. Они даже не были людьми.
— Что? — Он поглядел в глаза убийцы. — Нет, нечестно.
— Правильно, Шеб. Никогда не было честным.
Сверкнул клинок.
Дух завопил, вдруг пойманный в комнате Матроны. Заклубился туман. Раутос стоял на коленях и неудержимо рыдал. Вздох бросала плитки, ставшие не плитками, а монетами, яркими и блестящими — но каждая полученная схема вызывала рычание, она бросала снова — маниакальный звон и шорох монет заполнил помещение.
— Нет ответов, — шипела она. — Нет ответов. Нет ответов!
Таксилиан стоял перед огромным троном, тихо бормоча: — Сулькит его переделал, теперь он ждет. Всё ждет. Ничего не понимаю.
Сулькит стоял неподалеку. Тело изменило форму, вытянулось, плечи опустились, рыло стало шире и короче, клыки блестели от масла. Серые глаза рептилии смотрели прямо, не мигая — трутень перестал быть трутнем. Он теперь Часовой Дж’ан, он стоит перед духом. Нелюдской взор невыносим.
Виид шагнул в комнату, остановился. С меча капала бурая жижа, одежда была залита кровью. Лицо было безжизненным. Глаза смотрели слепо. — Привет, старый друг, — сказал он. — Откуда начать?
Дух отпрянул.
Раутос встал перед женой. Еще один вечер в молчании, но на этот раз в воздухе что-то необузданное. Она искала его глазами, лицо было тусклым и непонятно натянутым. — Неужели у тебя нет жалости, муж?
— Жалость, — ответил он, — это все, что у меня есть.
Она отвернулась. — Вижу.
— Ты сдалась давным-давно, — сказал он. — Я никогда не понимал.
— Не все сдаются добровольно, Раутос.
Он внимательно поглядел на нее. — Но в чем ты находила радость, Эски? День за днем, ночь за ночью. В чем было удовольствие от жизни?
— Ты давно перестал искать.
— О чем ты?
— Ты придумал себе хобби. Лишь с ним твои глаза оживали. Моя радость, муж, была в тебе. А потом ты ушел.
Да, он вспомнил. Та ночь, особенная ночь. — Это было неправильно, — сказал он хриплым голосом. — Всё вкладывать в… другого.
То, как она пожала плечами, ужаснуло Раутоса. — Ты был сам не свой? Но, Раутос, это ведь не вся правда? Нельзя ведь попасть под власть того, чего даже не замечаешь.
— Я замечал.
— Но отвернулся от меня. И теперь стоишь здесь, и в сердце — ты сам сказал — нет ничего кроме жалости. Когда-то ты говорил, что любишь меня.
— Когда-то.
— Раутос Хиванар, что за штуки ты выкопал на берегу реки?
— Механизмы. Так я думаю.
— И что в них было такого восхитительного?
— Не знаю. Я не могу понять их назначение, их функцию… но к чему об этом говорить?
— Раутос, слушай. Это всего лишь детали. Машина, какой бы она ни была, для чего бы ни предназначалась — машина сломана.
— Эски, иди спать.
И она ушла. Так закончился последний их настоящий разговор. Он помнил, как сидел, закрыв лицо руками, внешне молчаливый и неподвижный — а внутри захлебывался рыданиями. Да, она была сломана. Он знал. Ни в одной из деталей не было смысла. Что до жалости… ну, как оказалось, к себе он испытывал тоже лишь жалость.
Раутос ощутил касание клинка и, прежде чем обрушилась боль, успел улыбнуться.
Виид встал над трупом, повернул голову к Таксилиану. Миг спустя его внимание переместилось на Вздох. Она стояла на коленях, зажав в руках монеты. — Нет ответов. Нет решений. Они должны быть здесь, в них! Они закрепляют всё — всем это известно! Где же магия?
— Ты имеешь в виду — иллюзия? — Виид ухмыльнулся.
— Лучшего сорта! А теперь вода поднимается… не могу дышать…
— Не нужно было ему тебя принимать, Пернатая Ведьма. Ты же понимаешь, ведь так? Да, все они были ошибками, фрагментами жизней, которые он вобрал в себя, словно вдохнул дым и гарь — но ты была самой худшей. Странник утопил тебя — а потом ушел от твоей души. Не нужно было так делать, ведь ты была слишком могущественной, слишком опасной. Ты сожрала его треклятый глаз.
Голова ведьмы дернулась, лицо перекосила улыбка: — Кровь Старшего! За ним должок!
Виид оглянулся на духа: — Он хотел сделать то же, что некогда сделал К’рул. Но Икарий не Старший Бог. — Он опять глядел на Пернатую. — Он хотел собственных садков, способных поймать его, приковать к месту. Словно это паутина. Ловушка во времени. Ловушка в пространстве.
— Долг за мной! — визжала Пернатая Ведьма.
— Уже нет, — бросил Виид. — Он переходит к Икарию Хищнику жизней.
— Он сломан!
— Да.
— Не моя вина!
— Нет, не твоя. Да, это нечестно. Но на руках его кровь, в сердце его ужас. Кажется, всем нам придется его чем-то поддержать. Или наоборот? Но дух сейчас здесь, с нами. Икарий здесь. Пора умирать, Пернатая. Таксилиан.
— А тебе? — спросил Таксилиан.
Виид улыбнулся: — И мне тоже.
— Почему? Почему сейчас?
— Потому что Хищник оказался там, где должен быть. В нужный момент, в нужном месте. И все мы должны отойти в сторону. — Тут Виид повернулся к духу. — Дж’ан видит лишь тебя, Икарий. Гнездо готово, соки переделаны под твои… вкусы. — Он взмахнул рукой, и на глазах духа Пернатая Ведьма с Таксилианом испарились. — Не думай, что избавился от нас — мы просто внутри, старый друг. Мы пятна на твоей душе.
Дух поглядел вниз, увидел серо-зеленоватую кожу, длинные исцарапанные пальцы. Поднял руки, потрогал лицо, погладил выступающие клыки нижней челюсти. — Что я должен делать?
Но Виид пропал. Икарий остался один.
Часовой Дж’ан, Сулькит, стоял и смотрел на него. Ждал.
Икарий коснулся трона. Машина. Устройство с жилами, артериями, горькими маслами. Связующий времена делатель уверенности.
Ароматы заклубились над ним. Весь город, башня из камня и железа, дрожал.
«Я пробудился. Нет, я… возрожден».
Икарий Хищник жизней шагнул, чтобы занять свой престол.

* * *

Берег был изрезанным, он казался соответствующим этому миру — мутная темнота, спуск на пляж, сверху небо, ониксовое, лишенное звезд, но замаранное бурыми облаками — королевство за их спинами манит обещанием чистоты… Но пляж мерцал. Яни Товис спешилась и пошла вперед; сапоги увязали в блестящем песке. Протянула руку — еще не готовая смотреть за пределы береговой линии — и зачерпнула горсть. Холодный, на удивление легкий… она прищурилась…
Не обломки кораллов. Не кусочки камней.
— Кость, — сказал Йедан Дерриг, стоявший в нескольких шагах. — Видишь те палки? По большей части длинные кости. А круглые камни — это…
— Да, — бросила она. — Знаю. — Она отшвырнула костную труху.
— Там, сзади, — продолжал он, — легче. Мы слишком близки…
— Может, помолчишь?
Охваченная непокорностью, она решилась бросить взгляд — и отступила, дыхание со свистом вырвалось между зубов.
Да, море, но поднявшееся подобно стене; его волны катятся, покрывая берег пеной.
Она хмыкнула. Это была не вода. Это был… свет.
Йедан Дерриг сказал сзади: — Возвращается память. Когда они вышли из света, чистота нас ослепила. Мы думали, это благословение, но на деле это оказалось атакой. Закрыв глаза, мы позволили им осуществить предательские замыслы.
— Йедан, эта история мне известна…
— Не так.
Она подавила вздох облегчения, отворачиваясь от широкой стены падающего света, смотря на брата. — О чем ты?
— Дозор служит Берегу особым образом.
— Тогда и я должна обладать особым знанием — ты на это намекаешь, брат?
— Королева — Полутьма, потому что иной она быть не может. Она держит край уходящей ночи. Она — первая защитница против легионов света, готовых разрушить саму тьму. Но мы об этом не просили. Мать Тьма явила снисхождение и, чтобы ознаменовать акт уступки, Полутьма возрождает грань.
— Снова и снова.
Борода Йедана дернулась, челюсти крепко сжались. Лицо его было покрыто кровью. Он покачал головой.
— Ничто не бывает вечным, сестра.
— Неужели мы были такими неискушенными, Йедан? Тогда, в первый раз? Неужели мы были суеверными, невежественными?
Он поднял брови.
Она указала рукой на кипящее Королевство: — Это истинная граница Тюрллана. Ничто иное. Первый Берег — берег между Тьмой и Светом. Мы думали, что родились на берегу — вот здесь — но это не может быть правдой! Берег разрушает — неужели ты не чувствуешь? Откуда бы взяться всем этим костям?
— Да, никакой не дар, — ответил Йедан. — Погляди в воду, сестра. Вглядись в глубину.
Ей не хотелось. Она уже кое-что увидела. — Они не могут тонуть… пусть выглядит так, словно они…
— Ошибаешься. Скажи, почему Лиосан так мало? Почему сила света так слаба во всех иных мирах?
— Иначе мы погибли бы… вообще жизни бы не было!
Он пожал плечами: — У меня нет ответа, сестра. Но думаю, что Мать Тьма и Отец Свет, связав себя узами, связали и свои судьбы. Когда она отвернулась, отвернулся и он. Не было другого выбора — они стали переплетенными силами, совершенными взаимными отражениями. Отец Свет покинул детей своих, они стали потерянным народом — и потерянными они остаются.
Она дрожала. Видения Йедана чудовищны! — Не может быть. Тисте Анди не попали в ловушку, они ушли.
— Нашли путь наружу, да.
— Как?
Он склонил голову к плечу: — Мы, разумеется.
— Что ты говоришь?
— В Полутьме рождена Тень.
— Мне ничего такого не рассказывали! Не верю! Ты говоришь чепуху, Йедан. Тень была бастардом Тьмы и Света, не покорным никому…
— Полутьма, Тень — это все, что нам известно. Она повсюду.
— Но она была уничтожена!
— Нет, лишь разбита. Погляди на пляж. Кости — они остались от Трясов. На нас наседали с обеих сторон — у нас не было шансов, чудо, что кто-то выжил. Тень прежде всего была расшатана легионами Анди и Лиосан. Чистота не терпит несовершенства. В глазах чистых она становится извращением.
Яни трясла головой. — Тень была Королевством Эдур, как она связана с нами, трясами?
Йедан улыбнулся — она не помнила, чтобы он когда-либо улыбался, так что была потрясена. — Наше ублюдочное отродье.
Она опустилась на колени, на одеяло искрошенных костей. Она слышала море, слышала биение волн — но за этими звуками слышала потоп обреченных голосов в глубине. «Он отвернулся, как и она. Но у детей не оказалось пути наружу. Мы стояли здесь против них. Мы стояли и умирали, защищая свои владения». — Наша кровь королевская, — шепнула она.
Брат оказался рядом, он положил ей руку на плечо. — Скар Бандарис, последний принц Эдур. Полагаю, тогда уже король. Он увидел в нас грехи не отца, но матери. Он оставил нас, забрав с собой всех Эдур. Велел держаться, обеспечить его уход. Сказал, это все, чего мы заслуживаем, ибо мы дети матери, и не она ли оказалась соблазнительницей, и не отец ли оказался соблазненным? — Брат чуть помолчал, потом хмыкнул. — Я гадаю: шли ли последние выжившие вслед за ним, желая отомстить, или им просто некуда больше было идти? Ведь тогда Тень стала полем битвы всех Старших сил, не только Тисте — ее рвали на части, кровавые силы делили каждую пядь, каждый кусок — как это называется? Ах да, садки. Каждый мир стал островом, затерянным в океане хаоса.
Глаза ее горели, но ни одна слезинка не катилась по щекам. — Мы не смогли бы выдержать тобою описанной атаки. Ты назвал чудом наше выживание, но я только теперь поняла смысл этого слова.
Йедан отозвался: — Дозорные командовали легионами, мы держались, пока нам не приказали отступать. Говорится, что нас осталась горстка, но это были отборные офицеры. Они были Дозором. Дорога была открыта, мы шли свободно.
— Причиной был Слепой Галлан.
— Да.
— Потому что, — она подняла взгляд, — ему велели нас спасти.
— Галлан был поэтом…
— А также Сенешалем Двора Магов в Харкенасе.
Он «пережевал» ее слова, отвел взгляд, поглядел на беспокойную стену света и бесконечное кружение силуэтов в глубине, на искаженные в беззвучных воплях лица — целая цивилизация в капкане вечной муки. Яни не увидела на его лице никаких эмоций. — Имел, значит, великую силу.
— Да.
— Была гражданская война. Кто мог ему приказывать?
— Наделенный кровью Тиам принц Харкенаса.
Она видела: глаза его медленно расширяются. И все же он продолжал смотреть на стену. — Почему же, — спросил он, — принц Анди решил нам помочь?
Она покачала головой: — Говорится, он вышел на Первый Берег в ужасных ранах, в пелене крови. Говорится, он поглядел на Трясов, на то, сколь мало нас осталось, на окружающее опустошение — гибель лесов, обугленные остатки домов. Он держал в руке сломанный меч, меч Хастов, и меч выпал из руки его. Он оставил его здесь.
— И всё? Откуда же ты знаешь, что он приказывал Галлану?
— Когда Галлан явился, он сказал Полутьме — тогда он уже вырвал себе глаза и шел, держась за руку женщины Анди, она провела его через разоренный лес — он пришел как умирающий от лихорадки, но голос его был ясным и чистым как музыка. Он сказал ей так:

Горя больше нет во Тьме
взлетело горе к небесам
оставив мир во прахе неудач
отыщет вскоре новые миры
как подобает горю.
Мне приказало горе, крылья распахнув:
для уцелевших проложи дорогу
и пусть бредут тропой тоски
под грузом памяти сгибаясь
пусть видят падший день
рождения миров бескрайних
в которых горе поджидает нас
таясь во тьме души.

Она выскользнула из-под тяжелой руки, встала, стряхнув с колен костяную пыль. — И спросили его, что такое Крылатое Горе? И сказал Галлан: «Есть лишь один, дерзающий приказывать мне. Один, способный не зарыдать, вместив в душе тоску народа, тоску целого королевства. Его зовут Сильхас Руин».
Йедан осматривал пляж. — Что стало с мечом?
Она вздрогнула, взяла себя в руки. Ну почему брат все еще способен ее удивлять? — Женщина, что была с Галланом, взяла его и выбросила в море.
Голова его резко повернулась. — И почему бы она так поступила?
Яни Товис подняла руки: — Она не объяснила.
Йедан снова поглядел на грозную стену, словно пытаясь пронзить взором глубины, отыскать проклятый меч.
— Всего лишь сломанное оружие…
— Меч Хастов, ты сама сказала.
— Я не знаю, что это должно означать.
Он поморщился. — Меч должен уже исцелиться. — Йедан пошел вдоль берега, глядя на бледный пляж. — Свет должен был отвергнуть его, выбросить.
Она следила за ним взглядом. «Исцелиться?» — Йедан!
— Да? — оглянулся он.
— Мы не можем жить здесь.
— Разумеется, не можем.
— Но в Харкенасе что-то происходит — я не знаю, сможем ли мы вернуться и туда.
— Когда она полностью вернется, — сказал, отворачиваясь, Йедан, — давление должно стать слабее.
— Она? Кто?
— Не тупи, сестра. Мать Тьма. Кто еще является словно кулак по головам? — Он снова побрел, обыскивая Первый Берег.

* * *

— Эрастрас, — прошептал она, — что ты теперь будешь делать?
Ливень скривился ведьме: — Ты даже не слушаешь?
Олар Этиль встала, подобрала гнилой плащ, сшитый из мехов и чешуйчатых шкур: — Что за дивный ковер, что за буйство роскоши, какие сочные краски!
Похоже, заплесневелый орешек ее мозгов наконец треснул. — Я говорю, следы повозки свежие, едва ли день прошел.
Олар Этиль подняла руку, словно приветствуя кого-то за окоемом. Когтистый палец чертил узоры в воздухе. — Идите по кругу, друзья мои, да помедленнее. Подождите, пока он не пройдет сквозь, вовне и наружу. Нет смысла в столкновении воли, ведь ваша воля не имеет цели. Что за сложный план! Неважно. Если кто и должен дрожать, то не я. Ха!
— Громадная повозка, — продолжал Ливень. — Перегруженная. Но что самое интересное, следы просто начинаются — ниоткуда — и погляди, какие глубокие они вначале. Чертова повозка словно с неба шлепнулась. Вместе с лошадями. Неужели тебе не любопытно?
— А? Скоро, да, достаточно скоро. — Она уронила руку, потом ткнула в него тем же пальцем. — Первый храм стал грудой хлама. Осажден десять лет назад, ныне остается выжженная шелуха. Никто не получил пощады. Матроны умирают неделями — знаешь ли, убивать их нелегкое дело. Надо идти, искать другую.
Зарычав, Ливень сел на кобылу и натянул поводья. — Быстро бегаешь, ведьма? Нет? Тем хуже. — Он пнул лошадь, заставив скакать по извилистому следу повозки. Пусть трясет костями, пусть превратится в пыль позади него. Вот лучшее утешение всем обидам. Или пусть стоит где стояла и смотрит на все горизонты по очереди и болтает и скулит и что угодно. Как будто небо кому-то отвечает.
Повозка. Люди. Живые люди. Вот что ему нужно. Вернуться к здравому рассудку — погодите, она же упала с неба, верно? Что тут здравого. — Ладно, — шепнул он, — они хотя бы живые.

* * *

Сендалат не успела сойти с моста, потеряв сознание. Вифал с руганью склонился, поднял ее голову, положил себе на колени. Из ее носа, ушей и даже уголков глаз текла кровь. Губы блестели, словно намазанные.
Трое нахтов — как их зовут в этом мире? — пропали. Сбежали, решил он, от того, что напало на его жену. Сам он ничего не чувствует. Мир заброшен, лишен жизни, до хорошей воды, наверное, лиги шагать — ох, как же ему хочется подхватить ее и уплыть от здешнего безумия на всех парусах.
Но теперь его жена, похоже, умирает.
Багровая пена показалась в углах губ, когда она что-то забормотала — он нагнулся — да, слова, беседа. Вифал распрямил спину, фыркнул. Посчитав, что он спит, она начинает повторять те же самые строчки. Словно это молитва, начало молитвы. «Что сломано, того не исправишь. Ты сломал нас, но дело еще не закончено. Смотри, что ты натворил».
В ее тоне есть какая-то жалоба, но столь бесстрастная, что режет не хуже кинжала. Жалоба, да, пронизанная ледяной ненавистью, содержащая желвак льда. Сложно, запутанно — или он просто всё вообразил. На деле все может быть глупостью, как детская песенка сломанной кукле, голова болтается под невероятным гулом, тупые глазки ниже носа, рот похож на рану на лбу…
Вифал одернул себя. Старые воспоминания могут быть запахами, вкусом или отрывками образов, но вряд ли всем сразу (по крайней мере, насколько он может судить по опыту). В черепе его полная неразбериха, все так плотно спрессовано, что сломана мебель, можно извлечь лишь куски, лишенные смысла… Боги, как он устал. И вот она провела его по всей дороге, только чтобы умереть в объятиях и бросить у ворот мертвого города.
— … смотри, что ты натворил…
Дыхание ее стало тверже. Кровь уже не капает… — он вытер ей рот грязной ладонью. Она резко вздохнула. Он склонился ближе: — Сенд? Ты слышишь?
— Милое изголовье… но вот запах…
— Ты не умираешь?
— Уже нет, — сказала она, открывая глаза — только чтобы застонать и закрыть снова. — Ох, как плохо.
— Я принесу воды из той реки…
— Да, неси.
Он сдвинул ее голову и положил на дорогу. — Рад, что все кончилось, Сенд. Да, кстати: что кончилось?
Она вздохнула: — Мать Тьма… она вернулась в Харкенас.
— О, вот это славно.
Спускаясь по замусоренному берегу — бурдюки болтаются на плече — Вифал позволил себе свирепую гримасу. — О, привет, Мать Тьма. Рад что показалась. Ты и все вы, боги и богини. Вернулись еще раз поиграть миллионами жизней, так вас. Ну, у меня есть один совет, да уж. Чтобы вы потерялись. Видите ли, будет лучше, если мы не станем сваливать на вас свои мерзости. Поняла, Мать Тьма? — Он присел у края черной воды, опустил первый бурдюк, прислушался к бульканью. — А насчет моей жены… разве она не настрадалась достаточно?
И голос заполнил его голову: — ДА.
Река бежала мимо, бежали пузырьки из погруженного в воду меха, пока в нем не осталось воздуха. Но Вифал всё держал его, словно топил искалеченного пса. Он не был уверен, что сможет сделать хоть движение.

* * *

Опустившаяся темнота сломала мерзлые кости и плоть по всей долине, вылилась за северный гребень, поглощая последние искры от горящих груд, бывших недавно баргастскими фургонами.
Обширное поле брани блестело и сверкало; трупы людей, остовы лошадей съеживались, теряя последние капли влаги; земля шла пузырями, выбрасывая глиняные ребра, на которых подскакивали тела. Железо скрежетало о кости мертвецов.
Небо лишилось всякого света, но падавшие вниз хлопья сажи были видимы, словно в каждом горела искра. Давление прижимало всё к почве, пока кони, одетые в доспехи мужчины и женщины не стали плоскими бесформенными лепешками. Оружие вдруг начало взрываться, разбрасывая добела раскаленные осколки.
Бока холма стонали, содрогаясь — нечто закружилось в середине долины — тьма столь глубокая, что казалась вещественной.
Холм развалился надвое, издав громоподобный треск. Сам воздух как бы лопнул.
Из удушливого разрыва показалась фигура: сначала один сапог, потом второй сокрушил высохшую плоть, кости и кожу. Шаги были тяжелыми как камни.
Тьма волновалась, пульсировала. Фигура замерла, подняла облаченную в перчатку левую руку.
Черноту прорезала молния, загрохотали тысячи барабанов. Воздух завыл, тьма потекла вниз. Сухая шелуха, останки живых недавно бойцов, взлетела, словно возрождаясь, чтобы покинуть землю и подобно осенним листьям уйти в небо.
Ревущий вихрь, рваные знамена тьмы — они извиваются, складываются, сходятся воронкой. Холодный воздух прорвался потопом из разрушенной дамбы, превращая тела в прах, дико взвившийся по следу ветра.
Громовые сотрясения сорвали склоны с холмов, обнажая грубые скалы; валуны катились, давя остатки плоти. А тьма все струилась вниз, соединяясь, становясь продолговатым слитком в вытянутой руке пришельца.
Последний треск, громкий, словно сломан хребет дракона — и настала тишина.
Меч, источающий тьму, капающий морозом.
Сверху солнце пылает в полуденном небе.
Он не спеша осмотрел землю (сухие куски кожи и плоти начали сыпаться с небес), сделал шаг. Согнулся, подобрав чьи-то потертые ножны.
Вложил меч.
Знойный ветер несся по долине, поднимая фонтаны пара.
Он стоял, изучая открывающуюся сцену.
— Ах, любовь моя. Прости.
Он пошел, сокрушая сапогами мертвых.
Вернувшийся в мир.
Драконус.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
По тропе проторенной

Когда отбудешь наказание
найди меня
когда все судьи в мантиях из камня
отвернутся
ищи ручей за домиками в поле
за нитью жемчугов
за складками холмов священных
между вязов
где звери с птицами убежище находят
найди меня
я угнездился в травах, по которым
не ступали
ни рыцари угрюмые, ни братья королей
не порван корешок единый
от звона горестной струны певца
ищи лишь то, что даром отдается
найди меня
когда зимы закончен мрачный срок
рви сколько хочешь
мои цветы
их краски яркие ждут именно тебя
и никого другого.

«Найди меня», Рыбак

Глава 19

Бежал стремглав
я от незримого врага
отставших крики жуткие
звенели за спиной
мы вздохи собирали
чтобы сделать песню
последние шаги пусть превратятся в танец!
Перед полетом копий
перед проблеском мечей
мы с факелами побежим
расписывая ночь
пустыми оправданиями
хохот на краю
резня в загоне
бедные, хромые
сложите руки, поднимая к небесам!
Никто не видит жуть
страданий и потерь
никто не прикоснется
кончиками пальцев
к спокойным лицам под ногами
не погладит грустных щек
дай нам бежать, безумно веселясь
незримый враг
уж близко
сзади он и впереди
но нет готовых покориться
вестнику разлуки
пока мы можем резво нарезать
за кругом круг
врага смущая судьбы
эй, хитрые убийцы, вот он я!

«Незримый враг», Эфлит Тарн

Килмандарос осторожно, двигаясь словно дубиной ударенная, вставала с земли. Склонилась на сторону, сплюнув алую мокроту, и подняла голову. Эрастрас лежал, скорчившись, в мертвой траве; он был неподвижен, как мертворожденный теленок. Рядом стоял Сечул Лат, крепко сжимая грудь руками. Лицо его стало совсем белым.
Богиня снова сплюнула. — Он.
— Призыв, превзошедший всякое ожидание, — сказал Сечул. — Странно, Эрастрас не кажется довольным своей внезапной мощью.
Килмандарос выпрямила спину и пошатнулась. — Может быть нежным, когда захочет, — бросила она раздраженно. — Но решил дать нам знать.
— Не только нам, — возразил Сечул. — Он был не столько груб, сколько неосторожен.
— Как думаешь, это гнев?
Сечул потер лицо руками. — Когда в последний раз в Драконусе проснулся гнев, Мама, ничего не осталось прежним. Ничего. — Он в сомнении покачал головой. — Не гнев, пока нет. Просто хотел, чтобы все узнали. Хотел заставить нас кувыркаться.
Килмандарос хмыкнула: — Грубый ублюдок.
Они стояли в конце длинного ряда вкопанных камней, выходящего в просторный круг. Десятки камней меньшего размера вились спиралью, приводя к низкому черному алтарю в середине площади. Разумеется, в реальном мире от всего этого мало что осталось. Несколько поваленных менгиров, кочки и корни, примятые бродячими бхедринами. Эрастрас притащил их еще ближе к месту, в котором растворяется, путается само время. Здесь оно осаждено хаосом, сражается с угрозами забвения; даже почва под ногами кажется пористой, готовой провалиться под их весом.
Строители святилища давно пропали. Но резонанс остался, кожу щипало. От этого зуда не избавишься, почесавшись. Ощущение заставило ее злиться еще сильнее. Сверкнув глазами на Эрастраса, он сказала: — Оправится? Или придется его тащить за ногу?
— Приятная перспектива, — согласился Сечул. — Но он уже приходит в себя. После шока разум работает быстрее всего. — Он подошел к лежащему Страннику. — Хватит, Эрастрас. Вставай. Перед нами незавершенная задача, и действовать нужно немедленно.
— Она взяла глаз, — прохрипела лежащая в траве фигура. — С глазом я смог бы видеть…
— Лишь то, чего желаешь видеть, — закончил Сечул. — Но словами ничего не исправишь. Пути назад нет. Мы не узнаем, чего желает Драконус, пока он сам не покажет — или, Бездна избавь, не найдет нас. — Сечул пожал плечами. — Он бросил перчатку…
Эрастрас фыркнул: — Перчатку? Это, Сетч, был кулак…
— Ударь в ответ, — бросил Сечул.
Килмандарос засмеялась: — Ну разве я его плохо учила?
Странник расправил ноги, сел. Уныло поглядел на алтарный камень. — Нельзя просто игнорировать его и всё, что повлечет его приход. Он свободен. Меч Драгнипур сломан — другого пути наружу не было. Если меч сломан, значит…
— Рейк мертв, — сказала Килмандарос.
Наступило молчание. Богиня видела на лицах мужчин каскад сменяющих друг друга эмоций — они осмысляли нежданный факт смерти Аномандера Рейка. Неверие, отрицание, удивление, удовольствие, радость. А потом — страх. — Да, — сказала она. — Великие перемены, ужасные перемены.
— Но, — поднял голову Эрастрас, — как такое возможно? Кто мог совершить подобное? Вернулся Оссерк… нет, я бы почувствовал. — Он встал на ноги. — Что-то пошло не так. Чую.
Сечул повернулся к нему: — Владыка Оплотов, покажи нам свое мастерство. Ты должен посмотреть на свои руки, на их силу.
— Слушай моего сына, — сказала Килмандарос. — Узри истину Оплотов, Эрастрас. Мы должны знать положение вещей. Кто сразил его? Почему? И как сломали меч?
— Какая ирония, — сказал, кисло улыбаясь, Сечул Лат. — Устранение Аномандера Рейка словно повалило ворота — перед нами вдруг простерлась прямая и чистая дорога. Но Драконус тут же шагнул в брешь. Такой же опасный, как Аномандер, но гораздо более жестокий, близкий к хаосу. Думаю, его приход предвещает грядущее безумие. Прищурь же единственный глаз, Эрастрас, и скажи, что разглядел впереди что-то, кроме разрушения.
Но Странник качал головой: — Я могу сказать, кто сломал Драгнипур. Это мог сделать лишь Полководец.
Килмандарос задохнулась: — Бруд? Да, вижу. Его оружие, ничто иное. Но это еще более всё запутывает. Рейк не стал бы добровольно отдавать меч даже Каладану Бруду. — Она оглядела остальных. — Все согласны, что Сын Тьмы мертв? Но убийца не забрал Драгнипур. Может ли быть, что его убил Полководец?
Сечул Лат фыркнул: — Столетия спекуляций — кто из них опаснее? Мы нашли ответ? Какая нелепость — можем ли мы вообразить причину, разделившую этих двоих? Разрушившую долгую историю их связей?
— Может, причиной был сам Драгнипур…
Килмандарос буркнула: — Думай разумно, Эрастрас. Бруд не мог не знать, что разрушение меча освободит Драконуса и тысячу прочих властителей, — тут ее руки сжались в кулаки, — и Элайнтов. Он не стал бы этого делать, даже получи возможность. Ничто не могло настолько ослабить старинный союз, ведь это был не просто союз. Это была дружба. — Она тяжело вздохнула, опустив глаза. — Мы дрались, да, но даже я… нет, я не стала бы убивать Аномандера Рейка. Не смогла бы. Его существование… имело цель. На него можно было положиться, если вы нуждались в лезвии справедливого суда. — Она закрыла лицо руками. — Думаю, мир потерял один из самых ярких оттенков.
— Вряд ли, — сказал Сечул. — Драконус вернулся. Но послушайте нас. Мы кружим и кружим у страшной ямы истины. Эрастрас, ты будешь стоять как испуганный заяц? Тебе не пришло в голову, что у Владыки Колоды Драконов сейчас кровь идет из ушей? Бей быстро, друг — он не сможет тебе помешать. Да, заставь его устрашиться, внуши, что мы всё запланировали, мы помогли Консорту бежать из Драгнипура.
Килмандарос широко раскрыла глаз, смотря на сына.
Эрастрас медленно кивнул: — Да, некий обман. К счастью, скромный. Подождите…
— Я остаюсь здесь, — заявила Килмандарос. Увидела удивление на лице Странника и подняла кулаки: — Существует угроза, что рядом с Элайнтом я потеряю контроль над собой. Вы ведь не ждете, что я присоединюсь к вашему переходу через последние врата? Нет, оставьте меня здесь. Вернетесь, всё сделав.
Эрастрас оглянулся на торчащие к небу камни святилища. — Не думаю, что это место тебе нравится.
— Ткань тонка. Мое присутствие сильнее рвет ее — это забавно.
— Откуда такая ненависть к людям, Килмандарос?
Брови ее взлетели: — Эрастрас, что ты? Кто среди всех рас охотнее предъявляет право на суд? На осуждение всего и вся? Кто верит, будто такое право принадлежит им, им одним? Дровосек углубляется в лес, там его ловит и съедает полосатый кот — и что говорят его приятели? «Кот злобен и должен быть наказан. Кот ответит за преступление, он и его сородичи должны ответить перед нашей ненавистью». Вскоре в лесу не остается котов. И люди видят в этом справедливость. Правосудие. Будь возможность, Эрастрас, я собрала бы людей со всего мира и подарила им правосудие. Оно у меня в кулаках, ты же знаешь.
Эрастрас коснулся пустой глазницы, слабо улыбнулся: — Хороший ответ, Килмандарос. — Затем он посмотрел на Сечула. — Вооружись, друг. Оплоты стали дикими.
— Какой ты отыщешь первым?
— Тот, что под джагутским камнем, разумеется.
Она наблюдала, как темнота проглатывает их. После ухода Странника эфемерная хрупкость древнего храма постепенно растворилась, обнажив убогие руины. Бугры поваленных, разбитых камней, трещины и зазубрины — все изображения стерты. Она подошла к алтарному камню. Его раскололи надвое зубилами. Тяжелое дыхание, вздувшиеся мышцы, пот, упорная решимость осквернить это место.
Она знает все насчет осквернения. Это же ее хобби, навязчивое стремление, снова и снова манящее с бездумной силой магнита.
Несколько тысяч лет назад люди собрались, чтобы построить святилище. Кто-то достиг статуса тирана, научился угрожать жизни и душе, сумел подчинить сотни людей своей воле. Вырубать громадные глыбы, перетаскивать, ставить вертикально, словно треклятые члены. И кто из слуг по-настоящему верил в заявления тирана? Глас богов небесных, стонущие в земле чудища, влекущие перемены времен года крылатые кони, мифология идентичности — все эти обманы, все эти иллюзии. Люди древности были не большими дураками, чем нынешние. Невежество никогда не считалось приятным состоянием.
Итак, они построили храм — рабочие бригады, ясноглазые циники, посвятившие труд богам. Но не боги стяжали славу, а мерзкий тиран, желавший показать силу, соорудить символ вечной власти. Килмандарос понимала общую ярость, разрушившую это место. Каждый тиран достигает одного и того же обрыва, то ли старея и теряя хватку, то ли видя суету наследников, не умеющих прятать голодный блеск в глазах. Обрыв — смерть, и с ней падает во прах вся слава. Даже камень не выстоит под гневом смертных, особенно когда они чувствуют безнаказанность.
Природа равнодушна к храмам, к святым местам. Они не выдерживают грызущих ветров, всё растворяющих дождей. Природа разрушает святилища так же бессердечно, как дворцы и стены городов, убогие хижины и величественные акведуки. Но вырежи лицо на камне, и кто-то раздробит его гораздо быстрее размеренной естественной эрозии.
Она понимала такое побуждение, жгучую жажду отвергать монументальные достижения, выбиты они в камне или облачены в поэтические одеяния. Сила имеет тысячи ликов, но вам придется долго и трудно искать среди них хоть один прекрасный лик. Нет, все они уродливы, и если силе удается создать что-то чудесное… что же, тем сильнее страдания обманутых творцов.
— На одну душу, сметающую пыль, — сказал голос за ее спиной, — находится тысяча, рассеивающих пыль полными горстями.
Килмандарос не повернула голову, но все же оскалила зубы: — Мне уже не терпится.
— Тут давно не было дождей. Я выследил тебя по утренним туманам, по сырому дыханию зверей. — Маэл подошел, вставая перед ней, и устремил взор на оскверненный камень. — Вижу, не твоих рук дело. Чувствуешь себя обманутой?
— Презираю обманы.
— И потому все творения смертных будут сокрушены твоим кулаком. Да, такова участь всех дураков.
— Ты не знаешь, куда они ушли, Маэл?
Бог вздохнул: — Оплоты уже не прежние. Как ты думаешь, они могут не вернуться?
— Эрастрас их владыка…
— Был владыкой. Оплоты не видели владыки десятки тысяч лет, Килмандарос. А знаешь, это ты вынудила Странника уйти из Оплотов. Он страшился, что ты придешь, чтобы уничтожить его и его драгоценные создания.
— Он был прав. Я приходила.
— Видишь, как всё оборачивается. Его призыв не имел власти ни над кем из нас — ты сама должна была понять.
— Не имеет значения…
— Потому что обмануть его — часть твоих планов. А теперь Костяшки идет с ним рядом. Или, точнее, на шаг позади. Скоро ли сверкнет нож?
— Мой сын понимает в искусстве утонченности.
— Это не искусство, Килмандарос, это всего лишь одна из тактик достижения желаемого. Лучшая утонченность — когда никто даже не замечает твоих действий. Способен ли на это Сечул Лат?
— А ты? — бросила она.
Маэл улыбнулся: — Мне знакомы очень немногие, способные на такое. Один — смертный, лучший мой друг. Второй не был смертным, но сейчас он мертв. Ну и, разумеется, есть Драконус.
Она уставилась на него сверкающими глазами: — Он? Ты с ума сошел?!
Маэл пожал плечами: — Попробуй подумать. Драконусу нужно было кое-что сделать. Кажется, он сумел. Не пошевелив рукой. Так, что никто не заметил его воздействия. Лишь один муж сумел его победить. Лишь один муж смог владеть Драгнипуром и не склониться перед ним. Лишь один мог обеспечить уничтожение своего оружия, не постояв за ценой. Лишь один мог заставить Мать Тьму выйти из заточения. Лишь один мог встать лицом к лицу с хаосом и не дрогнуть.
Ее вздох походил на рычание. — И теперь этот муж мертв.
— А Драконус шагает свободно. Драконус сломал проклятие Каллора. Он держит Тьму в клинке истребления. Уже не скованный, уже не беглец, уже не жертва ужасной ошибки суждения, которой был Драгнипур.
— Всё его рук дело? Не верю, Маэл.
— Я именно об этом, Килмандарос. Об утонченности. Узнаем ли мы когда-нибудь, что всё свершено руками Консорта? Вряд ли.
— Только если он сам признается.
— Но кто бы не похвастался?
— Ненавижу твои слова, Маэл. Они грызут не хуже любимых твои волн.
— Все мы уязвимы, Килмандарос. Не думаю, что Драконус намерен построить маленькую ферму в горной долине и провести остаток дней, мастеря свистки, пока птицы вьют гнезда в его волосах. Он знает: мы здесь. Он знает: мы что-то задумали. Он или уже все разгадал — а значит, будет нас искать — или как раз сейчас начинает выведывать сущность наших дерзких планов.
— Кто убил Аномандера Рейка?
— Дессембрэ, носитель меча, выкованного руками Рейка.
Она была потрясена. Мысли бешено закружились. — Мщение?
— Именно.
— Это оружие всегда меня пугало, — призналась она. — Не могу понять, почему он отказался от него.
— Неужели? Держащая меч рука должна быть чиста в желаниях. Килмандарос, Рейк отдал его брату, потому что сердце его уже было надорвано, тогда как Андарист … ну, все мы знаем эту историю.
Смысл сказанного Маэлом не сразу дошел до Килмандарос. Она заметила, что дрожит. — Андарист, — шепнула она. — Он… он… — Но она не нашла слов, чтобы описать свои чувства. Руки снова поднялись, закрывая лицо. — Он ушел, — сказала она с рыданием. — Аномандер Рейк ушел!
Маэл сказал вдруг ставшим суровым тоном: — Оставь Дессембрэ. Он такая же жертва, как и все прочие. Хуже того, его обманули, использовали, и страдания его неизмеримы.
Она качала головой. Мышцы лица напряглись. — Я не думаю о Дессембрэ.
— Килмандарос, слушай внимательно. Мои мысли о Драконусе… эти рассуждения о его возможной виновности — лишь догадки. Спекуляции и только. Если будешь искать схватки с Драконусом, искать мести — погибнешь. Вполне возможно, без толку, ведь Драконус может оказаться невиновным.
— Ты сам не веришь.
— Я лишь напоминаю об угрозе всем нам. Долго ли он был заперт в Драгнипуре? Как это на него повлияло? На его разум? Здоров ли он? Вот еще мысль, обдумай и ее. Стал бы Рейк добровольно освобождать безумного Драконуса? Показывал ли он склонность к безрассудным поступкам? Хоть раз?
Глаза ее сузились. — У него была цель.
Улыбка Маэла была сухой. — Даже зная об его смерти, мы все еще верим в него. Необычайно, правда?
— Мать Тьма…
— Уже не отворачивается. А где тьма, там и…
— Свет! Боги подлые, Маэл. Что он готовит нам?
— Думаю, это последний расчет. Конец всех глупых игр. Он как бы запер нас в комнате, и никто не выйдет, не уладив всех проблем. Навсегда.
— Ублюдок!
— Твое горе оказалось каким-то слишком кратким, Килмандарос.
— Потому что твои слова звучат истиной. Да! Рейк мог замышлять именно это, не так ли?
— Иначе он не позволил бы себя убить, удалить со сцены. Он не только покончил с упрямой несговорчивостью Матери Тьмы — он двигает нашими руками. Все мы зашевелились, Старшие и дети, смертные и бессмертные.
— И ради чего? — вопросила она. — Больше крови? Целый клятый океан крови?
— Нет, если можно обойтись. Ради чего, спрашиваешь ты. Я думаю так: он хочет, чтобы мы заключили сделку с Увечным Богом.
— Этой жалкой тварью? Ты шутишь, Маэл.
— Рана гниет все сильнее, зараза растекается. Сила чуждого бога — проклятие. Нужно решить с ним, прежде чем браться за другие дела. Иначе мы потеряем дар К’рула навеки.
— У Эрастраса другие идеи.
— Как и у тебя, и у Сетча. Олар Этили. Ардаты.
— Думаю, и у Драконуса.
— Мы не можем знать, разговаривали ли Рейк и Драконус, заключили ли соглашение внутри Драгнипура. «Я освобожу тебя, Драконус, если…»
— Они не могли разговаривать, — прервала его Килмандарос. — Ведь Рейк убит Мщением, ты сам сказал.
Маэл подошел к одному из блоков алтаря, уселся. — Ах, да. Тут есть о чем рассказать. Кроме всего прочего. Скажи, Килмандарос, какой Оплот избрал Эрастрас?
Она моргнула. — Ну, самый очевидный. Смерть.
— Тогда начну с одной любопытной детали — я желаю, чтобы ты обдумала вытекающие из нее… осложнения. — Он поднял голову. Что-то блеснуло в глазах. — До встречи с Дессембре Рейк встретил Худа. Встретил и убил. Драгнипуром.
Она выпучила глаза.
Маэл продолжал: — Насколько я знаю, за ними следили еще два бога.
— Кто? — прохрипела она.
— Темный Трон и Котиллион.
Ох, как ей захотелось, чтобы рядом был высокий, солидный камень — под рукой — горделивый монумент обмана — вот здесь, у конца кулака, вылетающего в путь яростного разрушения!
— Эти!
Маэл отступил, наблюдая за взмахами ее рук; смотрел, как она нападает на один менгир за другим, разбивая в порошок. Он почесывал щетину на подбородке. «О, ты поистине умна, Килмандарос. Удары идут куда следует, не так ли?
Куда следует».
Он ждал, пока она обдумает последствия. Не всегда требуется утонченность…

* * *

Страдания можно перетерпеть. Когда кровь чиста, избавлена от неправедности. Брайдерал не похожа на остальных, не такая как Рутт, подозрительная Баделле и привязанный к ней Седдик. Одна она обладает наследием Инквизиторов, сияющим прямо под почти прозрачной кожей. Лишь Баделле догадывается об истине. «Я дитя Казниторов. Я здесь, чтобы завершить их работу».
Она наконец заметила родичей на следе и гадала, почему они попросту не выйдут к Чел Манагел, забирая последний ничтожные жизни.
«Хочу домой. Назад в Эстобансе. Прошу, придите и заберите меня, пока не поздно».
Страдания можно перетерпеть. Но даже ее нелюдская плоть не выдерживает. Каждое утро она смотрит на переживших ночь и дрожит от неверия. Видит, как они тащат трупы, обгладывают косточки и расщепляют их в поисках сочного мозга.
«Дети быстро привыкают к необходимости. Они делают нормальным любой мир. Осторожнее, дочь, с этими людишками. Ради выживания они сделают что угодно».
Она смотрит на мир Рутта и понимает истину слов отца. Уложив Хельд на сгиб локтя, он созывает сильнейших, осматривает вялые мешки из человеческой кожи, на которые они теперь ловят Осколки, когда стайка опускается рядом с ребристой Змеей. Эти подобия тел без костей и мяса, подброшенные в воздух на пути саранчи, притягивают тварей словно огонь мотыльков; когда кишащий насекомыми мешок падает на землю, дети сбегаются, горстями кидая саранчу во рты. Рутт нашел способ повернуть ход войны, поохотиться на охотников стеклянной пустоши.
Его последователи стали суровыми. Одни углы, пустые глаза. Стихи Баделле звучат зло и дико. Заброшенность отточила кромки углов; солнце, жара и хрустальные горизонты выковали ужасное оружие. Брайдерал хотелось закричать своим родичам, идущим там, в туманном мареве позади. Предупредить их. Она хотела сказать: «Поспешите! Видите, кто выживает? Скорее! Будет слишком поздно!»
Но она не решалась ускользнуть — даже темные ночи озаряются нефритовыми копьями. Они найдут. Баделле постаралась, чтобы за ней следили. Баделле знает.
«Она должна умереть. Я должна ее убить. Будет легко. Я гораздо сильнее их. Смогу сломать ей шею. Высвободить Святой Голос, в первый раз, и призвать родичей на помощь, если Рутт и Седдик и остальные нападут. Я смогу покончить со всем».
Но Инквизиторы держат дистанцию. У них должны быть на то причины. Любой безрассудный поступок Брайдерал может разрушить всё. Итак, нужно терпение.
Ссутулившись под рваным тряпьем (она постоянно старалась подражать позам людей, пленников физического несовершенства) Брайдерал следила, как Рутт выходит, вставая во главе змеи. Пляшущий язычок, могла бы сказать Баделле, а потом открыть рот и всосать мух, скушав с видимым удовольствием.
Поджидающий их город казался нереальным. Каждая мерцающая линия, каждый угол словно щипали глаза Брайдерал — она едва осмеливалась смотреть в том направлении, таким сильным было чувство неправильности. Это развалины? Издали так не кажется. Там нет жизни? Так должно быть. Нет ни ферм, ни деревьев, ни рек. Небо над головами чистое, без дыма и копоти. Откуда же рождаются страх и ужас?
Люди чувствуют не так, как она. Они смотрят на далекие башни, на открытые лица домов, словно идут к новой муке — алмазы и рубины, камни и осколки — она замечает в глазах оценивающий блеск. Они словно молча спрашивают: он на нас нападет? Его можно съесть? Он важнее нас? Есть ли что-то важнее нашей жажды?
Брайдерал подташнивало. Она следила, как Рутт все ближе подходит к невысокой насыпи — дороге, окружающей город без стен.
«Он решился. Мы входим. И я ничего не смогу сделать».

* * *

— Причастна, — шепнула Баделле. — Я всегда причастна к знанию. Видишь ее, Седдик? Она ненавидит. Боится. Мы не так слабы, как она надеялась. Седдик, слушай: в нашей змее завелась пленница. Она прикована к нам, хотя и верит, будто свободна, скрывая суть под одеждой. Видишь, как она держится? Контроль слабеет. Пробуждается Казнитор.
«Убьем ее», умоляли глаза Седдика.
Но Баделле покачала головой: — Она возьмет с собой слишком многих. И ей помогут другие. Помнишь, как приказывали Казниторы? Голос, заставляющий людей вставать на колени? Нет, оставим ее пустыне — и городу, о да, городу. «Но верны ли мои слова? Я могла бы… могла бы…» Она убежала от Казниторов, загнала их в прошлое, а прошлое мертво навеки. Оно не имеет на нее права, не имеет над ней власти. Но это оказалось неправдой. Прошлое идет по следу. Прошлое всё ближе.
Обрывочные куски воспоминаний пронеслись через разум, отверзая пропасти страха. Высокие тощие фигуры, убийственные слова, вопли, резня. Казниторы.
Она схватила муху, раздавила. — Тайна в его руках. Хельд. Хельд — тайна. Однажды все поймут. Думаешь, это важно, Седдик? Родится что-то, жизнь обретет огонь.
Баделле видела: он не понимает, пока не понимает. Но он же такой, как все. Время близится. «Город зовет нас. Лишь избранные могут его найти. Некогда по миру ходили гиганты. В их глазах томились лучи солнца. Они нашли город и сделали его храмом. Не местом для жительства. Он сделан ради себя самого».
Она столь многое узнала, когда имела крылья и странствовала по миру. Крала мысли, забирала идеи. Безумие было даром. А вот память — проклятием. Ей нужно найти силу. Но всё, что есть внутри — нестройное войско слов. Поэмы не похожи на мечи. Не похожи?
— Помнишь храмы? — спросила она мальчишку. — Отцы в рясах, чаши, полные золота. Никто не может есть золото. На стенах драгоценные камни мерцают, словно капли крови. Те храмы были похожи на кулаки гигантов, созданные, чтобы раздавить нас, отнять дух и приковать к мирским страхам. Ожидалось, что мы сорвем кожу с душ и примем боль и кару как должное. Всё, чего от нас требовалось: делиться и молиться. Монеты спасения, мозоли на коленях. Но помнишь, какие у них были роскошные рясы! Вот за что мы платили.
И пришли Казниторы, явившись с севера. Они шли словно калеки, они говорили, и души лопались быстрее яичных скорлупок. Они пришли с белыми руками, ушли с красными руками.
В словах есть сила.
Она подняла руку, указав на город: — Но этот храм — иной. Он построен не ради восхищения. Он построен, чтобы предупредить нас. Помнишь города, Седдик? Они существуют, чтобы держать страдающих поближе к мечу убийцы. К мечам, ибо их больше, чем можно сосчитать. В руках жрецов и Казниторов и купцов и благородных воинов и работорговцев и ростовщиков и владельцев еды и воды… так много… Города — это рты, Седдик, полные острых зубов. — Она выхватила из воздуха очередную муху. Пожевала. Проглотила. — Веди же их, — сказала она мальчику, что всегда рядом. — Следуй за Руттом. Следи за Брайдерал. Грядет опасность. Настает время Казниторов. Иди, веди их за Руттом. Началось!
Седдик тревожно поглядел на нее, но она махнула рукой, отсылая его прочь, и пошла в потрепанный хвост змеи.
Казниторы идут.
Чтобы начать последнюю резню.

* * *

Инквизитор Суровая стояла, смотря на тело Брата Упорного, словно в первый раз видя, в какую нелепую развалину превратился молодой мужчина. Когда-то она так любила его… Слева был Брат Ловкий, он дышал тяжело и часто, он сгорбился и дрожал от усталости. Позвоночник и плечи согнулись, словно у старика — результат ужасных лишений пути. Нос его прогнил, открытая блестящая рана кишела мухами.
Справа стояла Сестра Опора, ее худое лицо казалось подобием лезвия секиры, тусклые глаза покраснели. Слишком мало осталось волос — роскошная грива давно пропала, а вместе с ней последние остатки былой красоты.
Сестра Надменная взяла посох Упорного и оперлась на него, словно стала калекой. Суставы локтей, подлоктей и запястий вздулись, воспалились, но Суровая знала: силы в сестре остались. Надменная была их последней Вершительницей.
В поход ради доставления мира и покоя последним жителям юга, этим детям, выходили двенадцать Форкрул Ассейлов. Сейчас в живых остались лишь три из пяти женщин, а также единственный мужчина из семи. Инквизитор Суровая приняла на себя вину за трагическую ошибку. Разумеется, кто бы смог вообразить, что тысячи беспомощных детишек пройдут лиги и лиги по истерзанной земле, без убежища, с пустыми руками? Они ушли от диких собак, от набегов каннибалов, последних выживших взрослых, спаслись от зловредных паразитов неба и земли… нет, ни один Инквизитор и предположить не мог такой ужасающей воли к жизни.
Сдаться — такой легкий выбор, самое простое решение. Они должны были сдаться уже давно.
«Мы уже должны быть дома. Мой муж должен бы стоять перед дочерью, испытывая великую гордость за ее смелость и чистоту — она ведь решилась идти с детьми людей, решилась помочь родичам в несении мира.
А я не должна стоять над телом мертвого сына».
Было ясно — всегда было ясно — что люди не равны Форкрул Ассейлам. Доказательства приходили сотни раз на дню — а потом и тысячи раз, ведь умиротворение южных королевств подошло к благословенному концу. Ни разу судимы не отвергали их власть; ни один из жалких людишек не посмел разогнуть спину, бунтуя. Иерархия была нерушимой.
Но эти детишки не приняли праведной истины. Они нашли силу в невежестве. Они нашли дерзость в глупости.
— Город, — неживым голосом сказала Надменная. — Мы не можем позволить.
Суровая кивнула: — Абсолютная защита, верно. Никакой надежды на штурм.
Ловкий прохрипел: — Особая красота. Да. Бросить вызов — самоубийство.
Женщины обернулись, и он сделал шаг назад: — Отвергаете меня? Ясность моего видения?
Суровая вздохнула, вновь бросив взгляд на мертвого сына. — Не посмеем. Абсолютная зашита. Город сияет.
— А мальчишка с девчонкой ведет их внутрь, — сказала Сестра Опора. — Неприемлемо.
— Согласна, — ответила Суровая. — Мы можем не вернуться, но мы не можем провалить задание. Вершительница, ты приведешь нас к миру?
— Я готова, — ответила Надменная, выпрямляясь и поднимая посох. — Носи его, Инквизитор. Я уже не нуждаюсь.
Как ей хотелось отвернуться, отринуть предложение Надменной. «Оружие сына. Созданное моими руками, переданное ему. Не следует его касаться…»
— Чти его, — сказала Надменная.
— Да. — Она взяла окованный железом посох и поглядела на остальных: — Соберите последние силы. По моей оценке, их не менее четырех тысяч — нас ждет долгий день убийств.
— Они безоружны, — бросила Опора. — Слабы.
— Да. Принося мир, мы напомним им об этой истине.
Надменная двинулась вперед. Суровая и другие пошли следом за Вершительницей. Оказавшись ближе, они разойдутся веером, позволяя друг другу выплескивать насилие.
Ни один судим не дойдет до города. Мальчишка с девчонкой умрут последними. «От руки дочери моего мужа. Ведь она жива, еще жива».

* * *

Какая-то паника охватила детей. Брайдерал понесло на гребне волны. Выругавшись, она попыталась вырваться из толпы, но руки протягивались, крепко хватая, затягивая внутрь. Она должна легко избавиться… но нет, они переоценила оставшиеся резервы сил! Она пострадала больше, чем думала!
Брайдерал увидела Седдика во главе напирающей толпы. Он бежал за Руттом, а тот почти вошел в город. А Баделле не было видно нигде. Это ее испугало. «В ней есть что-то… она переменилась, но я не знаю как. Она … ускорилась».
Ее сородичи наконец-то осознали угрозу. Они больше не выжидают.
Ее тянули и толкали. Получая синяки, Брайдерал ждала, когда сзади раздадутся первые крики.

* * *

«Слова. У меня нет ничего кроме слов. Я отбросила многие слова, но другие нашли меня. На что они способны? Здесь, в суровом, реальном месте? Сомнения — тоже лишь слова, тревожная песня в голове. Когда я говорю, змея слушает. Глаза широко раскрываются. Но что случается со сказанным, когда слова проникают в них? Алхимия. Смесь волнуется и булькает. Иногда кипит. А иногда никакого шевеления, раствор мертв, холоден и сер как грязь. Кто способен узнать? Предсказать?
Я говорю мягко, когда в словах звучит вой. Я бью кулаками по костям, а они слышат лишь шелест. Дикие слова не проникают в мертвую плоть. Но найдя медленно капающую кровь… ах, они довольны, словно коты у миски».
Баделле спешила, и толпа словно разделилась надвое. Она видел лица скелетов, сияющие глаза, руки и ноги в сухой коже. Видела длинные кости в руках — подняты словно оружие, но какой в них прок против Казниторов?
«У меня есть лишь слова. А в словах нет веры. Они не могут рушить стены. Не могут сокрушать горы во прах». Лица детей смотрели ей вслед. Она знала всех, и все стали пятнами, и у всех внутри были слезы.
«Но что еще есть? Что я могу использовать? Они Казниторы. Они хвалятся силой голоса». Острова ее разума начали тонуть.
«Я тоже ищу силу в словах.
Я училась у них? Кажется, так. Так ли?»
Жертвы. Истощенные, больные. Она миновала всех и встала одна на стеклянной равнине. Солнце сделало мир белым, горьким от чистоты. «Вот совершенство, столь любимое Казниторами. Но не Казниторы погубили наш мир. Они лишь пришли ответом на гибель наших богов — нашей веры — когда прекратились дожди, когда почернела и умерла последняя трава. Они пришли ответом на наши молитвы. Спасите нас! Спасите нас от себя самих!»
Из мерцающего марева вышли четверо. Быстро приближаются. Словно изломанные ветром куклы, каждый член тела вывернут, свободно болтается. Вихрями окружила их смерть. Монстры, выкарабкавшиеся из памяти. Завитки силы — она увидела открытые рты…
— СДАЙТЕСЬ!
Приказ пронизал Баделле, вбил в почву детей за ее спиной. Раздались голоса, полные ужаса и беспомощности. Она ощутила, как злоба слов сражается с волей. Колени ослабли. А потом треск — словно лопнула тетива — и она свободно взлетела. Увидела ребристую змею, извилистую линию, она вытянулась в стремлении — и часть за частью ее охватывает боль.
Пока приказ летел от кости к кости, Баделле обрела голос. «В их словах сила, но я отвечу силой».

— … осадою чудес
смирение берет вас в руки…

Она отвернулась, чтобы видеть не глазами. Она ощутила, как энергия вылетает, пламенея вспышками.
— ЗАСТЫНЬТЕ!
Удар тяжелого кулака. Губы лопнули, струится кровь. Баделле сплюнула и двинулась вперед. Шаг, всего один шаг.

— В тончайшей тишине
сомнение развертывает кольца…

Она увидела, как ее слова бьют врага. Они зашатались. Она была близко и разглядела смятенные лица, неверие, удивление и нарастающую тревогу. Возмущение. Да, это она понимает. Намеченная добыча решила улизнуть. Жертва показывает фокусы.
Баделле сделала второй шаг.

— Покорствуя, смиритесь, ибо кости
дрожь пронизала вдруг.
Замрите же в тени
под игом недовольства…

Она ощущала пламя в руках и ногах, видела, как ослепительная сила изливается из ладоней. Истина — такое редкое оружие, и потому особенно опасное.

— Мне не швыряйте слов
они осквернены
пустыми добродетелями.
СДАЙТЕСЬ
лжи собственной!
в мгновенье бездыханном
ЗАСТЫНЬТЕ
легкие кричат
ответом тишина
сердца как барабаны
с треском рвется кожа
о кровь, СТРУИСЬ!

Они шатались словно слепые. Синие жидкости струились из лопнувших суставов, рвались из разверстых ртов. Агония исказила угловатые лица. Одна упала и задергалась, ударяя землю пятками. Вторая, что была ближе всех к Баделле и детям, рухнула на колени — касание кристаллической почвы было отмечено двумя всплесками синеватой крови. Казнитор завопила. Оставшиеся двое, мужчина и женщина, качались под ударами незримых кулаков, отступали, неловко пытаясь бежать.
Пламя в Баделле вспыхнуло еще ярче и умерло.
Казниторы заслужили худшего — но в ней не осталось сил на суровый приговор. Они дали ей всего два слова. Недостаточно. Два слова. Покоритесь чести быть убитыми. Примите судьбу. «Но… мы не будем. Мы отказываемся. Мы отказывали судьбе уже очень долго. Мы — верующие в отказ.
Они не подойдут близко. Еще долго не подойдут. Может, вот этих мы вообще не увидим. Я повредила им. Я забрала их слова, присвоила. Заставила силу обратиться в руках и ранить хозяев. Ей пришлось покориться».
Она повернулась. Ребристая змея снова в движении, до странности бездумном, словно ее гонит пастух. Так стадо переходит… реку? «Но где я видела реку?»
Она моргнула. Слизала соленую кровь с губ. Плясали мушки.
Город ждет.
— Мы способны вынести всё, — шепнула она. — Но жизнь — не только страдания.
«Пора найти иное».

* * *

Темнота ушла и все же осталась. Осколок, чистый, сулящий уничтожение. Онос Т’оолан мог ощутить где-то впереди мерцающее, манящее присутствие. Его широкие шаги сбились. Горькая ярость вдруг как бы пошатнулась, лишенная сил. Уныние поднималось океанским потопом, поглощая чувство необходимости. Кончик меча коснулся земли. Мщение бессмысленно, даже если первый импульс был всепоглощающим.
Если выбрать эту тропу, то шагать можно вечно. Виновные растянутся в линию до самого горизонта. Бесконечный марш мстителя. Так было с местью Джагутам. Онос всегда понимал тщету мести. Неужели он лишь автомат, не способный замедлить шаг?
И тут он ощутил, как на него мощно давят сзади. Удивленный и испуганный, Первый Меч повернулся, прорезав клинком дугу в почве. Он мог бы сопротивляться. Мог бы отказаться. Но решение не приведет к ответу. Его изгнали из владений смерти. Кровные связи разорваны. Он больше не муж, не отец, не брат. Ему задана месть, но кому можно мстить, сидя в долине на куче трупов? Есть и другие причины, другие поводы, чтобы снова пройтись по жалкому миру. Оносу Т’оолану отказали в заслуженном уходе. Он решил узнать, почему.
Ни один из тысячи приближавшихся Т’лан Имассов не коснулся его мыслью. Они шли, окутанные тишиной. Призраки, родичи, ставшие чужаками.
Он ждал.
Дети Ритуала, да. Но чутье подсказывало ему иное относительно многих. Т’лан Имассы, и все же…
Когда сборище остановилось, вперед вышли шесть Гадающих по костям. Он узнал троих. Бролос Харан, Улаг Тогтиль, Ильм Эбсинос. Гадающие клана Оршайн. Оршайны не смогли прийти на призыв Серебряной Лисы. Неудача намекала на мысль о гибели. Вымерли. Их постигла судьба кланов Ифайле, Бентракт, Керульм.
Суждение, оказавшееся ложным.
Трое других тоже были неправильными, хотя на свой манер. Они одеты в шкуры белых медведей — зверей, появившихся на самом закате эпохи Имассов; лица их более плоские, костяк слабее, нежели у настоящих Имассов. Оружие по большей части из кости, клыков, рогов, с искусно вставленными кусками кремня. Оружие, отвергающее идею тонкости: сложное в изготовлении, но обещающее зверскую жестокость в применении.
Гадающий по костям Улаг Тогтиль заговорил: — Первый Меч. Кто знал, что пыль может быть столь интересной?
Бролос Харан негодующе фыркнул: — Он настаивал, что будет говорить за нас, но говорит вовсе не то, что нужно. Зачем мы согласились — загадка.
— У меня свои пути, — небрежно сказал Улаг. — И не думаю, что Первый Меч лишен терпения.
— Терпения — не лишен, — рявкнул Бролос. — А как насчет терпимости?
— Кость не сразу ломается, Бролос Харан. Я скажу Первому Мечу еще кое-что, прежде чем замолкну в ожидании глубины его слов. Можно?
Бролос Харан повернул голову к Ильм Эбсинос, подняв руку в странном жесте, на миг удивившем Оноса Т’оолана. Потом он понял.
Беспомощность.
— Первый Меч, — снова заговорил Улаг. — Мы не обращались к тебе путем Телланна, потому что не претендуем на помощь. Нас призвали, да, но это было — не сразу нам удалось понять — твоей руки дело. Можешь отвергнуть нас. Нам не по сердцу навязывать свою волю.
Онос Т’оолан спросил: — Кто эти чужаки?
— Воистину глубоко копаешь. Первый Меч, они — Т’лан Имассы второго Ритуала. Потомки тех, что решили следовать за Кайлавой Онасс, отвергнувшей первый Ритуал. Зря они не узнали заранее привычек Кайлавы, ведь она не любит компании. Но если во льду остается всего одна прорубь, всем приходится дышать сообща.
— Моя сестра никого не привечает.
— Увы. Так все и случилось. Вот трое Гадающих по костям клана Бролда. Лид Гер, Лера Эпар и Ном Кала. Всего Т’лан Имассов Бролда две тысячи семьсот один. Большинство остается прахом за нашими спинами. Число воинов Оршайна — семьсот и двенадцать. Все здесь. Если мы потребуемся тебе, готовы служить.
Ном Кала смотрела на Первого Меча, воителя, который считался сказкой, мифом. Лучше бы, решила она, он оставался таковым. Кости его словно склеены из кусочков, причем некоторые явно не принадлежали ему изначально. Первый Меч — не великан из легенд. Изо лба его не растут оленьи рога. Дыхание не несет дара огня. Он явно не жаждет три дня и четыре ночи перечислять свои подвиги, посрамляя славнейших из героев. Она уже подозревает: почти все старинные сказки не относятся к явившейся им личности. Ему ли плясать, перебегая море по спинам китов? Скрещивать клинки с демонами-моржами в подводных башнях? Тайно соблазнять жен, оставшихся в ночи?
Сколько детей ее клана, поколение за поколением, носили имя Онос, ибо их матери хвастались невозможной связью?
Она нервно сглотнула, привлекая всеобщее внимание.
Бролос Харан говорил — о чем, Ном Кала не имела понятия; он явно не обрадовался, когда его прервали. — Ном Кала, что такого забавного в Провале при Красных Шпилях?
— Ничего, — сказала она, — я извиняюсь, Бролос. Посторонняя мысль. Ну, несколько посторонних мыслей.
Все ожидали пояснений.
Она решила, что лучше помолчать.
Ветер бормотал, хватаясь за обрывки шкур.
Онос Т’оолан заговорил: — Оршайны, бролды. Я отрекся от Джагутских Войн. Я не ищу битвы. Я не стану приглашать вас с собой, ведь я ищу возможности рассчитаться. Как и вы, я призван из праха и во прах желаю вернуться. Но вначале найду ту, что наказала меня воскресением. Гадающую по костям из Т’лан Имассов Логроса, Олар Этиль.
Улаг сказал: — Ты точно знаешь, что это она?
Онос Т’оолан склонил голову набок. — Улаг Тогтиль, после стольких лет ты еще веришь в точное знание?
— Мы не воевали с Джагутами, — бросила Ном Кала.
Гадающих Оршайна охватила волна холодного негодования. Ей было всё равно.
Онос Т’оолан произнес: — Улаг. Я не вижу среди твоих сородичей Вождя Войны клана Оршайн. Почему Инистрал Овен не вышел вперед?
— Он стыдится, первый Меч. — Потери при Красных Шпилях…
— Ном Кала, — сказал Онос, — у клана Бролда нет вождя?
— Только мы. Та война, которую мы вели против людей, не требовала вождя. Было ясно, что победы на поле брани нам не видать. Их слишком много.
— Тогда как вы сражались?
— Сохраняя историю, образ жизни. Мы таились, ибо таким образом могли выжить. Мы сохранили себя. Уже победа.
— И все же, — вставила Ильм Эбсинос, — в конце вы проиграли. Иначе не устроили бы Ритуал Телланна.
— Верно, — ответила она. — Больше негде было таиться.
Улаг сказал: — Первый Меч, мы всё же пойдем с тобой. Как и ты, мы желаем узнать цель возвращения.
— Если вы пойдете со мной, — возразил Онос, — попадете под власть желаний Олар Этили.
— Что может сделать ее неосторожной, — ответил Улаг.

* * *

Стоявшая среди прочих Имассов Рюсталле Эв слушала и наблюдала, воображая мир, полный смысла. Когда-то он был именно таким — для нее, для ее сородичей. Но всё изменилось очень давно. Может быть, Первый Меч сможет привязать их к своему исканию. Может быть, ответы облегчат бремя отчаяния. Появятся причины быть, поводы для противостояний. Однако пыль манит ее обещанием забвения. Тропа к концу всех концов широка и отлично утрамбована. Ей так хочется идти по ней!
Кальт Урманел сказал за спиной: — Смотрите на его меч. Смотрите: его кончик кусает землю. Онос Т’оолан не любит показных поз. Никогда не любил. Я помню, когда видел его в последний раз. Он победил бросившего вызов. Показал такое мастерство, что десять тысяч Имассов замолчали в восторге. А он стоял, словно потерпел поражение.
— Устал, — пробурчала Рюсталле.
— Да, но не от боя. Его утомляла необходимость драться, Рюсталле Эв.
Она обдумала его слова, кивнула. Кальт добавил: — За таким воином я готов идти.
— Да.

* * *

Она уселась на груду из трех сложенных полотняных палаток, сгорбилась под меховым плащом. Дрожь не отступала. Она следила за мерцающим концом трубки, плясавшим в пальцах словно светлячок. Атри-Цеда Араникт прислушивалась к звукам из малазанского лагеря. Приглушенный, усталые. Потрясение. Она отлично их понимала. Солдаты выходили из строя, шатаясь, будто ударенные. Падали без чувств, вставали на колени, блевали кровью. Паника пронизала ряды — что это, нападение?
Нет, ничего подобного.
Сломленные солдаты были, все до одного, магами. А врагом, слепым и равнодушным, была сила.
Тошнота отступала. Разум постепенно оживал, мысли блуждали пьяными гуляками, раскидывая кучи пепла — она вернулась назад, к первой встрече с Верховным Магом Беном Адэфоном Делатом. Какой она была жалкой. Мало было падения без чувств перед лицом Командора Брюса? Но она едва успела оправиться, когда он повел ее к Быстрому Бену.
Теперь, несколько недель спустя, лишь обрывки того разговора остались в памяти. Он казался отстраненным; но, когда земля закипела в руках Араникт, взгляд темных глаз стал стал острым, твердым. Глаза будто превратились в ониксы.
Он выругался. Она помнит то ругательство. «Худовы бешеные яйца в огне».
Она успела узнать, что Худ был богом смерти; если какой бог и заслужил быть предметом горьких ругательств, так именно он. Но тогда она восприняла слова Верховного Мага буквально.
«Огонь», подумала она. «Да, пламя в земле, в чаше моих ладоней».
Глаза ее уставились на Верховного Мага — она поразилась его прозорливости и мгновенно уверилась в его превосходстве. Ей не место в такой компании. Ее разум по большей части ползет улиткой, особенно по утрам, пока первая затяжка не пробуждает ее к жизни. Быстрота мысли (отсюда, подумала она тогда, и его прозвище) — сама по себе вид магии, тонкое волшебство, и ей остается лишь взирать на него с суеверным восхищением.
Столь высокое мнение способно существовать лишь в царстве таинств, но таинственное редко переживает слишком близкое знакомство. Верховный Маг послал официальный запрос, чтобы ее временно придали отряду кадровых магов. С той поры она услыхала от Бена Адэфона Делата множество ругательств и вынуждена была прийти к выводу, что его быстрота скорее относится к области не магии, а сумасбродства.
О, он действительно умен. Еще он имеет привычку говорить множеством разных голосов, играть с куклами — марионетками. Что до его излюбленных друзей…
Она яростно затянулась дымом, увидев приближающуюся фигуру. Идет как пьяный, одежда перемазана грязью. До странности детское лицо Бутыла опухло, обмякло.
«Ну вот, начинается. Еще один невразумительный разговор между ними. Ох, как ему не нравится, если я присутствую. Как и мне».
— Дышит? — спросил малазанин, вставая перед палаткой.
Она бросила взгляд на откинутый полог. — Выгнал меня.
— Меня он захочет увидеть.
— Он хочет узнать, как поживает Скрипач.
Бутыл поморщился, отвел глаза, но тут же посмотрел на нее снова. — У вас излишняя чувствительность, Атри-Цеда. Глоток рома успокоит нервы.
— Уже глотнула.
Он кивнул, не удивившись. — Скрипач все еще избавляется от остатков ужина. Ему понадобится новая палатка.
— Он же не маг.
— Да, не маг.
Она не сводила с него глаз. — Вы, малазане, все такие скрытные?
Он усмехнулся: — Мы станем еще хуже, Атри-Цеда.
— Почему бы?
Улыбка увяла так быстро, словно ей не нравилось находиться на его лице. — Всё вполне просто. Чем меньше мы знаем, тем меньше говорим. Скоро мы станем армией немых.
«Не могу дождаться». Вздохнув, она отложила трубку, медленно встала.
Звезды возвращаются на северо-восточный небосвод. Хоть что-то. Но там кто-то появился. Несет оружие… боги, что за оружие! — Выпавший глаз Странника! — сказала она. — Он же Верховный Маг. Он не может прятаться вечно.
Глаза Бутыла широко раскрылись. — Не слышал такого ругательства, — сказал он.
— Только что придумала.
— Из уст летерийки звучит крайне неуважительно. Я почти шокирован.
— От вас плохих привычек набралась, кажется. — Она подошла к палатке, похлопала по брезенту. — Мы входим.
— Отлично! — рявкнули изнутри.
В тесной палатке было душно. Сидящего скрестив ноги Быстрого Бена окружали ароматические свечи. — Ублюдок тянется ко мне, — сказал он хрипло. — Хочу ли я поговорить? Нет. Не хочу. О чем говорить? Аномандер убил Худа, Дассем убил Аномандера. Бруд разбил Драгнипур и Драконус гуляет на свободе. Бёрн дрожит, врата Старвальд Демелайна ярятся пламенем, жестокие изломанные садки, каких мы никогда прежде не видели, лежат и ждут — но когда они пробудятся? Что они нам принесут?
И еще… вы тоже поняли? Еще кое-что… Хватит пялиться, просто слушайте. Кто заварил всю проклятую кашу? Бутыл?
— Простите, я слушаю, а не думаю. Откуда мне знать? Нет, погодите…
— Да, Темный Трон и Котиллион. Адъюнкт взаправду верит, будто сама выбирает путь? Наш путь? Она гонит нас с самой высадки… да, да, вопрос снабжения. Не похоже, что акрюнские купцы готовы вывалить перед нами все что имеют, да? Дела пойдут тем хуже, чем дальше на восток мы уйдем — Пустоши не зря так названы, правильно?
— Быстрый Бен…
— Разумеется, я разболтался! Слушайте! Там Т’лан Имассы! — Дикий взгляд резко остановился на Араникт. — Пыль будет танцевать! Кто приказываем им? Чего они хотят? Знаете, что я хочу сделать с вашей грязью? Выбросить подальше! Кто желает знать ответы? Не я!
— Т’лан Имассы, — сказал Бутыл, — склонились перед Императором. Он взял себе Первый Трон и вряд ли освободил.
— Точно!
— Нас обкладывают. Пора поговорить с Таворой. Сейчас же.
Но Верховный Маг покачал головой: — Бесполезно. Она уже все решила.
— Насчет чего? — повысил голос Бутыл.
— Решила, что сможет их обхитрить. Знаешь, она была талантливым ученым во времена жизни Келланведа, Танцора и Дассема. Ты не знал? Прежде чем стать Адъюнктом. Даже прежде чем стать главой Дома Паран. Она изучала войны, имперские войны. Завоевания — не только тактику, но мотивы Императора и его когорты безумцев. Их жизни. Сухарь, Тук Старший, Амерон, адмирал Нок, Угрюмая, даже Тайскренн… зачем, ты думал, она таскается с Банашаром? Пьяный дурак — ее потенциальный посланник к Тайскренну, если тот решит наконец что-то сделать.
Бутыл был явно потрясен откровениями Быстрого Бена. — Обхитрить их? Обхитрить Повелителей Теней?
Оскаленные зубы Бена блестели в трепещущем свете свечей, словно золотые. — Не решаюсь сказать.
— Не верите, что мы будем держать рты на замке?
— Нет. И почему бы мне верить? — Он ткнул длинным пальцем в сторону Бутыла: — Ты первый сбежишь в холмы, если я…
— Если всё так плохо, почему вы еще здесь?
— Потому что Драконус изменяет все, а я единственный, способный устоять против него.
Бутыл раззявил рот. Голос его был хриплым: — Вы?
— Не на миг не думай, что я сделаю это ради Темного Трона и Котиллиона. Не думай, что я сделаю это ради Адъюнкта. Время внутри Драгнипура… оно изменило его. Никогда он раньше не был таким тонким — вообрази, вежливое приглашение поговорить — идиотами нас считает? Но постой… — он развел руками, — это было бы тонко, если бы не было так очевидно! Почему мы не подумали сразу?
— Потому что это чепуха… проклятый дурак!
Верховный Маг не отреагировал на выходку Бутыла. — Нет, он действительно желает поговорить! Слишком тонко для тебя! Ну, разве мы не можем быть тонкими? Разговор? Ни шанса! Ну, поглядим, что он теперь сделает.
Араникт провела пальцами по волосам, поискала трубку на поясе. Склонилась, взяв одну из свечек Бена. Начала разжигать траву — и случайно заметила, с каким оцепенелым видом смотрит на нее Верховный Маг.
Бутыл грубо хохотнул: — Она уже не стыдится, а? Хорошо. Теперь у нас есть настоящая Атри-Цеда. Как и хотел Брюс.
За пеленой клубящегося дыма глаза Араникт подозрительно сузились. Она не спеша вернула свечу на пол, в озерцо расплавленного воска. Брюс? О чем это они?
Верховный Маг метнул Бутылу удивленный взгляд. — Это невежество, не бравада.
— Бравада обычно порождается невежеством, — буркнул Бутыл.
— Склонен согласиться. Но ты прав, — вздохнул он, — нам всем надо быть такими же хладнокровными.
Араникт фыркнула: — Хладнокровными? Надеюсь, вы этим словом не меня описываете?
— Может, и нет, — ответил маг, — но вы очень убедительно всё сыграли. Свеча, вынутая из круга защиты… вы открыли путь Драконусу. Он тут же ощутил, но…
— Не воспользовался, — сказал Бутыл.
— Не воспользовался.
— Тонко.
— Ха, ха, Бутыл. Ты прав и даже правее, чем думаешь. Суть в том, что она заставила нас обсудить самый важный вопрос, не так ли?
— Сама не желая.
Быстрый Бен бросил на нее взгляд — озадаченный, недоверчивый.
Араникт пожала плечами: — Мне нужен был огонь.
Ответ, кажется, позабавил обоих, однако на разный манер. Она решила не продолжать. Какой смысл в объяснениях, что она не понимает ни слова? Все упомянутые быстрым Беном имена — даже Драконус — ей не знакомы. Ну, почти. Драконус. Он — тот, кто пришел во тьме, сотворив врата в половину неба, тот, кто держит в руке оружие темноты и холода, чернейшего льда.
«Жеваные мозги Странника, я среди них лишь потому, что втюрилась в Брюса Беддикта. Как и тысяча других женщин».
Быстрый Бен сказал: — Атри-Цеда, ваш командир, Брюс…
Араникт виновато вздрогнула. «Неужели он прочел мои мысли?»
— Он ведь однажды умер?
— Что? Да, так говорят… то есть он умер.
Верховный Маг кивнул: — Лучше поглядеть, как он. Возможно, требуется ваша помощь.
— Моя? Почему?
— Потому что Худ ушел, — сказал Бутыл.
— И что это означает для Командора Беддикта?
Бутыл посмотрел в глаза Быстрому Бену, кивнул и лишь потом ответил: — Мертвые никогда не одолевают путь назад полностью, Араникт. Ну, так было, пока у мертвых был бог. Возможно, Брюс сейчас… пробудился. Став таким, как прежде. Ему будет что сказать Атри-Цеде.
— Еще увидимся, — добавил Быстрый Бен. — Или нет.
«Они отсылают меня. Ну ладно». Она повернулась кругом и покинула палатку. Помедлила, оказавшись в душной темноте лагеря. Глубоко затянулась, пошла к далеким укреплениям летерийцев.
«Я нужна Брюсу. Что за сладкая мысль».

* * *

Улыба шлепнулась рядом с костром. — Дурацкие патрули. Там никого нет. Торговцы из Акрюна — одни скрипящие старики и мокроносые недоросли. — Она обвела взглядом круг сидящих у огня. — Видели деревню, которую прошли вчера? Полупустая.
— Нет воинов, — ответил Каракатица. — Все сражаются с Белолицыми. Акрюн больше не может контролировать Свободный Торговый Тракт, вот почему торговцы — драсильяны едут с юга.
Тарр хмыкнул: — Слышал я от гонцов, что они нашли место стоянки Баргастов — похоже, там была большая битва и похоже, Белолицым окровавили носы. Может, они вправду бегут, как рассказывали акрюнаи.
— Трудно поверить, — возразил Каракатица. — Я сражался с Баргастами, и это было совсем не весело. Говорят, Белолицые среди них самые крутые.
Улыба отстегнула и сбросила шлем. — А Корик где?
— Загулялся, — ответил Тарр, подбросив в костер еще один кизяк. — Снова.
Улыба прошипела: — Та лихорадка его пометила. На голову.
— Нужна добрая драка, — предположил Каракатица. — Тогда он быстро в норму придет.
— Долго ждать придется, — сказал Тарр. — Впереди недели и недели похода, а территория тут почти пустая. Да, мы быстро покрываем лиги, но за территориями равнинных племен лежат Пустоши. Никто не знает точно, сколько в них ширины и что ждет на той стороне. — Он дернул плечом. — Самый злой враг армии — скука. Мы сейчас точно под осадой.
— Корабб не вернулся? — Улыба покачала головой. — С ним были двое тяжелых. Наверное, заблудились.
— Кто-нибудь их найдет. — Каракатица встал. — Пойду поищу сержанта.
Улыба подождала, пока он не выйдет из круга света. Вздохнула. — Больше месяца не дралась на ножах. Остановка в Летерасе нас размягчила, а баржи и того пуще. — Она вытянула ноги к огню. — Ну, хотя бы мозоли перед маршем прошли. И мы снова в одном взводе.
— Новая забава нужна, — сказал Тарр. — Замечала здесь скорпионов?
— Как же, много. Но только двух видов: мелкие паршивцы и большие черные уроды. К тому же начни мы снова, люди будут подозревать, даже если мы придумаем ловкую отмазку. — Она поразмыслила и покачала головой: — Не пойдет, Тарр. Настроение не то.
Он покосился на нее: — Умно. Ты права. Как будто мы ушли слишком далеко и уже не вернемся назад. Забавно, но я тоскую по Семиградью и тому жалкому, бесцельному походу. Мы были сырым мясом, да — но мы пытались найти смысл. Вот в чем разница. В смысле.
Улыба фыркнула. — Дыханье Худа, Тарр.
— Что?
— Карак прав. Никакого смысла. Не было и не будет. Погляди на нас. Мы ходим и рубим людей, а они рубят нас — если могут. Погляди на Летер — да, теперь у них есть достойный король и народ может дышать свободно, жить как хочет… Но что в их жизни? Бьются ради очередной горсти монет, ради очередного ужина. Выскребают тарелки до дна, молятся треклятым богам о добром улове и спокойном море. Все ради чепухи, Тарр. Вот истина. Все ради чепухи.
— Та рыбацкая деревня, из которой ты вышла, была настоящей дырой?
— Не надо.
— Я и не стал бы, солдат. Ты сама вспомнила.
— Суть в том, что везде одинаково. Поспорим, ты сам был рад выбраться оттуда, откуда выбрался? Если бы там было все что тебе нужно, ты не был бы здесь. Так?
— Некоторые люди не изучают свою прошлую жизнь, Улыба. Я, например. Потому что ничего не ожидаю там найти. Хочешь смысла? Изобрети. Хочешь истины? Придумай. Для всех мир один. Солнце встало, солнце село. Мы видим восход, а закат, может быть, уже не увидим. Как думаешь, солнцу есть до нас дело?
— Нет, — ответила она. — Вот видишь, тут мы согласны.
— Не совсем. Я не говорю, что жизнь ничего не стоит. Наоборот. Ты создаешь миры, миры в голове и снаружи, но только те, что внутри, чего-то стоят. Там ты находишь мир и довольство. Достоинство. Ты… ты болтаешь о всеобщей бесполезности. Начиная с себя самой. Дурная это привычка, Улыба. Ты хуже Каракатицы.
— Тогда куда мы идем?
— У судьбы есть лицо, и мы столкнемся с ней — нос к носу. Что случится — не моя забота.
— Значит, ты пойдешь за Адъюнктом. Куда угодно. Как песик у ног хозяйки.
— Почему бы нет? Не все ли равно?
— Не поняла.
— Нечего тут понимать. Я солдат, ты солдат. Чего еще нужно?
— Я хочу войны, так ее!
— Скоро получишь.
— Почему ты так уверен?
— Потому что мы армия, мы в походе. Если бы Адъюнкту не нужна была армия, она распустила бы нас еще в Летере.
— Может и нет.
— Как это? — удивился он.
— Ну, она… может, она просто жадина.
Кизяк прогорел до едва светящихся углей. Мошкара вилась вокруг языков пламени. Молчание охватило двух солдат, ибо им нечего было более сказать друг дружке. По крайней мере, этой ночью.

* * *

Каракатица нашел сержанта лежащим на полу. Под рукой стоял кувшин рома. Тесное пространство пропиталось вонью кишечных газов, тяжелый запах пойла просачивался в ноздри словно сладкая смола.
— Проклятие, Скрип! Этим кишки не вылечишь.
— У меня больше нет кишок, — простонал Скрипач. — Вышли наружу еще звон назад.
— Утром еще и черепушка лопнет.
— Поздно. Иди прочь, Кряк.
Сапер подобрался и сел на краешек постели. — Кто виноват?
— Все зменилось, Кряк. Все совсем плохо.
— Вот уж новость! Слушай, мы идем быстро — я уже сапоги износил… но я вот что хочу сказать. Адъюнкт, у нее есть нюх — она, похоже, получше тебя вынюхивает, в чем дело. С самих барж мы почти бежим. И ты стал как одержимый еще до нынешней ночи. — Сапер поскреб щетину на подбородке. — Я за тобой иду, Скрип. Так и знай. Я… я всегда берегу твою спину.
— Не надо, Кряк. Вот наша молдежь… им спины бреги, не мне.
— Ну, ты повидал немало мертвых лиц…
— Я не провидец.
Каракатица хмыкнул: — Чудесен каждый день, не ты ли проповедовал? Взвод — это главное, вот что ты нам говорил. Солдат рядом, тот, чей кислый пот ты нюхаешь каждый чертов день. Мы семья, ты говорил. Сержант, ты заставляешь нас нервничать.
Скрипач с трудом сел, схватился за голову. — Рыбалка.
— А?
— В глубине есть демон. Хитрый глаз… следит за нживкой, понял? Только следит. Быстрый Бен, он готов показать себя. Уже. Они нам нужны. Все нужны.
— Скрип, ты пьян.
— У тьмы есть острый край. Чернейший лед… холоднее чем ты воображашь. А ты не. Мы тут пльсали и скакали, но вернулся самый большой волк. Конец игре, Карак.
— Ты насчет Адъюнкта? Скрип?
Скрипач поднял красные, мутные глаза: — У нее ни шанса выстоять. Боги подлые, ни шанса.

* * *

— Это лагерь? Должно быть. — Корабб оглянулся на спутников; те ответили ему тремя тупыми взглядами. — Освещен, больше любого караван-сарая. Идемте.
Он повел их по травяному склону и замахал руками, когда налетела туча мошек. — Не нужно было бежать за кроликом. Тут не стоит в прятки играть, говорил я вам? Земля слишком неровная. В этих долинах можно целую армию укрыть.
— Может, они так и делают, — сказал Лизунец. — Эй, Корабб, ты подумал? Они шутки с нами шутят.
— Вся армия Охотников? Глупо.
— Большой был кролик, — сказала Спешка.
— И совсем не кролик, — снова завел свое Лизунец. — То был волк. У кроликов нет горящих глаз, морды у них не кровавые. И они не рычат.
— Он окровавился, кусая тебя, — заметила Спешка.
— Пробежал прямо рядом — кто бы не напрыгнул на такую добычу? Там темно, знаешь? Но я и раньше находил кроликов. Это был не кролик.
— Зверье здесь другое, — сказала Спешка. — Мы слышим вой, но, может, и это кролики? Видел кожи ящериц, что торгуют в Д’расе? Они даже больше, чем те, которые видели с баржи. Такие коня могут съесть.
— Купец сказал, именно так их и ловят на юге. Протыкают коня большим крючком и кидают в реку…
— Не сработает, если не привязать к крючку веревку.
— Он не говорил, но это имеет смысл…
Они подходили все ближе к морю костров — ну, поправил себя Корабб, не морю. Скорее большому озеру. Нет, ужасно большому озеру. Он оглянулся на Острячку — она не болтала, но ведь она мало когда разговаривает. Только улыбается, но разве улыбка ее не прекрасна? Прекрасна.
— Если бы насадить на крючок кролика, — продолжал Лизунец, — могли бы поймать волка.
— Насади коня и поймаешь очень большого волка. Спорим?
— Кони у нас есть. Это идея, Спешка. Точно идея. Корабб, эй, мы хотим напрыгнуть на большую ящерицу. Ради шкуры. Ты с нами?
— Нет.
Далекий заунывный вой огласил ночь.
— Слыхали? Еще кролики — смотри в оба, Спешка. И ты, Острячка.
— Звучало скорее похоже на коня, насаженного на крючок, — буркнула Спешка.
Корабб встал на месте: — Заткнитесь все. Я панцирник Скрипача, верно? — Он ткнул пальцем, указав на Острячку: — Даже не думай подмигивать. Я провел полжизни, ошибаясь в людях, и поклялся никогда так больше не делать. Я человек мирный, но слежу за всем. Поняли? Я тоже панцирник. Хватит.
— Мы только шутковали, Корабб, — заверил Лизунец. — Всегда можешь с нами.
— Не верю в шутки. Ну, пошли, хватит шататься.
Они прошли еще двадцать шагов, прежде чем в темноте кто-то замаячил — дозорный, летериец. — Дыханье Худа, — прошипел Корабб. — Мы нашли не ту армию.
— Никому не скрыться от Охотников за Костями, — провозгласила Спешка.

* * *

Корик стоял во тьме, шагах в ста от ближайшего пикета. Его захватило воспоминание, подлинное или выдуманное — он не мог понять. Дюжина юнцов роет выгребную яму для маневров гарнизона. Сетийцы, настоящие и полукровки — в таком юном возрасте не видишь разницы, еще не пришло время для насмешек, зависти и всего остального.
Он считался одним из слабейших, и друзья поставили его на краю, выковыривать валун, тужась, потея и надрываясь. Он ободрал руки, он провел все утро в напрасных попытках перетащить клятый камень — а остальные стояли, смеялись и презрительно кричали.
Неудача — неприятное чувство. Оно жжет. Оно горит как кислота. В тот день, понял Корик, он поклялся никогда не терпеть неудач. Он сдвинул-таки валун, когда уже смеркалось. Остальные парни давно ушли, потом мимо проскакал отряд конницы, подняв облако пыли, подобное насмешке над золотым дыханием богов.
Валун не напрасно прирос к своему месту. Под ним обнаружился клад монет. Когда подползла темнота, он стоял на дне траншеи, держа в руках целое богатство. По большей части серебро и несколько золотых неизвестной для неопытного сетийца чеканки. Сокровище духов, прямо из легенд. «Под каждым камнем, паренек…» Да, воспитавшие его шлюхи знали много историй. Может, все воспоминание — тоже сказка. Жалкая, но…
Он нашел сокровище, вот в чем дело. Нечто драгоценное, чудесное, редкое.
И что он сделал с сокровищем духов?
Растратил. До последней проклятой монеты. Все ушло, и что взамен? Ничего.
Шлюхи мягки на ощупь, но души их спрятаны в холодной твердыне. Когда сдаешься их миру, когда понимаешь, что заблудился, ты наконец оказываешься… один.
«Ныне всё холодно на ощупь. Всё. Я трачу последние годы жизни, проклиная каждую подлую монетку.
Но никого не обманываю. Кроме себя самого. Себя и только себя. Всегда».
Ему хотелось выхватить меч, пропасть в безумной жестокости битвы. Он мог бы разрубать надвое лицо на каждой монетке, завывая, что все стало совсем другим, что жизнь уже не пуста, не наполнена грудами мусора. Мог бы выкрикивать проклятия, не видя вокруг ни одного друга — только врагов. Оправдывать каждый разрез, каждый выплеск крови. Не он ли поклялся, что окажется последним стоящим на поле?
Улыба говорит, его изуродовала лихорадка. Возможно. Возможно, она еще трудится. Одну вещь она ему точно показала: истину одиночества. Истина эта впаялась в душу. Он слушает Скрипача, болтающего насчет так называемой «семьи», «соратников» — и ни верит ни единому слову. Будущее грозит изменами, вот что он чует каждой косточкой. Наступит время, когда всё станет ясно, и тогда он сможет встать перед всеми и громко высказать всю меру своего неверия. «Мы все одиноки. Всегда были. Я покончил с вашей ложью. Ну, спасайте себя. Лично я намерен заботиться только о себе».
Ему уже не интересны героические позы. Адъюнкт просит веры и верности. Просит чести, и не важно, сколь жестокой ко всем остальным. Слишком многого она просит. Да и… что она дала взамен? Ничего.
Корик стоял, обратившись лицом к пустой земли во мраке пустой ночи, и задумывал дезертирство.
«Все, что они мне предложили, оказалось ложью. Как и то „сокровище духов“. Те монеты. Кто-то положил их туда, чтобы заманить и подловить меня. Они меня отравили — не моя вина, не так ли?
„Поглядите на того, под валуном! Осторожно, Корик, заиграешься и будешь раздавлен!“
Слишком поздно. Гребаные деньги затащили меня под обвал. Нельзя же наполнять ими руки мальчишки. Невозможно.
Просто воспоминание. Может, подлинное, может, нет.
А шлюхи… они всего лишь подмигивали».

* * *

По изящной фигурке Скенроу пробежали тени, когда кто-то прошел с фонарем мимо палатки. Просочившийся через брезент свет был холоден, он придал спящей женщине какой-то трупный оттенок. Содрогнувшись от видения, Рутан Гудд отвернулся. Сел, двигаясь медленно, чтобы она не проснулась.
Покрывший его пот постепенно высыхал.
Ему не хотелось обдумывать причину такого волнения — видит Худ, это не любовные игры. Скенроу прелестна — внезапно вспыхивающая улыбка способна ледяные горы растопить — но в ней нет чего-то, способного расшевелить его сердце. Давно оно не летело вскачь. Однако она способна вызвать наслаждение, избавить от мыслей, воспоминаний о мрачной и полной событиями жизни. Способна, пусть на короткий ослепительный миг, возвратить его к жизни.
Но этой ночью тьма раскрыла свой цветок, и аромат его мог заморозить душу бога. «Еще жив, Седогривый? Чувствуешь? Думаю, даже если кости твои гниют в могиле, ты все равно ощутил…
Драконуса.
Чтоб его!»
Он расчесывал влажную, спутанную бороду.
Мир содрогается. Спускаются огненные шары, ужасающий свет затопил небеса. Кулаки ударяют по миру.
«Хотелось бы увидеть своими глазами».
Но он помнит предсмертный крик Азата. Помнит кривые деревья в столбах пламени, горечь и жар почвы, которую раскидывал пальцами. Помнит, как вылез наружу, под безумное небо в полосах дыма, под проблески молний и ливень пепла. Помнит первую мысль, вылетевшую вместе со вздохом невозможной свободы.
«Джакуруку, ты изменился».
Верность возникает при странных обстоятельствах. Раскаяние и благодарность, пожатие руки, мгновение порочного восторга, принятое за поклонение… Взгляд скользнул к Скенроу. Зловещие тени исчезли. Она спала, прекрасная в своем покое. «Невинность так драгоценна. Но не думай обо мне с любовью, женщина. Не вынуждай к моменту признания, к истине глупых клятв, вымолвленных целую жизнь назад.
Давай еще немного поиграем в игру блаженного забвенья.
„Лучше так, Драконус“.
„Друг, это империя Каллора. Не передумаешь“?
Передумать. Да, надо было… „Берег кажется гостеприимным. Если бы я заботился о своих делах…“
Тут он улыбнулся.
И я улыбнулся в ответ.
Драконус возвращался на тот континент — я слышал его шаги, там, внутри казавшейся вечной тюрьмы. Он возвращался, чтобы лично увидеть безумства Каллора.
Ты был прав, Драконус. Лучше мне было заботиться о своих делах. Хоть раз.
Ты меня слышишь? Драконус? Ты слушаешь?
Я передумал. Наконец-то. И скажу вот что: найди меня, и один из нас умрет».

* * *

— Завитки на собачьей шерсти.
Бальзам выпучил глаза: — Что?
Наоборот скривился: — Ты же хотел гадания?
— Уже не уверен.
Маг прищурился на уродливую тварь, которую держал за ошейник — зарычал и швырнул прочь.
Мертвяк, Бальзам и Горлорез следили, как тварь кувыркается, но в самый последний миг ловко встает на четыре лапы. Взмахнув хвостом, она исчезла в ночи.
— Как проклятая кошка, — сказал Горлорез.
— Это даже не собака, — буркнул Мертвяк.
Наоборот успокаивающе поднял руку: — Собака, лиса, какая разница? Но мне нужно найти что-то другое.
— Как насчет овечьей шкуры?
— Овечья шкура живая? Нет? Не сработает. Нужно что-то дышащее.
— Потому что дыхание шевелит завитки, — кивнул Бальзам. — Я усек.
Наоборот кинул беспомощный взгляд Мертвяку, а тот пожал плечами, ответив: — Пустая трата времени вся затея. Каждый провидец и гадатель в мире сейчас чувствует, как ему мозги выскребают. — Он бережно коснулся шеи. — Клянусь: я ощутил поцелуй меча. О чем только думает Худ? Безумец. Всё дело…
— Плевать на Худа, — рявкнул Наоборот. — Не от него у меня мокрые штаны.
Бальзам вытаращился: — Правда?! Боги подлые.
Горлорез издал резкий, свистящий смех. Пригнул голову. — Извините. Просто я… ладно.
Наоборот сплюнул на землю. — Ничего веселого, Горлорез. Ты не понял. Это… оно… Оно появилось не на другой половине мира, а здесь.
Бальзам уже очумело озирался: — Где? Дайте доспехи — кто… что?..
— Расслабься, сержант, — сказал Мертвяк. — Он не имел в виду прямо здесь. Он имел в виду… э… А что ты имел в виду?
— Снова шуточки? Ты не лучше Горлореза. И почему вообще я с вами разговариваю?
— Мы хотели гадания, — напомнил Горлорез.
— Я передумал. Дурацкая идея. Думаете, Скрипач сейчас играется с Картами? Ни шанса. Забудем. Я иду в постельку. Не спать, конечно, какой тут сон. Фактически…
Бальзам подскочил и ударил мага кулаком. Наоборот упал, словно мешок.
Горлорез снова зашелся визгливым хохотом. — Сержант! Это зачем?
Бальзам хмуро смотрел на костяшки пальцев. — Сказал, что спать не может. Вот теперь спит. А ну-ка, оттащите его в палатку. Пора взять ответственность. Именно это я и делаю. Отнеся его, мы… ну, найдем Эброна. Устроим гадание, даже если оно нас убьет.

* * *

— Мне нужны еще капралы, — сообщила Хеллиан ночному небу. Она только что сидела у костра и смотрела в пламя. Но теперь она лежит на спине, под круговоротом звезд. Мир умеет меняться в один миг. Кто так придумал? — Одного не хватает. Белбрит, ты теперь капрал. И ты, Природе.
— Навроде.
— Нет, не навроде, а настоящий.
— А он Балгрид.
— Я так и сказала. Как только кончится землетрясение, займемся делом. Кого не хватает? Сколько вообще в моем взводе? Четверо, так? Последний тоже капрал. Хочу четырех капралов, чтобы исполняли приказы.
— Какие приказы?
— Которые я отдам. Во-первых, вы все мои телохранители — со Смертососом покончено. Пусть держится подальше.
— Он верит, что вы королевской крови, сержант.
— Я и есть, Типа. Делай что скажу. Где мой настоящий капрал? Увальный Нерв? Ты здесь?
— Так точно, сержант.
— Здесь, сержант.
— Больше видеть не могу такую мешанину. Несите меня в палатку… нет, не так, идиоты, не ставьте на ноги, а беритесь за ноги. Медленно, нежно — ой, кто камни положил под опу? Карпал Как-бы, убери камни, ладно? Боги, да где же палатка? В Летрасе?
— Мы ищем, сержант… а вы ее ставили?
— Я? Вы карпалы, ваша и работа.
— Погодите, сержант. Вот же она. Вы на ней лежали.
— Так и думала. Право, перличствующее званию. Дайте дощечку и палочку, кто-нибудь. Я вас запишу. Я вас разжалую до… до… подкарпалов. Что за бух?
— Забиваем колья, сержант. Мы быстро.
— Эй! Гляньте на те зеленые штуки! В небе! Кто их туда положил. Уберите!
— Хотелось бы, сержант.
— Теперь ты подподкарпарл за непвение пуказам. Прусказам. Прюазам. Погодите! — Она перекатилась набок и выблевала, хотя довольно вяло. — Приказам. Ха! Эй, куды меня тащите? Я не кончила. Что-то в небе… я видела, прямо поперек зеленого. Видели, карпалы? Слушайте! Большие крылья — видела… ох, ладно. Кто-то в беде, но мне что? Проверьте палатку сейчас же — пауки не допускаются — глупые войны, как они сюда пришли?..

* * *

Геслер поднес фонарь поближе. — Погляди-ка ты! Спорю, это сделала одна из крыс Бутыла. Пережевала весь Худом клятый ремень. Поймаю — сверну тощую голову.
— Крысе или Бутылу? — спросил Буян.
— Все равно. Обоим. Знаю, я смотрелся глупо с мешком на одном плече…
— Да, — подтвердил Буян, — ты был смешным. Перекошенным. Словно зеленый рекрут, не умеющий работать с ремнями.
Геслер сверкнул глазами: — А ты весь день сказать не мог, весь день. Друг называется. А если бы у меня грязь была на пол-лица — ты тоже молчал бы?
— Уж это точно. Если бы сумел не рассмеяться.
— В следующий раз увижу у тебя колбасу пониже пояса и то не скажу!
— Надо будет проверяться. Этому я научился. Не поискать ли Острячку? Что-то запоздала.
— Пошли Поденку и Курноса.
— Ты шутишь?
Геслер прекратил связывать пережеванный ремень. — Хм. Верно. Иди сам.
— Уверен, что помощь не требуется?
— Нет, уже помог больше чем нужно.
— Вот именно. Устал я, Гес. Слишком стар для походов, а мы как раз в походе. Еще немного и пойду на культях от колена.
— Тем самым сравняв физическую высоту с интеллектуальной. Знаешь, в чем твоя проблема? Стал какой-то угловатый.
Здоровяк — фалариец фыркнул: — Гес, я видел, как сотня взводных магов выпала из строя, расслабив все что можно, закатив глаза, хрипя и дергая ногами. А наш ужасный Верховный Маг шатался пьяным дураком, чуть не вышиб себе мозги о стенку фургона. Скрипач потерял сразу пять ужинов.
— И все это не имеет отношения к тебе. Зачем же слоняться вокруг и кричать, что за нами кто-то шпионит?
— Я просто сказал что чувствовал, вот и всё. Как чесотка между лопатками, знаешь? И становится всё хуже с той поры, как случилось то, что… случилось.
— Скрипач сказал, ты все придумываешь…
— Нет не сказал. Он ничего не сказал — он мне даже в глаза не смотрит… ты же сам видел.
— Ну, может, он ничего и не говорил, но ведь тут и так все ясно.
— У меня странные сны, Гес.
— А?
— Что-то падает с неба. Я смотрю и вижу, что я прямо под ним, и нет пути к спасению. Не смогу убежать так быстро и так далеко, ничего не могу — только смотреть, как оно всё ближе. — Он наклонился и хлопнул ладонью по земле, заставив Геслера подпрыгнуть. — Вот так. Думаешь, я просыпаюсь? Как бы ни так. Просто лежу, раздавленный, чувствуя его вес. Не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть.
Геслер бросил кольчугу и перевязь. — Встань, Буян. Идешь со мной.
— Куда?
— Идем, капрал — это приказ.
Геслер и Буян прошли весь лагерь, минуя костер за костром. Солдаты сидели, прижавшись к огню, и тихо бормотали. Они миновали лекарские пункты, где усталые целители работали над мозолями, опухшими коленями и тому подобным. Показался первый из загонов для лошадей. Дальше стояли три тяжелых фургона, огромная карета и штук пятнадцать палаток.
Геслер позвал: — Еж?
Из-за кареты кто-то вышел. — Геслер? Дезертируете из Охотников? Присоединяетесь к Сжигателям? Умные парни — легенды творятся здесь и нигде больше. Я вбил в солдат малость ума, но от тебя они тоже многому научатся. Факт.
— Хватит чепухи, — сказал Геслер. — Где твои красотки?
— Ах, Геслер, они завязали. Честно.
— Буди обеих. У Буяна нужда.
— У тебя тоже…
— Нет, обе для него. Когда я вернусь забрать капрала, у него трос должен до лодыжек растянуться. Хочу видеть блаженное одурение в голубых глазках и черные кудрявые волоски в бороде. Скажи милашкам, я утраиваю обычную плату.
— Чудно. Однако подумай над моими словами. Ну, насчет дезертирства.
— Капитан будет в ярости.
— Тогда насчет неофициального перевода.
— Кенеб никогда не позволит.
— Чудно. Просто иди с моими неделю-другую, как бы случайно поравнялся. А? Дашь им советы и так далее…
— Советы? — фыркнул Геслер. — Какие именно? «Не умирайте, солдаты». «При первом признаке угрозы — штаны подтянуть, ремень застегнуть». «Оружие должно быть к вам как паутиной привязано». Сойдет?
— Идеально!
— Еж, что ты тут делаешь, во имя Худа?
Сапер огляделся и ухватил Буяна за рукав. — Видишь те палатки, большие? Иди, капрал, скажи милашкам: это особый приказ.
Буян скорчил рожу Геслеру. Тот скорчил рожу в ответ.
— Никогда не катался с настоящими толстухами…
— Вовсе нет, — сказал Еж. — Положи одну снизу, вторую сверху — мягко как в подушках. Иди, Буян. Нам с Геслером потолковать нужно.
— Подушки, а?
— Да. Милые мягкие подушки. Следи за ногами, капрал. Давай.
Фалариец потрусил к палаткам. Еж снова подозрительно огляделся, поманил Геслера.
— Бутыл пользуется летучими мышами, — прошептал Еж, когда они отошли от света. — Я одну проткнул почти насквозь, понимаешь? Он теперь хитрее.
— Что ты такого задумал, если он так интересуется?
— Ничего. Честно.
— Боги подлые, ты плохой врун.
— Если ты вышел из легенды, Гес, вокруг одно восхищение и подглядывание. Привыкаешь, и осторожность становится привычкой. Ладно, вот тут лучше.
Они зашли шагов на двенадцать за резную карету; Еж завел Геслера в круг камней, которые, вероятно, были остатками древней хижины.
— Бутыл и сюда дотянется, Еж…
— Нет, не дотянется. Ротный маг запечатал круг. Мы делаем так каждую ночь перед встречей команды.
— Встречей чего?
— Я, сержанты, капралы и Баведикт. Ежедневные доклады, понял? Чтобы оставаться в курсе.
— В курсе чего?
— Того. Слушай, ты слышал о том, что недавно случилось?
Геслер пожал плечами: — Кое-что. Врата, кто-то прошел в них. Кто-то, воняющий силой.
Еж начал было кивать, но тут же покачал головой. — Это ничего. Значит, появился кто-то опасный — значит, он здесь, в реальном мире. Любой в реальном мире может умереть от чертова гнилого зуба, от ножа и чего угодно. Я чистил сапог, а если бы не чистил, поцеловал бы наконечник стрелы. Стрела в глаз даже богу испортит весь день. Нет, по-настоящему интересное случилось до этого.
— Продолжай.
— Худ.
— Что с ним? О, да, вы же лучшие друзья — или злейшие враги? — как он воспринял твое возвращение, не скажешь?
— Наверное, без радости. Но теперь это не важно. Я победил.
— Победил в чем?
— Победил! Палач ушел, убит! Бог Смерти мертв! Голову отрубили! Тело без улыбки, а шарик катится вниз по холму, мигает, глаза закатывает, рот шевелится, макушка шляпы просит…
— Погоди, Еж! Кто… что… бессмыслица! Как…
— Не знаю как, и знать не хочу! Подробности? Насрать на них с разбега! Худ мертв! Ушел!
— Но кто занял Трон?
— Никто и все!
Правая рука Геслера зачесалась. Боги, как ему хочется врезать улыбающемуся дураку! Но нос Ежа сломан уже раз двенадцать — вряд ли он даже заметит. — О чем ты? — спросил он осторожно.
— О том, что их целая команда. Держат врата. Пока ничего не случилось. Все в тумане. Одно могу сказать — и Скрипа спроси, если хочешь, он то же самое скажет, если не соврет. Одно, Гес. Я их чувствую. И его особенно.
Геслер смотрел в блестящие глаза безумца. — Кого?
— Павших Сжигателей, Гес. И его, Вискиджека. Это он — я везде узнал бы хмурую улыбку, даже в полной темноте. Он на коне. Он во вратах, Геслер.
— Погоди! А кто прошел через врата?
— Нет, не надо о нем. У того одна мысль десять тысяч лет захватывает. Там совсем другие врата. Я насчет Вискиджека. Иди и умри, Гес, и кого ты встретишь у врат? Худа или Вискиджека?
— Почему ты не перерезал себе горло, раз там теперь так славно?
Еж нахмурился: — Не надо спешить за край. Я был сапером, помнишь? Саперы знают важность терпения.
Геслер подавился смехом. В палатке кто-то закричал. Он не смог понять, кто.
— Смейся сколько угодно. Будешь благодарить, когда твоя голова к вратам подкатится.
— Я думал, ты ненавидишь поклонение. Кому бы то ни было.
— Тут другое дело.
— Как скажешь. Еще что-то хотел рассказать?
— До остального тебе дела нет. Хотя… можешь передать деньги мне. Тройная плата? Ладно, вылезай, уже поздно.

* * *

Командующий Брюс накинул плащ, застегнул пряжки. — Пройдусь по лагерю, прежде чем разместиться. Атри-Цеда, присоединяйтесь, если угодно.
— Сочту за честь, мой Принц.
Он вышел из командного шатра. Вместе с волшебницей они миновали ближайший ряд палаток легионеров. — Титул как-то не подходит мне, — сказал он вскоре. — Лучше «командор» или «господин». А если мы наедине — Брюс.
Она принялась гадать, не услышал ли он слабый вздох, не заметил ли, как задрожали коленки.
— Разумеется, — продолжал он, — если вы позволите называть вас Араникт.
— Разумеется, господин. — Она замешкалась, но, видя, что он ждет, сказала: — Брюс. — Голова закружилась, будто она проглотила кубок бренди. Рассудок на миг спутался, и пришлось глубоко дышать, чтобы успокоиться.
Смехотворно. Нелепо. Оскорбительно. Ей хотелось зажечь трубку, но это явно пошло бы против протокола.
— Спокойнее, Араникт.
— Господин?
— Расслабьтесь. Прошу, не заставляйте меня ходить на цыпочках. Я не кусаюсь.
«А если за правый сосок? О боги, не раскрывай рта, женщина!» — Простите.
— Я надеялся, что компания Верховного Мага малазан вас успокоит.
— О да, господин. Я… то есть мне лучше.
— Никаких обмороков?
— Да. Ну, однажды…
— Что случилось?
— В конце дня… я совершила ошибку, оставшись в палатке, когда он стягивал сапоги.
— А. — Тут он метнул на нее удивленный взгляд. Лицо сразу озарилось улыбкой. — Напомните, чтобы я отослал вас до аналогичного действия.
— О, господин, уверена, что вы не… гм, аналогичны…
Но он смеялся. Она видела, что солдаты у костров смотрят на них двоих. Заметила молчаливые жесты, ухмылки и кивки. Лицо пылало не хуже угля в кузнице.
— Араникт, уверяю вас, после целого дня быстрого марша мои носки свалят с ног коня. Все мы здесь одинаковы.
— Потому что вы решили идти наравне с солдатами, Брюс. Хотя могли бы ехать верхом или в одном из больших экипажей, и никто не подумал бы плохо…
— Тут вы можете ошибиться, Араникт. О, может показаться, что для них нет разницы, ведь отдавать честь они станут так же рьяно, как прежде. И приказы исполнять не откажутся. Но где-то глубоко в душе каждого таится камень преданности — слыша приказы от большинства начальников, камень остается гладким, к нему ничего не прилипает, стекая подобно воде. Так может быть и с моими приказами, избери я обычную тропу. Но, видите ли, может прийти время, когда я потребую от солдат чего-то… невозможного. Если камни останутся гладкими — если мое имя еще не выгравировано на них — я могу потерять солдат.
— Господин, они никогда не взбунтуются…
— Я не о том. Но, прося невозможного, я буду надеяться, что они совершат невозможное. Не то чтобы я готовился послать их на верную смерть. На такое я никогда не пошел бы. Но чтобы просить о большем, чем имеет право просить командир, я должен быть с ними. Нужно, чтобы меня видели между них.
Сегодня ночью, — продолжал он, — вы снова должны стать Атри-Цедой, а я вашим командиром. Когда мы будем говорить с солдатами. Когда спросим, как они провели день. Когда решим ответить на их вопросы и жалобы, сделав все что возможно. — Он помолчал, замедлил шаги. Они оказались в относительно темном промежутке между двух костров. — Особенно этой ночью, — сказал он вполголоса. — Они потрясены… прошел слух о недуге, сразившем малазанских магов.
— Да, Командор. Понимаю. Кстати, Верховный Маг Делат интересуется… гм, он спросил меня… О вас. Сказал, что я могу увидеть вас… другим, господин.
— И что вы расскажете ему на следующей встрече?
— Я… не уверена, господин. Думаю, что… Может быть…
— Он умный человек, — сказал Брюс. — Сегодня вечером, Араникт, я ощущал себя как… ну, я словно очнулся, вышел из холода и тьмы. Из места, которое считал реальным миром, настоящим миром — холод, думал я, был всегда, но я не замечал его до смерти и… воскресения. А теперь я понял, что холод и тьма были внутри меня, они коснулись однажды моей души.
Она восторженно смотрела на него. Глаза сияли. — И все ушло, господин?
Ответная улыбка сказала всё, что ей требовалось.
— А теперь, Атри-Цеда, побеседуем с солдатами.
— Обработаем камни, господин.
Именно.
«Насчет меня не тревожьтесь. Я ваша. Мой камень… плавится, меняется — спаси Странник, на нем появилось ваше лицо. Ох, насчет укусов…»
Они вышли в свет костра. Брюс случайно глянул на Атри-Цеду и увидел выражение ее лица — изменившееся почти сразу, но недостаточно быстро. У него захватило дух. Сладострастное томление, легкая улыбка на губах, озорные отсветы пламени в глазах. Он тут же потерял дар речи и мог только улыбаться в ответ на радостные приветствия солдат.
«Араникт. Я поистине был полумертвым, раз не замечал самого очевидного. Вопрос в том, что мне делать? С тобой?
В этом взгляде была тьма — не холодная, как во мне, но темнота слабо мерцающих углей. Удивляться ли, что ты так часто стоишь, скрыв лицо клубами дыма?
Атри-Цеда, что мне делать?»
Он понимал, что не получит ответа на вопрос, не поняв свои чувства. Все кажется таким странным, особенным, незнакомым. И в то же время — он ощутил в груди некий скрежет — она стоит, одержимая собой, довольная, погруженная в видения, а вот он — мнется рядом, смущенный и неуклюжий.
«Смехота. Оставь это на время, Брюс».

* * *

Солдатчину оказалось переносить легче, чем он думал — так решил Восход. Много маршей, быстрых переходов — но подошвы его затвердели, дух окреп, даже таскать доспехи, оружие и щит оказалось не так тяжело. Выпадает время даже на упражнения с мечом. Присел и ткнул, присел и ткнул — держи щит выше, солдат! Держи строй — Сжигатели Мостов не прогибались. Стой, держи удар — потом сделай шаг вперед. Стой, держи, шагай — как будто валите лес, солдаты. Дерево за деревом. Присел, ткнул! Разумеется, это вызов — быть достойными легендарных Сжигателей, но ведь перед глазами один из них, все замечающий, суровый, гоняющий без передышки. Да, высокие стандарты, высочайшие.
Сжигатели Мостов в одиночку выиграли компанию Черного Пса. Заставили отступить Багряную Гвардию, легионы Мотта и Генабариса. Выбили ворота дюжины городов, от Натилога до Одноглазого Кота. А до того завоевали все Семиградье. Он не слышал прежде о таких местах, но названия ему нравятся. Стоят семь городов. Назовем это Семиградьем. Прямой ход мысли, да уж. А насчет Генабакиса — что ж, названия там странные и экзотические. Вроде Крепи, Серого Пса, Тюльпанов и Пучня. В тех дальних странах живут удивительные звери. Стрекозы такие большие, что можно на них летать — вообразите жужжание в облаках, когда смотришь на всё сверху вниз! Видите, каким прекрасным всё было — и швыряете вниз сотни бомб. Сжигатели делали всё что угодно, а с ними ничего не делалось. Начинались новые приключения. Славные и героические осады, чудовища в небе, затопленные пустыни и привидения с острыми мечами, воины из пыли. Моранты и Баргасты и Тисте Анди и Джагутские Тираны и так далее.
Восходу не терпелось войти в легенды. Для того он и создан, для этого он, оказывается, жил — нужно было только дождаться прихода иноземных солдат. Чтобы они подхватили его и повели с собой, чтобы он стал одним из них. Он знал, что остальные чувствуют то же. «Теперь мы Сжигатели Мостов. На нас смотрят, когда дело становится отчаянным, безнадежным для всех других. Мы идем вперед, сдвинуты щиты, холодные лица и сердца из стали. Мы покажем, что достойны легенд.
Погодите и увидите, просто погодите — и увидите».

* * *

Две женщины стояли вдали от костров, поджидая третью.
Никакой уверенности. На деле, напомнила себе Смола, неприятности почти гарантированы. Среди дальхонезцев не осталось родственной близости — мало что значат и сестринские, и братские связи. Племена остались позади, с ними и узы крови, кровная месть и всё прочее. Так должно быть, почти все стараются так и делать, иначе рота распадется. Взвод — новые родственники, рота — племя, армия — народ, королевство, треклятая империя.
«— Кто ты, солдат?
— Морской пехотинец, Третья рота Охотников за Костями, сэр!
— Не дальхонезец?
— Нет, сэр.
— Малазанин?
— Нет, сэр. Охотник».
Вот если бы еще верить во всё это — там, в корявой, но твердой сердцевине личного бытия. Отойди на шаг, да, и обучиться правильным привычкам. Уважение, дисциплина, верность. Не моргни глазом на любой мерзкий приказ, даже глупый или бессмысленный. Племя живет ради выживания, а выживать можно, обеспечив порядок и позаботившись, чтобы приказы правильно исполнялись. Найти в них смысл. Во всё это полезно верить. Особенно когда ничего лучше и близко нет.
Да, так хочется верить. За себя и бестолковую, ветреную сестрицу. Вера, достаточно крепкая для двух. Да. Целуй-Сюда готова слинять — она вся в этом, у нее такая натура. Людям вроде нее нужны понимающие родственники, готовые пойди и уладить всё, что нужно уладить. Смола всегда исполняла свою роль. «Она ускользает, я затыкаю прореху. Она всё запутывает, я подчищаю и выправляю. Она отбрасывает людей, я их подбираю и ободряю».
Но иногда она шатается под ограничениями роли вечно надежной, трезвой и практичной сестры. От своей безотказности. Неужели Целуйка не может хоть раз примерить плащ Смолы, позволив ей пойти и поиграть? Красть чужих мужей, менять любовников, приманивать и отталкивать? Почему бы нет? Почему каждый раз — чтоб вас! — ответственность ложится на ее плечи?
Она до сих пор не начинала жить, она ждет возможности.
Бадан Грук сохнет по ней, любит ее. А она… сама не знает. Хочет ли, чтобы ее любили или хотя бы желали. Она умеет играть, представлять все реальным. Она говорит себя, что так и нужно. Но истина в том, что она не знает, что чувствовать по отношению к нему — да и ко всем. Разве не веселая шутка? Все видят в ней надежного, способного человека, а она себя спрашивает: способного на что? «Пойму ли я? Когда наступит мой черед?»
Она не знает, куда отправилась армия, и это страшно. Нет, она ни разу не выдала своих подлинных чувств. Смола видит, что все на нее опираются. Даже другие сержанты. Чопор, Бадан Грук и даже пучеглазый дурак Урб. Нет, нужно играть роль стойкого солдатика с прикушенным языком и твердым взглядом, не колебаться, ни на миг не выказать, какая буря бушует в голове.
Нужна помощь. Они идут во тьму, будущее совершенно непонятно — кроме одной, простой и грубой истины: однажды они выхватят мечи, встанут лицом к лицу с противником, мечтающим их уничтожить. Им прикажут сражаться, убивать. «А мы станем? Я стану? Дали бы вы нам повод, Адъюнкт. Причину, хотя бы пригоршню ценности. Я сделала бы всё, о чем вы попросите. Думаю, и другие тоже».
Она глянула на сестру. Целуй-Сюда стоит, на губах слабая улыбка, доказательство, что в душе царят мир и любовь к себе — для нее это нетрудно. Глаза устремлены к смазанным звездам на северном небе. Насмешливая вежливость, готовность выказать презрение: излюбленное выражение ее обманчиво мягкого и невинного лица. Да, она от природы красива и очаровательна, от нее дух захватывает; в ней есть что-то дикое, самые разумные мужики прилипают, как будто она медом смазана. Она уже собрала обширную коллекцию жизней и страстей, ставших пленницами кусочков янтаря.
«Могла бы я стать такой? Жить как она? Посмотрите на эту улыбку, такую довольную. Боги, как хочется…»

* * *

Должен быть выход, и скорее бы сестрица его нашла. Целуй-Сюда боялась, что иначе сойдет с ума. Она записалась в малазанскую морскую пехоту, ради милостей Худа — не в армию предателей, марширующих в задницу проклятого бога. Она записалась, думая, что всегда есть путь назад — едва скука станет невыносимой… Ну, не то чтобы ей с легкостью позволили уйти, но исчезнуть в цивилизованных землях Малазанской Империи не так уж трудно. Так много людей, так много места, так много возможностей для новой жизни. Даже внутри армии — кому по-настоящему интересно лицо под ободком шлема? Любой сойдет, лишь бы выполнял приказы и шел в строю.
Можно было найти спокойную должность. В Анте, или в Ли Хенге, в Квоне. Даже на Генабакисе бывает прилично. Если бы сестра не совала нос куда не нужно. Постоянно пытается взять ответственность, встает на пути Целуй-Сюда, причиняя горе. Все осложняет, вечная проблема. Смола так и не догадалась: Целуй-Сюда ушла в морпехи, чтобы избежать назойливого вмешательства сестры в ее личную жизнь. И всего прочего.
Но она потащилась следом. Она потащилась, а Бадан Грук за ней.
«Не моя вина, совсем не моя. Я не отвечаю за них — они же взрослые, верно?
Так что если хочу дезертировать прежде, чем мы уйдем туда, откуда не дезертируешь — разве это не мое дело?»
Но сегодня Смола утащила ее от теплого костра, они стоят, поджидая одну из солдат Урба. К чему бы?
«Бегство. Наконец? Надеюсь, сестрица. Надеюсь, ты наконец очнулась. Теперь я с тобой.
Но почему с какой-то малознакомой женщиной? Не с Баданом Груком?
Пора уходить. Сейчас. Я должна уйти. И помощь не требуется. Привяжусь к купцу из Д'раса. Плевое дело. Легко уйти вдвоем, втроем. Но вчетвером? Целый караван выходит. Логика, сестра, простая и прямая. Как раз какую ты любишь. Слишком много, и нас поймают. Ты захочешь взять Бадана. А четверо — это слишком много».
Значит, надо ждать. Понять по предстоящей встрече, что на уме у Смолы. Она умеет с ней управляться, но не прямым наскоком. Так не получается. Смола упряма. Она зарывается в землю глубже любого. Нет, Целуй-Сюда следует незаметно исказить решение, чтобы оно казалось исходящим от самой Смолы.
Будет нелегко, но Целуй-Сюда практиковалась всю жизнь. Она знала, что сможет.

* * *

Смола тихо вздохнула, и Целуй-Сюда повернулась, заметив идущую к ним женщину. Качаются бедра, всюду столь любимые мужикам выпуклости. Дальхонезка, точно, вот почему сестра ее пригласила. Но когда это три дальхонезки умели хоть о чем договориться?
«Безумие. Смола, не сработает. Помнишь историю? Именно мы, женщины, начали большинство войн. Выбирая не тех мужчин, используя и унижая их. Стравливая. Шепча ночью, под теплыми мехами, о кровной мести. Уклончивое слово тут, взгляд там. Мы долго правили, мы, женщины Даль Хона, но от нас были одни неприятности».
Мазан Гилани происходила из племени саванн. Высокая, отчего округлые формы вызывали еще больший трепет. У нее был вид женщины, которой слишком много для любого мужчины: тому, кто сумеет ее заполучить, придется провести жизнь, думая о неизбежности измен. Она — чудовище чувственности; останься она в родном племени, весь север Даль Хона десятилетиями вел бы гражданские войны. «Каждый дальхонезский бог и болотный дух вложился в нее, не так ли? У нее по кусочку от всех.
А я считала опасной себя».
— Смола, — шепнула она, — ты разум потеряла.
Сестра услышала. — Она проникла глубже, чем все люди, нам известные.
— И что?
Смола не ответила. Мазан Гилани была уже близко и расслышала бы любые слова, даже сказанные шепотом.
Взгляд продолговатых глаз прошелся по сестрам — с любопытством, а потом с насмешкой.
«Сучка. Уже порвать готова».
— Южане, — сказала Мазан. — Всегда любила южан. Ваш пот пахнет джунглями. Вы не такие узловатые и неловкие, как северяне. Знаете, мне приходится делать особую заявку на одежду и доспехи — под меня нет стандартов, разве что среди Феннов, а это нехорошо, ведь они вымерли.
Целуй-Сюда фыркнула: — Ты не такая уж большая, — и тут же отвела взгляд, ощутив, как жалко это прозвучало.
Но Гилани всего лишь улыбнулась еще шире. — Единственная проблема с вами, южанами: вы едва умеете сидеть на конской спине. Никогда не положусь на вас как на конников. Хорошо, что вы в морской пехоте. Я же, честно говоря, давно должна была бы уйти в разведчики…
— И почему не уходишь?
— Разведка скучна, — пожала та плечами. — К тому же не хочу быть гонцом, приносящим одни дурные вести.
— Ожидаешь дурных вестей?
— Всегда. — Блеснули зубы.
Целуй-Сюда отвернулась. С нее уже довольно разговоров. Пусть Смола наслаждается.
— Итак, — сказала, чуть помедлив, Мазан Гилани. — Сержант Смола. Ходят слухи, что у тебя природный талант. Скажи скорее, есть в слухах правда или нет. Это единственное, что меня сюда привело — ну, что ты талант. Если не так, встреча окончена.
— Послушайте ее! — взвилась Целуй-Сюда. — Императрица приказывает!
Мазан моргнула. — Еще здесь? Думала, ты пошла цветочки собирать.
Целуй-Сюда потянулась за ножом, но Смола выбросила руку, ухватив сестру пониже локтя. Целуй-Сюда с шипением подчинилась, не сводя с Мазан горящих глаз. — О, для тебя во всем одна забава, да?
— Целуй-Сюда твое имя? Скажу один раз. Не знаю, какой горностай тебе задницу кусает, сердитая моя. Лично я тебе никогда дорогу не перебегала. Остается предположить, что ты просто вздорная чудачка. Что случилось — уступила любовничка гибкой как тростинка северянке? Ну, это не я была. Почему бы не опустить перышки? Может, это поможет? — Она вытащила дальхонезский бурдюк. — Увы, в нем не вино дикой лозы нашей родины…
— И не рисовая моча из Летера, надеюсь?
— Нет. Из Синей Розы. Торговец клялся, это давний напиток Тисте Анди. — Женщина пожала плечами, протянула бурдюк. — Вполне сносно.
Целуй-Сюда приняла мех. Она умела распознавать намеки и поняла: Мазан предлагает ей способ избежать унижения, и глупо было бы отказываться от этого пути. Вытянув смоляную пробку, она сделала глоток. Проглотила — и задохнулась. — Хорошо пойдет, — прохрипела она внезапно севшим голосом.
Смола наконец заговорила: — Втянули коготки? Отлично. Мазан, ты хотела узнать, есть ли у меня талант. Хм, я не похожа на дальхонезских ведьм. Но, полагаю, кое-что мне дано.
— Ладно. И что тебе сказало «кое-что»?
Смола колебалась. Она протянула руку за бурдюком. Сделала два глубоких глотка. — Да, ты северянка, мы нет — но всё равно мы из Даль Хона. Понимаем друг дружку. Не нужно говорить: если я обещаю, что дам тебе кое-что, то ожидаю ответного подарка.
Мазан Гилани захохотала, но без всякой едкости. Ну, почти. — Как надо сказала.
— Ты дольше нас в солдатах, — вскинулась Смола, — и я просто напоминаю старые пути, которые ты могла забыть или просто отвыкла.
— Давай же.
— Я могу ощущать события, которые вот-вот случатся или могут случиться, если мы не позаботимся об обратном.
— Ты провидица.
Смола потрясла головой: — Не так просто.
— И что может с нами случиться, сержант?
— Нас вот-вот бросят.
Целуй-Сюда, как и Мазан, поглядела на сестру с тревогой. — Как это? Сестра, что это значит? Бросят? Кто? Ты о нас или обо всех Охотниках?
— Да, — отвечала Смола. — Нас, Охотников за Костями, включая Адъюнкта.
Мазан Гилани нахмурилась: — Ты про хундрилов Горячих Слез? Про Напасть? Или летерийский эскорт?
— Не знаю. Может, про всех.
— Значит, куда бы мы ни шли, — медленно проговорила Мазан, — сражаться будем в одиночку. Никто не будет беречь спины, никто не встанет с боков. Так?
— Думаю, да.
Мазан потерла шею. Целуй-Сюда протянула ей мех с вином, но она покачала головой: — Трудно понять, Смола, в какое дерьмо мы вляпаемся, ведь никто толком не знает, с кем мы будем воевать. Что, если это будут дикари со свиными рылами? Спрячутся за частоколом, будут кидать камни. Вряд ли нам нужна будет помощь?
— Ты знаешь, что впереди нас не пустяки ожидают, — сказала Смола.
Глаза Мазан постепенно сужались. — Вот чего ты хочешь? Думаешь, я прикладываюсь ухом к стенке шатра Адъюнкта?
— Ты явно знаешь больше нас.
— Даже если так, какая вам разница?
Целуй-Сюда затаила дыхание, видя, что сестра крепко сжимает кулаки. — Мне нужна причина, Мазан Гилани. Нужно знать, что наше дело стоящее.
— Думаешь, мои крохи знаний подарят тебе уверенность? Ты что, совсем отчаялась…
— Да! Точно!
— Почему?
Смола замолчала, сжав челюсти.
Мазан Гилани глянула на Целуй-Сюда, словно спрашивая: что за проблема? Почему так трудно рот раскрыть?
Но у Целуй-Сюда не было ответов. Ну, удовлетворительных ответов. — Сестра, — сказала она, — человек очень преданный. Но преданность она ценит превыше всего. Я о том, что она отдаст…
— Но тот, — прервала ее Мазан, — или то, чему она отдаст свою преданность, должны быть по-настоящему важными. Правильно. Похоже, я начала понимать. Вот только, Целуй-Сюда, посмотрела бы ты на собственные чувства.
— Как это?
— А так. Ты говоришь с изрядной горечью. Как будто преданность — проклятие, которого никому не пожелаешь. Готова поспорить: сестра затащила тебя сюда, чтобы в чем-то убедить. Смола, я правильно догадалась?
— Это наше личное дело.
Целуй-Сюда сверкнула глазами на сестру.
— Ладно, — сказала Мазан Гилани. — Выдам то немногое, что знаю. То, что сложили по кусочкам Эброн и Бутыл, Мертвяк и Наоборот. Может, поможет, а может, и нет. Тебе решать. Вот что мы думаем. — Она помедлила, потянулась к меху.
Целуй-Сюда отдала вино.
Мазан выпила и присела, принимая позу сказительницы, отлично им знакомую. Сестры сели перед ней.
— Он об этом не просил. Но он давно устраивает неприятности. Быстрый Бен встречался с ним лицом к лицу. Как и некий кузнец-оружейник из мекросов, как нам удалось узнать. Вифал. Он — яд, он это знает, но ничего не может сделать, ведь он не отсюда. Его части разбросаны по миру, но самая большая находится в месте под названием Колансе. И ей… пользуются.
— Мы идем убивать Увечного Бога.
Целуй-Сюда метнула на сестру дикий взгляд: — Но кто захочет нам помешать?
Смола покачала головой. Лицо ее исказилось смущением.
Мазан следила за ними. Голос ее был холодным: — Ты поскакала по неверному пути, Смола. Словно одноглазая мангуста. — Она выпила еще, смяла бурдюк, скривилась. — Надо было взять два. Мы не думаем, что идем его убивать. На деле мы идем к цепям Увечного. Ну, то есть Адъюнкт. Она идет. — Подняв голову, она внимательно поглядела на Смолу, потом на Целуй-Сюда: — Мы идем освобождать ублюдка.
Целуй-Сюда хрипло засмеялась. — Не удивляюсь, что все нас бросают! И я первая в очереди!
— Тихо, — сказала Смола, закрывшая лицо руками. Она дрожала… нет, ее прямо трясло. Целуй-Сюда видела слезинки, просочившиеся между пальцев сестры.
Мазан Гилани молчала с серьезным видом.
Целуй-Сюда обрушилась на сестру: — Нет! Нельзя! Невозможно! Что, если они ошибаются? Должно быть так — пусть Адъюнкт и не похожа на дуру. Все боги и властители мира выступят против нас, уж не говорю про идиотов в Колансе! Она разум потеряла! Наша командующая безумна, и нет такого закона, чтобы нам за ней идти!
Смола глубоко вдохнула, опустила ладони. Лицо ее стало твердым, как будто под ониксовой кожей теперь был несокрушимый камень, а не мягкие ткани. Глаза уже не были мутными. — Сойдет, — сказала она. — Думаю, — добавила она, — всё иное не сошло бы.
— Что…
— Это справедливо. Правильно.
— Все ополчатся на нас, — протестовала Целуй-Сюда. — Ты сама сказала…
— Если мы ничего не сделаем, так и выйдет. Они накинутся на нас. И лишат нас последних шансов на успех. Нужно заставить их передумать.
— Как? — спросила Мазан Гилани.
— Я вам скажу, — заверила Смола. — Всё начнется с тебя, Целуй-Сюда.
— Я не говорила, что хочу помогать…
— Ты дезертируешь?
— Что… а?
— Так всё начнется. Единственный путь. Ты сама этого хотела, не пытайся возражать. Ты дезертируешь из Охотников, прямо сегодня ночью, на самом быстром коне, которого найдет Мазан.
Но Мазан Гилани протестующе подняла руку: — Погоди. Я должна обсудить с…
— Разумеется, — бросила Смола. Только ничего не изменится. А теперь дослушай. Мне нужно от тебя то же самое…
— Дезертировать? Мне?
Смола кивнула: — Но поскачешь ты в противоположном направлении, Мазан Гилани. При удаче обе вернетесь.
— Чтобы быть повешенными? Нет, спасибо, сестричка…
— Нет. Адъюнкт — холодное железо, самое холодное, какое только бывает. Она всё поймет быстрее молнии, она всё поймет.
— Тогда почему просто не сказать ей? — спросила Мазан. — Мол, мы тут поняли, в чем проблема, и только вы можете ее решить.
Смола улыбнулась. Ее улыбка была бы очень к лицу самой Таворе. — Я так и сделаю… едва вы скроетесь.
— И всё же она может послать погоню.
— Не пошлет. Она же быстрая.
— Тогда зачем ждать?
Смола потерла лицо, стирая последние слезы. — Вы не поняли. Она заперта в камере, в тюрьме собственного изготовления. Она там ничего не слышит, ничего не видит. Она там совершенно одинока. Сжимает меч так, что костяшки побелели. Это ее бремя и она ни на кого его не переложит, даже на кулаков и Верховного Мага — хотя он и сам, должно быть, всё понял. Она встала между нами и правдой, и такая позиция ее убивает.
— Значит, — сказала Мазан, — ты покажешь ей, что она не одинока, что не все мы дураки, что мы, наверное, уже готовы к правде. Мы не просто догадались, мы примкнули к ней. Готовы помогать, хочет она того или нет.
— Точно.
Мазан Гилани вздохнула и ухмыльнулась Целуй-Сюда: — Ты никого не удивишь. Вот я — это другая история.
— Адъюнкт бросит кое-какие намеки, чтобы не поганить твою репутацию, — сказала Смола. — Иначе ты станешь примером для тысяч колеблющихся солдат. Целуй-Сюда… ну, сестра, тебе никто не удивится. Так?
— Спасибо. Пока люди будут понимать, что я не трусиха…
Мазан Гилани хмыкнула: — Они подумают именно так. Тут ничего не сделаешь. Мы идем на войну, а ты сбежала. И я. Тогда Смола и Адъюнкт скажут что-то, намекнут, что я отослана с заданием…
— Истинная правда, — бросила Смола.
— И это поможет. Да. Но суть в том, что многие уже видят в дезертирстве выход, и мы дадим идеальный повод. Адъюнкт может не пойти на такой риск, что бы ты ни говорила, Смола.
— Я не трусиха, — повторяла Целуй-Сюда. — Просто армия — не семья, сколько не твердите обратное. Чепуха. Командиры и короли говорят так, чтобы мы всегда были готовы вычищать их дерьмо…
— Верно, — рявкнула Мазан. — Догадываюсь, что в диких джунглях, где ты росла, никто не слышал рассказов насчет армейских мятежей. Как убивают командиров, свергают правителей. Берут…
— И при чем тут сказка о том, что мы «одна семья»?
— При том, что некоторые делают дела, а другие прохлаждаются. Ничего более. Как в семье. Кто-то один главный, не все. Узурпаторы ничем не отличаются от тех, кого они убили. Обычно всё становится хуже. Семья сражается за выживание. Ты встанешь до упора ради родных, а не чужаков. Понимаешь?
— И главные воспользуются нами. До конца. Они-то себя нашими родственниками не считают, сама знаешь.
— Вы, — бросила Смола, — можете пререкаться всю ночь. Но времени нет. Целуй-Сюда, давно ли тебе важно, что скажут люди за спиной? Или ты нашла особую гордость в звании солдата Охотников…
— Тебе нужна помощь или нет?
— Ладно. Мир. Дело в том, что ты только кажешься дезертиром. Как Фаредан Сорт под И’Гатаном.
— Я еду на юг.
Смола кивнула.
— Найду Напасть и хундрилов.
— Да.
— И что скажу?
— Убедишь их не бросать нас.
— Как, во имя Худа?!
Смола лукаво улыбнулась: — Попробуй свои чары, сестра.
Мазан Гилани сказала: — Сержант, если она едет к обеим союзным силам, куда еду я?
— Нелегко объяснить, — смущенно сказала Смола.
Мазан хмыкнула: — Постарайся. А я пока пойду красть коней.

* * *

— Ага, лейтенант, наконец я вас нашел.
— Я теперь старший сержант, сэр.
— Разумеется. И где ваши подчиненные, старший сержант?
— Распущены, сэр.
— Простите?
— То есть разосланы, сэр. Распределены по взводам, причем как родные пришлись, ни складки ни заусенца.
— Ну, просто превосходно, старший сержант. Вы заслуживаете благодарности, если вообще чего-либо заслуживаете. Увы, внимательно изучив недавние списки, я сделал открытие: ни одного из ваших рекрутов нельзя найти в армии.
— Да, сэр, они отлично обучены.
— Чему, старший сержант? Исчезновению?
— Ну, сэр, я сейчас припомнил историю из юности. Разрешите?
— Прошу, продолжайте.
— Благодарю, сэр. Ах, юность… внезапное рвение овладело Арамстосом Прыщом…
— Арамстосом?
— Да, сэр…
— Ваше второе имя?
— Так точно, сэр. Могу продолжить рассказ, сэр?
— Продолжайте.
— Внезапное рвение, сэр, вырыть пруд.
— Пруд.
— Прямо за кучей битого кирпича, сэр, у задней стены сарая. Я часто там играл, когда родители заканчивали перебрасываться словами и начинали перебрасываться ножами, или когда хижина загоралась, хотя она этого не любила. Я встал на колени и принялся копать руками среди битых черепков и острых собачьих зубов…
— Собачьих зубов.
— Отцу не везло с домашними животными, сэр, хотя это другая история, наверное, на другое время. Пруд, сэр, в котором я мог бы поместить крошечных пескарей, которых выловил из грязной реки сразу под сточной трубой — мы обычно там купались в холода, чтобы согреться, сэр. Пескари для пруда. Вообразите мое возбуждение…
— Как живое перед глазами стоит, старший сержант.
— Чудесно. Я поместил туда, гм… пятьдесят крошечных серебристых мальков — и вообразите также мой ужас, мое удивление, когда днем позже я не нашел в пруду ни единого пескаря. Что с ними случилось? Какая-то хищная птица? Старуха из переулка волосами выловила? Неужели блестящие пескари украсили ее прическу? Насекомые? Крысы? Ну, не похоже было — насекомые и крысы ужинали за столом после нашей трапезы и далеко от дома не отходили. Да, сэр, это тайна, и тайной она остается. До сего дня и, уверен, до конца дней моей жизни. Пятьдесят пескарей. Пропали. Пуф! Трудно поверить, но для ясноглазого усердного мальчугана это было ужасающе сокрушительным опытом.
— И теперь, насколько я вас понимаю, старший сержант, вы вновь уязвлены необъяснимой тайной.
— Все эти рекруты, сэр. Распределены по взводам. И сразу…
— Пуф.
— Умеете вы сказать, сэр.
— И что случилось с вашим прудом, старший сержант?
— Ну, мои ручные водяные змеи поблаженствовали еще немного, а потом пруд высох. Дети так славно мечтают, правда?
— Точно, старший сержант. Пока все не идет наперекосяк.
— Точно, сэр.
— До скорой встречи, старший сержант Прыщ.
— И вам спокойной ночи, капитан Добряк.

* * *

«Это был он. Я обманывала себя, стараясь думать иначе. Но кому дано объяснить любовь?»
Она спрятала нож в ножны, раздвинула обвисшие края полога, вышла из шатра и задрожала: легкий бриз почему — то веял холодом. «Темный север высунул язык. Отзвуки нежданного рождения — рада, что я не волшебница. Уж им-то сегодня танцевать не хотелось».
Лостара отошла от шатра командующей. Распоряжение Адъюнкта, выгнавшее ее наружу в разгар ночи, было необычным — «я готовилась спать, чтоб тебя!» — но еще более тревожным был призыв стражи. Пьяный Банашар тоже был изгнан. «Что Быстрый Бен и Бутыл расскажут тебе, Тавора? Будет ли конец твоим тайнам? Развалится ли стена твоей изоляции? Что такого приятного в одиночестве? Твоя любовница стала призраком. Империя, который ты служила, предала тебя. Твои офицеры всё больше молчат, даже между собой не разговаривают.
О змея севера, твой язык не лжет. Ползи сюда. Мы едва дышим».
Ей пришлось остановиться: на пути был шатающийся Банашар. Завидев ее, он тоже попытался встать и чуть не упал. — Капитан Иль, — пробормотал он пораженно, глубоко вздохнул и сипло выдохнул (кажется, все пьяницы так делают, пытаясь собрать растекшиеся мысли). — Приятный вечерок, а?
— Нет. Холодно. Я устала. Не понимаю, почему Адъюнкт всех прогнала — вряд ли ей не хватало места. Или так и есть? Для чего?
— Для чего, именно, — кивнул он, улыбаясь так, будто обнаружил полный кошель сладостей. — Видишь ли, это шкаф.
— Что?
Он покачивался из стороны в сторону. — Платяной шкаф. Так это называется? Да, вроде бы. Не для долгих странствий сделан. Но… и ногда… о чем это я? О, иногда шкаф так велик, что девушка бежит со всех ног и как можно дальше. Именно это я хотел сказать? Я правильно сказал?
— Шкаф.
Банашар уставил на нее палец. — Именно.
— Кто убегает от шкафа? Девушки не…
— А женщины да.
— Не понимаю.
— Всяческий выбор, ясно? Что надеть. Когда надеть, когда не надевать. Если это, то что к нему? Что надеть, капитан Иль. Выбор. Необходимости окружают тебя. Приближаются. Давят. Девушки убегают, и будем надеяться, она сделает так же.
Фыркнув, Лостара Ииль обошла дурака и двинулась вдоль по улице палаток.
«Это был он. Но ты позволила ему уйти. Может, думала — он вернется, или что ты снова его найдешь. Думала, у тебя есть время. Но мир всегда держит оружие наготове; всё, что ему нужно — твой неверный шаг, ложное решение. Ты вдруг ранена, истекаешь кровью. А он внезапно испускает дух и нет времени помешать ему, остается только стоять и смотреть, как развертывается свиток дурных новостей.
Что еще ты можешь сделать?
Это был он, но он ушел и не вернется».
Шаги ее замедлились. Лостара нахмурилась. «Куда я иду? А, правильно. Взять новое точило. Мир вооружен, Адъюнкт. Берегись. Распахни шкаф пинком, девушка, и поскорее натягивай доспехи. Окончены дни веселья, окончены ночи, полные блистающих улыбок, привилегий и прав.
Ты идиот, Банашар. В шкафу всего один наряд. Чего выбирать?»
Лостара почти услышала его ответ: «И всё же она бежит».
Нет, разговор получился нелепый и бессмысленный. Она продолжила путь к кузницам. Встретила морпеха, обменялась приветствиями.
«Сержант. Дальхонезка. Куда, во имя Худа, она идет в самую ночь?
Плевать. Точильный камень. Они так часто изнашиваются… А звук ходящего взад-вперед железного клинка так соответствует словам в голове. Чудесно. Идеально.
Это был он. Это был он.
Это был он».

* * *

Почти все застежки и ремешки доспехов никуда не годились. Тяжелые драконьи чешуи нагрудной и спинной пластин косо повисли на широких плечах. Украшенные шипами наколенники вонзились в почву, когда он склонился в мокрой траве. Он стащил тяжелые рукавицы, чтобы проще было стирать слезы со щек и густые сопли из-под носа. Массивная секира с рукоятью из кости лежала рядом.
Он выл полночи, пока горло не покраснело и голова не наполнилась песком. Где все? Он одинок и, кажется, будет одиноким еще целые годы. Будет скитаться по пустыне. Он видел старые лагеря, заброшенные деревни. Видел заваленную костями и мусором долину. Видел хромую ворону — она смеялась над ним, хотя потом, когда он ее поймал, просила прощения. Тупой! Сердце его размягчилось и он по-глупому ее отпустил, а мерзкая тварь снова захохотала и ухромала прочь. Она кончила хохотать, только когда на нее упал булыжник. А сейчас ему недостает хохотливой вороны и ее забавных прыжков — хотя бы компания была. Тупой булыжник!
День убежал и вернулся, и был он уже не таким холодным. Призрак Старого Горбуна Арбэта сдуло как пыль, и разве это честно? Нечестно это. Итак, он потерян, ищет чего-то, но забыл чего, и желает оказаться дома в Летерасе, веселиться с королем Теолом и заниматься сексом с Шерк Элалле и ломать руки приятелям-гвардейцам во дворце. Ох, где все его друзья?
Унылые, мокрые глаза уставились на секиру. Он скривился. Даже не красивая совсем.
— Лупи, — пробурчал он. — Круши. Ее звать Рилк, но она никогда ничего не скажет. И как ее имя узнали? Я одинок. Все, наверное, померли. Прости, ворона, ты была последней живой вещью! В целом мире! И я тебя убил!
— Прости, не заметил, — раздался голос за спиной.
Аблала Сани встал и повернулся. — Жизнь!
— Разделяю твое восхищение, друг.
— Как холодно около тебя, — сказал Аблала.
— Пройдет.
— Ты бог?
— Более — менее, Тоблакай. Ты испуган?
Аблала Сани потряс головой: — Я уже встречал богов. Они собирают цыплят.
— Пути наши поистине неисповедимы.
— Знаю. — Аблала помялся. — От меня ждут спасения мира.
Незнакомец склонил голову набок. — А я тут подумываю, не уничтожить ли его.
— Тогда я опять буду один! — завыл Аблала, и слезы снова хлынули из вспухших глаз.
— Потише, Тоблакай. Ты напомнил мне, что в мире еще есть нечто ценное. Если ты намерен спасать мир, друг, драконьи доспехи будут отличным пособием, как и оружие у твоих ног. Да, кажется, я помню их.
— Не знаю, — сказал Аблала, — не знаю, куда мне идти, чтобы спасать мир. Ничего не знаю.
— Тогда давай странствовать вместе.
— Боги — хорошие друзья, — кивнул Аблала, обрадованный подобным поворотом.
— И зловредные враги, — сказал незнакомец. — Но мы не будем врагами, так что не тревожься, Владеющий Рилк, Носящий Дра Элк’элайнт. Как твое имя?
Он надул грудь. Ему понравилось зваться Носящим то и Владеющим этим.
— Аблала Сани. А ты?
Незнакомец улыбнулся: — Мы пойдем на восток, Аблала Сани. Меня зовут Драконус.
— О, забавно.
— То есть?
— Это слово выкрикнул дух Старого Горба Арбэта, прежде чем черный вихрь порвал его в клочья.
— Ты должен рассказать, Аблала Сани, как здесь очутился.
— На такие вопросы я отвечать не мастак, Драконус.
Бог вздохнул: — Тогда у нас уже есть что-то общее, друг. Ну, бери Рилк и позволь, я подтяну ремешки.
— О, спасибо. Не люблю узлы.
— Думаю, никто не любит.
— Но цепи еще хуже.
Руки пришельца замешкались на пряжке. Он подтвердил: — Вполне правильно, друг.
Аблала утер лицо. Ему сразу легко зашагалось. Солнце встало и вообще, подумал он, все снова хорошо.
Каждому нужен друг.

Глава 20

Пусть солнце день согреет
когда все краски в свете
смешались — их единство
мы чистотой считаем
что выше компромиссов
шаги твои как камни
отягощают землю
а ветер мягкой гривой
по кругу облетает
твой лик кристально-строгий
пусть солнце день согреет
все отразив сомненья
щитом бесспорной веры
оттенок не обманет
не скроет мыслей дымка
зря тучи обложили
край низкий горизонта
и каждый шаг — по грани
и новый день родится
прими тепло от солнца
оно любви сильнее
оно стирает краски
в его посулах вечность
пыль к жизни поднимают
лишь золотые слитки
забытых кладов света
на новое не зарься
ведь новое всё — ветхо
поношено, измято
пусть солнце день толкает
ты шел по этим тропам
и хищники таились
в траве, кружили в небе
любители жрать мертвых
вновь армии на марше
вокруг встают дозоры
девицы и владыки
в тени грядущей вьются
то, что мы потеряли
вернулось…

«Песня о раненой любви», Рыбак

— Это не просто, — сказал он, хмурясь, перебирая мысли, — когда ты в мире, то есть среди людей. Общество, культура, нация — в мире есть нападающие и защищающиеся. Большинство из нас наделены чертами и тех и этих, но в общем смысле личность попадает в тот или иной лагерь, в соответствии со своей природой.
Ветер свистел над обточенным камнем. Запятнавшие его пласты птичьего помета давно стали тонкими и пестрыми, напоминающими брызги краски. Облако жара стояла над камнем, хотя порывы бриза уносили его прочь. Но солнце не сдавалось, и Риад Элайс был ему благодарен.
Взгляд Сильхаса Руина устремился куда-то на северо-восток, но выступы пятнистого камня закрывали Риаду обзор. Ему было любопытно, но не более того. Скорее ему хотелось слушать Сильхаса, ведь белокожий Анди иногда с трудом находил слова, выражающие его мысли. Зачастую это начиналось внезапно и растягивалось в долгую, аргументированную речь, и Риад внимал молча — столь многому ему еще предстояло научиться!
— Нельзя сказать, что агрессия свойственна лишь нападающим, — продолжил Сильхас. — на деле всё не так. Например, в искусстве владения мечом мне лучше удаются приемы обороны. Я редко решаюсь на стремительную контратаку — скорее я использую привычки нападающего, его поглощенность одной задачей. Хотя и контратака в своем роде тоже агрессия. Понимаешь разницу?
Риад кивнул: — Кажется.
— Агрессия имеет много форм. Активная, пассивная, прямая и косвенная. Внезапный удар или длительная осада. Часто она не любит оставаться на месте и нападает со всех сторон. Если не помогла одна тактика, используется другая и так далее.
Риад улыбнулся: — Да. Я часто играл с детьми Имассов. То, о чем ты говоришь, знает любой ребенок. Его учат те, что сильнее, и равные.
— Превосходно. Ты, конечно, прав. Но не забывай, что такое происходит не только в детстве. Это продолжается и в обществе взрослых. Что важнее всего понимать: нападающий атакует, защищаясь. Это его инстинктивная форма ответа на угрозу, реальную или воображаемую. Он может поступать так только в отчаянии, или это может стать привычкой, когда отчаяние становится способом жизни. За нападением скрывают собственную хрупкость.
Он замолчал. Риад понял: Сильхас желает, чтобы он принялся размышлять над сказанным. Взвесил себя, так сказать. Нападающий он или защищающийся? Ему приходилось делать и то, и другое; честно говоря, бывало, что он нападал, когда следовало защищаться, и наоборот. «Не знаю, к кому себя отнести. Пока что. Но, думаю, одно я уяснил: когда мне угрожают, я нападаю».
— Культуры склонны к преобладанию того или иного пути. Падение и успех видятся по-разному. Культуры с преобладанием нападающих — те, в которых агрессивность стала предметом восхищения и поощрения — стремятся выращивать людей толстокожих, умеющих прятать хрупкое «я». Раны кровоточат, но их не видно. А культуры, поощряющие оборону, порождают людей тонкокожих, склонных к быстрой реакции, своего рода ответной агрессии — думаю, ты сам это понял. Культура нападающих требует покорности и считает покорность явным признаком собственного превосходства над низшими. Культура защищающихся ищет спокойствия в подчинении, сама наказывает несогласных, получая, таким образом, лукавое превосходство показного смирения, под маской которого надеется обхитрить врага.
Последовала долгая пауза. Риад был доволен, ибо получил много пищи для раздумий. «Имассы? Думаю, защищающиеся. Да. Разумеется, всегда случаются исключения, но так и должно быть. В-общем… да, они обороняются. Подумай о судьбе Онрека, его любви к Кайлаве и последовавших из любви преступлениях. Он отверг конформизм и был наказан».
Представить культуру с преобладанием нападающих оказалось труднее. Летерийцы? Он вспомнил отца, Удинааса. Тот был склонен защищаться. Однако умел и атаковать — при помощи насмешек. Хотя никогда не скрывал своей ранимости. — Есть ли третий путь жизни, Сильхас?
Воитель улыбнулся: — За свою долгую жизнь, Риад, я повидал множество возможных конфигураций характеров и привычек, я видел, как кто-то меняется — если жизненный опыт оказывается слишком болезненным или если он обнаруживает в себе врожденную слабость и решительно отвергает ее. Но слабости разного рода бывают у всех, и зачастую оказываются фатальными. Будь уверен, мы сложные существа. Думаю, ключ лежит в верности своей эстетике и нежелании позволять другим силам становиться арбитрами твоих вкусов. Учись изобретать стратегии, позволяющие смущать и нападающих, и обороняющихся. Используй агрессию только ради самозащиты, такого вида самозащиты, что покажет всем непробиваемость твоих доспехов, уверенность в себе, святость личности. Атакуй, когда требуется, но без дерзости. Защищай свои ценности, но не разжигай в себе пламени гнева. Против нападающих лучшая защита — холодное железо. Против обороняющихся… лучше всего бывает вложить меч в ножны и отказаться от этих игр. Презирай тех, что заслуживают презрения, но не позволяй страсти становиться оружием — лишь доспехами. Наконец, будь готов обезоруживать улыбкой и ранить словом.
— Пассивность.
— Некоторым образом. Скорее ты должен избегать возможных столкновений. Говори всем видом: «Ступайте осторожнее. Вы мне не повредите, а вот я при нужде готов ранить вас». В некоторых вещах ты не должен уступать никогда, но только ты сам можешь решить, в каких именно и до каких пределов. Не поддавайся давлению, но учитывай разумные доводы оппонентов. Всегда взвешивай и оценивай, определяя ценность и значимость. Но если ты ощутил, что черта перейдена и под атакой оказалось твое самоуважение — препоясывайся и держись твердо.
Риад потер обросшие пушком щеки. — Мог бы такое сказать мне отец, останься я дома?
— В какой-то степени да. Удинаас наделен великой силой…
— Но…
— Сила его велика, Риад. Он достаточно силен, чтобы стоять открыто, показывая слабые стороны. Он достаточно смел, чтобы подпускать тебя. Если ты ранишь его, он отступит, как и должно — но эта тропка к его душе окажется навеки закрытой. Но начинает он, предлагая дар близости. Ответ другого определит будущее отношений.
— Как насчет доверия?
Взор красных глаз пробежал по лицу юноши. — Я долго водил их по безопасным местам, — сказал Сильхас тихо. — Избегал летерийских магов и солдат. Хотя в этом не было необходимости.
— Отец это знал.
— Думаю, и Фир Сенгар тоже.
— Значит, они тебе не доверяли.
— Напротив. Они доверялись мне, чтобы я сохранял решимость.
Теперь уже Риаду захотелось отвести взгляд. — Она действительно должна была умереть?
— Она и не была по-настоящему живой, Риад. Ее послали как потенциал. Я постарался его реализовать. Все ли семена полны надежд? Можно так думать. Однако истинная надежда принадлежит создателю семени и тому, кто его сажает.
— Но на вид она была девочкой.
— Азат использовал что мог.
— Так она еще жива?
— Сильхас Руин пожал плечами: — Возможно, живее чем прежде. Она жива, но молода. Очень уязвима.
— Так что сейчас, — сказал Риад, — отцу остается уповать на выживание Азата и надеяться на твою решимость. Наверное, «надежда» — неподходящее слово. Скорее это доверие.
— Если так, ты сам ответил на свой вопрос.
— А как насчет МОЕЙ решимости? Ты доверишься ей, Сильхас Руин?
— Они приближаются, — сказал Тисте Анди, встав с камня. И помедлил. — Будь осторожен, Риад — она необыкновенна и я не могу предсказать итог переговоров.
— Что она захочет сделать со мной? — спросил юноша, тоже вставая.
— Скоро узнаем.

* * *

Лошадь ступила в особенно колючий куст кактуса. Ливень слез, тихо ругаясь, и принялся выдирать колючки из бабки.
Олар Этиль следила, стоя рядом.
Оказалось, чтобы сбежать от жуткой ведьмы, недостаточно было просто ускакать прочь. Она снова и снова возникала из пыльных воронок, причем первым являлся вечно оскаленный череп — ей даже не приходилось зловредно ухмыляться.
Преследуя повозку, он миновал еще две драконьи башни, такие же безжизненные и разрушенные, как и первая. Теперь вот они приближаются к еще одной. Из прорех в камне вывалились части загадочных машин, рассыпавшись на сотни шагов во все стороны. Среди этого мусора видны продавленные панцири и сломанные мечи, а также рваные куски кожи и чешуя. Над башней, словно дым, повисло облако насилия.
Ливень вытащил последний шип, взялся за поводья и потянул лошадь вперед. — Эти треклятые штуки отравлены? — спросил он.
— Вряд ли, — ответила Олар Этиль. — Только болезненны. Местные бхедрины умеют их избегать.
— Здесь нет местных бхедринов, — бросил Ливень. — Это Пустоши, очень удачно названные.
— Однажды, воин — очень давно — здесь процветали духи земли и ветра.
— И что случилось?
Плечи ее заскрипели. — Когда слишком много пищи, жиреешь.
— Какого черта это значит? — Он поглядел на башню. — Мы идем к…
Его внимание приковало движение в небе. Два больших силуэта вынырнули из-за головы каменного дракона. — Духи подлые!
Парочка драконов. Настоящих. Тот, что слева — оттенка кости, глаза сверкают алым; он больше спутника, но какой-то тощий и, похоже, старый. Второй дракон ослепительно-белый, с золотом по зазубренному хребту. Хлопая крыльями, они описали круг и сели на пути Ливня и Олар, между ними и башней. Земля дважды дрогнула.
Ливень оглянулся на Олар Этиль. Она стояла как статуя. «Думала, что знаешь всё, ведьма. Я тоже так думал. А теперь поглядела бы на себя: ты словно заяц, замеченный котом».
Когда он вновь поглядел на драконов, они засияли и затуманились, став подобными миражу. Еще миг — и на месте гигантских тварей появились двое мужчин. Оба не шевелились. Даже на расстоянии Ливень видел, как точно формы драконов передавали сущность гостей. Тот, что слева, был высоким и тощим, с кожей цвета старой кости. Второй гораздо младше, мускулистый, но более низкий. Пряди волос сверкают золотом и бронзой, кожа сожжена солнцем. Он стоит спокойно, словно ни в чем не виноватый.
Олар Этиль молча пошла им навстречу. Глазам Ливня она вдруг представилась уменьшившейся; грубая примитивность форм показалась уродливой и смешной. Чешуйчатая кожа плаща — что за нелепая причуда!
Увлекая упирающуюся кобылу, он двинулся следом. Если те воины захотят причинить ему зло, спасения не найти. Если Олар Этиль их прогонит, он пойдет за ней. «Но сегодня я видел истинную силу. Придется взглянуть ей прямо в глаза. Далеко же ушел я от родного селения. Маленький мир моего народа стал еще меньше».
Подойдя ближе, он с удивлением заметил на поясе тощего старого воина два меча летерийской работы. «Синяя сталь. Помню, как однажды такой нож продали вождю, как клинок пел, нанося удар. А у юного оружие из обработанного камня. Одет в странный кожаный наряд».
— Тебя не звали, Сильхас Руин, — начала Олар Этиль. Потом ткнула узловатым пальцем, указывая на юного: — А этот, так высмеивающий мой народ. Здесь не его мир. Сильхас Руин, ты выторговал путь к Вратам Старвальд Демелайна?
— Он сын Менандоры, — ответил белокожий воин. — Ты знаешь плату за такой путь, Олар Этиль. Думаешь, я готов платить?
— Не знаю, на что ты готов, Сильхас Руин, и никогда не знала.
— Его зовут Риад Элайс. Он под моей защитой.
Старуха фыркнула: — Ты слишком высокого о себе мнения, коль думаешь, будто ему нужна защита. Вижу истину. Ты держишь его рядом, чтобы контролировать. Но он же отродье Менандоры, так что ты провалишься. Сильхас Руин, ты ничему не научился. Кровь Элайнта не потечет рядом с той же кровью. Грядет измена. Так всегда бывало. Почему у нее сто голов? В насмешку над невозможностью согласия. — Она чуть повернулась, встав лицом к Риаду. — Он ударит первым, если сумеет. Ты хочешь его превзойти, а он захочет тебя убить.
Золотистый воин казался равнодушным к обвинениям. — Он не встретит предательства, Гадающая по костям.
Она выпучила глаза и зашипела: — Смелое заявление. Почему ты так уверен?
— Потому что, — ответил Риад, — я уже предал.
Тут всё изменилось. Ливень видел, как Сильхас Руин отступает от компаньона, крепко хватаясь за рукояти мечей.
Олар Этиль кашлянула смехом.
— Гадающая, — сказал Риад, сопровождая титул легким поклоном, — мне известно твое имя. Знаю: ты та, что свершила Ритуал Телланна. Без тебя воля всех Имассов была бы бессильна. Лишь твой Голос имел значение. Ты украла целый народ у самой смерти.
— Ты жил среди Т’лан Имассов?
Он покачал головой: — Среди Имассов. Но я знал одного, бывшего Т’лан. Онрека Сломанного. И жену его Кайлаву.
— Кайлава, сладкая сучка. Она теперь его жена? Она чуть мне не помешала. Как поживает? Скажи, что я ее прощаю. А Онреку из клана Логроса передай: я не потребую его назад. Жизнь принадлежит ему отныне и навеки.
— Приятно такое слышать, — сказал Риад. — Ибо я поклялся, что им не будет причинено вреда.
— Риад Элайс, я решила: я тебе не враг. Будь благодарен. Будь иначе, смелая клятва убила бы тебя.
Он пожал плечами: — Возможно, в схватке ты победила бы. Но против меня и Кайлавы результат мог бы быть иным.
— Она близко? Нет. Я ничего не чую!
— Она сильнейшая из истинных гадающих. Остальные перестали расти, сдавшись Ритуалу. Погляди на себя. Ты не отличаешься. Ты такая, какой была раньше. Если Кайлава хочет оставаться незамеченной, так и будет. Не тебе править миром, Олар Этиль. Ты отказалась от такой привилегии очень, очень давно, свершив свой Ритуал.
Олар Этиль глянула на Сильхаса Руина: — Видишь, кого ты пригрел в тени? Дурак! Ну же, давай, скорее умоляй о брачном союзе!
Но Сильхас оторвал руки от оружия. — Может быть, я держу его близко по причинам, тобой сказанным, но есть и другие причины — гораздо более важные. Чем больше я узнаю сына Менандоры, тем сильнее уважаю. Если он действительно превзойдет меня, я откажусь от лидерства. Что до союза с тобой… честно говоря, я скорее сошелся бы с энкар’алом!
Ливень засмеялся — скорее чтобы избавиться от напряжения и страха, чем от образа воителя, совокупляющегося с каким-то явно уродливым, судя по имени, «энкар’алом». К несчастью, звук смеха привлек всеобщее внимание.
Риад спросил: — Воин, ты что-то задолжал Гадающей?
Ливень нахмурился: — Я и не думал. Может быть… но я не знаю, сколько монет и какого достоинства. Я Ливень из овлов, но овлов больше нет. Вместо них у меня костлявая спутница.
Юноша улыбнулся, словно ответ ему очень понравился.
Сильхас сказал: — Ливень из овлов. Я скорблю по гибели твоего народа. Его память отныне в тебе. Почитай память, но не давай ей уничтожить тебя.
— Интересное замечание, — сказал после раздумья Ливень. — Но я ныне почитаю уничтожение. Я убил бы убийц. Покончил с жизнями тех, что отняли жизнь у меня. — Он глянул на Олар Этиль. — Может, это и есть монеты между мной и неупокоенной ведьмой.
Лицо Руина исказилось горем, но он промолчал.
Улыбку Риада словно смыло: — Оглянись же, воин. Такой вот дом ты готовишь врагам и самому себе. Нравится?
— Думаю, да, Риад Элайс.
Неудовольствие и раздражение были ясно написаны на лице юноши.
Наступило молчание. Потом Олар сказала: — Ты ждал меня в засаде, Сильхас Руин. Это все приготовленные тобой слова или ждать чего-то еще?
— Я удовлетворил любопытство, — ответил гадающей Сильхас. — Но я подарю тебе сведения, чтобы показать: между нами нет вражды. Тебя ищут две неупокоенных драконицы. Я давно их знаю. Они будут кланяться, глотать пыль и клясться в верности. Но в глубине их сердец подлость.
Олар Этиль фыркнула: — Кажется, я и сама заметила … что-то. Сзади. Ты сказал, что их знаешь. А я нет. Странно, учитывая, что мы жили в одном мире.
— Я помню, как драконы были выпущены из Врат и начали искать власти среди разбитых остатков Куральд Эмурланна. — Он помедлил. — Моя встреча с ними была короткой, но яростной. Истинное отродье Тиам.
— Однако странствуют вместе. Неужели одна не замыслила предать другую?
— Они верят, будто являются двойняшками, выползшими из одного яйца. Среди всех драконов они были ближе всего к победе в Войнах за Тень. В последний раз стоял я рядом с братом, в последний раз защищал его бок, как и он — мой. — На время… — голос его дрогнул, — мы ощутили себя счастливыми.
Ливень ничего не слышал о Войнах за Тень и не представлял, какие стороны в ней сражались; однако он слышал горе в голосе Руина, и в душу его вонзилась заноза. «Поганые сожаления. Разве не все терзаемы ими? Поживи долго — и, может быть, лишь сожаления останутся живы в твоем разуме. Духи подлые, что за мерзкая мысль…»
Но в костяном мешке, которым была Олар Этиль, не осталось места для жалости. Она хрипло хихикнула. — Счастье несет смерть! О, вы тогда были такими праведными дураками! А теперь лишь один из братьев остается, словно шип, которого никому не выдернуть! Расскажи, какой великой цели ты решил послужить на этот раз, Сильхас Руин. Расскажи о достойных сожаления, но неизбежных смертях, которые усеют обочины мрачной твоей дороги! Не думай — я не насмехаюсь над тобой. Не обращай внимания на болтовню этого смертного. Устраивай побоище, Сильхас Руин! Ты и порченый огонек рядом с тобой, да и Кайлава тоже. Ну, давайте!
Видя такую вспышку, Сильхас наморщил лоб: — Говори не таясь, гадающая.
— Дар за дар? Отлично. Эрастрас призвал Старших. Сечула Лата, Килмандарос, Маэла — а теперь и Драконуса, да! Ты таился так тщательно, ты выпустил пульс мира из-под пальцев! Твой брат мертв, Сильхас Руин. Драгнипур сломан. Драконус вышел на свободу, Тьма в его руках — и что увидит былой любовник в ее глазах, снова устремленных на нас? Еще не поприветствовал маменьку, Сильхас? Не ощутил касания ладони? Думаю, нет. Она скорбит по сыну, которого любила больше, вот что я думаю. По тому, в котором ярче пылало черное пламя ее любви. Она заслужила великую ненависть и презрение за…
Удар руки Ливня пришелся ей в лицо, столь сильный, что ведьма упала, залязгав костями. Он навис сверху, поняв, что успел вытащить меч. — Ненависть, ведьма? Что же, ты знаешь о ней больше всех. Ну-ка, захлопни костлявую пасть и больше не открывай!
Провалы глазниц впились в него, словно были наделены когтями — но овл не дрогнул. «Уничтожение? Шелудивая сука, я боюсь жизни, не смерти!»
Он отступил и поглядел на Сильхаса.
Тот казался тяжело раненым, и удивительно было, что он еще стоит на ногах. Он обхватил себя руками, съежился и сгорбился. По впалым щекам текла алая жидкость. Ливень увидел, что лицо Риада исказилось тревогой. Шагнув к спутнику, он тут же развернулся к Олар.
Ливень встал на его пути. — Назад, — сказал он. — Не время. Утешь друга, Риад. Я уведу ее отсюда.
Юный воин дрожал, глаза его пылали яростью. — Она не…
— Не послушается? Еще как. Риад, хватит нападений…
Тот вздрогнул, глаза широко раскрылись. — Нападения. — Он кивнул. — Да, понимаю. Да. — Он снова кивнул и отвернулся, готовясь предоставить молодую силу в помощь сломавшемуся вдруг старику.
«Итак, он его превзошел и обрел лидерство. Вот так просто». Ливень вложил меч в ножны и пошел к кобыле. Схватил поводья, еще раз метнул уничтожающий взгляд Олар Этили — та даже не шелохнулась — и пнул бок лошади, заставляя скакать.
По следу фургона, на восток и юг. Он не оглядывался, но все же краем глаза увидел на гребне ближайшего холма вихрь пыли. Она шла рядом. «Вижу тебя. Ты не краше гнили в паху. Вспомнишь ли, что я, кажется, спас твой мешок с костями?
Что-то сомневаюсь».
Солнце окрасило золотом звериный оскал каменной башни; фигура из золота и бронзы стояла над другой, коленопреклоненной, скрывшей лицо в ладонях. Ни один не пошевелился, пока солнце не село, оставив небеса темноте.

* * *

Среди Баргастов был один старик, слабый разумом, любивший натягивать на плечи рваную, жеваную волчью шкуру и падать на четвереньки, словно находя истинное свое «я». Зверем, не способным ни на что кроме воя и визга, он носился по стоянке среди псов, рыча, пока не подчинял всех ошеломленных, испуганных тварей. Он любил заниматься с животными и другими вещами, но память Сеток отказывалась воспроизводить столь жалкие и отвратительные эпизоды. Огромный волк равнин, Баалджагг, напомнил ей того старика. Шкура покрыта пятнами, прогнила, кое-где просто свисает клочьями. Губы постоянно оскалены, показывая толстые пожелтевшие клыки и резцы — словно мир заслуживает лишь вечного вызова. Провалы глаз твари преследовали ее, говоря в красноречивой тишине: «Я смерть. Я твоя судьба и судьба всего живущего. Я то, что оставлено позади. Уходя из мира, ты оставишь лишь это».
Она гадала, что именно заставило старика считать себя волком. Какая рана разума позволила отбросить настоящую личность? Почему он не смог вернуться, найти потерянного себя? У разума слишком много тайн. Разум — мешок истин; их затаенная сила абсолютна. Искази одну истину, сделай ложью — и человек становится волком. Плоть и кость могут лишь следовать, пытаясь изменить строение тела. Две ноги в четыре, зубы в клыки: новые формы и новые цели, придающие достоверность фальши. «Но ведь ложь может быть не столь явной, как у старика с кривыми мозгами. Верно? Разве душа не может искажаться более тонкими способами? Сегодня я — один человек. Завтра я совсем другая. Видите мои истины? Ни одна не привязана. Я не скована одним „я“, мной владеет множество личностей. Неужели я становлюсь больной? Сломанной?
Вот почему я не могу обрести мира?»
Близняшки идут в пяти шагах перед ней. Они — одно, расщепленное надвое. Остроглазые лица смотрятся в зеркало, и ничто не скроется от взоров. Истины могут пригибаться, но им не скрыться. «Я добровольно пошла за Туком Анастером, хотя в душе и протестовала. У меня появилось пристрастие, и имя ему — неудовлетворенность. Каждый раз, как оно овладевает мной, кто-то платит. Кафал, я унизила тебя. Я выкрикивала жалобы на отсутствие веры, я заставила тебя убежать. Где ты теперь, жрец с добрыми глазами?»
Мертвый взор Баалджагга снова и снова останавливался на ней. Она отстала от двойняшек. Вес малыша заставлял пылать каждый мускул рук. Можно бы опустить его — но тогда путешествие сразу станет ползанием. Все проголодались — даже неупокоенный волк мало что может здесь поймать. Выветренные травы равнин остались далеко за спиной. Почва уступила место плотной глине и каменным россыпям. Там и тут торчали колючие кусты, высовывая кривые сучья между подушек кактусов. Сухие ручьи показывали, где искать куски древесины; по большей части они были не толще запястья, но иногда им удавалось набрести на что-то большее, толщиной в ногу. Сеток казалось, что деревяшки носят следы обработки. Отверстия, в которые можно сунуть большой палец (разумеется, сделать так означает получить укус скорпиона или паука); едва заметные сколы, отметины резца. Однако ни один из древних ручьев не мог нести лодки и даже каноэ или плоты. Она не могла понять назначение этих деталей.
Северный горизонт был испещрен намеками на высокие каменные башни — словно далекие горы изгрызены, остались лишь пики, подобные узким шпилям. Они внушали беспокойство, словно на что-то намекали. «Ты в земле бесплодной. Я пожру тебя, но великий голод мой не утолится никогда».
Они сделали ужасную ошибку. Нет, она сделала. «Он вел нас на восток, и мы так и идем на восток. „Почему он повел нас туда?“ Стави, не имею малейшего понятия!
Но я открыла правду внутри себя. Вся эта неудовлетворенность. Я недовольна не Туком или кем-то иным. Лишь собой. Неумением обрести мир, поверить и держаться веры.
Пристрастие само себя кормит. Возможно, я неизлечима».
Еще одно узкое русло ручья… нет… Глаза Сеток сузились. Две колеи в окружении выбоин от копыт. След. Близняшки тоже его увидели, потому что вдруг рванулись вперед и резко замерли. Сеток не сумела расслышать их разговора, но повернулись они к ней с выражением суровой решимости на лицах.
Стория указала пальцем: — Идут туда, вон туда.
— И мы туда, — добавила Стави.
На юго-восток, но загибаются. К востоку. «Да что же там такое? Что мы должны найти?»
— Бла-бла-бла-бла! — закричал мальчик, и его громкий голос над ухом заставил Сеток вздрогнуть. Баалджагг вышел и обнюхал следы. Наверное, инстинктивно. У проклятой твари уже нет работающего носа… или есть? Может, он много что унюхал. Жизнь и еще что-нибудь.
Близняшки двинулись по следу, громадный зверь за ними. Мальчик завозился в руках Сеток, и она поставила его на землю. Он побежал за сестрами.
«Да уж, хороший из меня вожак!»
Она увидела следы резкого поворота — колеса фургона пропахали глубокие борозды, вырывая грунт. Подковы резко вонзились в почву, но она не видела помех, способных принудить к подобному маневру. Дальше следы шли ровно на протяжении сотни шагов, чтобы резко завернуть к иззубренному югу, потом на восток и на север.
Сеток хмыкнула. — Они потеряли управление, — сказала она. — Летели по воле коней. Бессмыслица…
Стави дернулась к ней, крикнув: — Нам всё равно, что они делали! Все равно!
— Но чем могут нам помочь те, что себе не могли помочь?
— Мы чем лучше?
«Мелкая сучка права». — Погляди на следы — они скакали бешено, ужасающе быстро. Как ты надеешься их догнать?
— Лошади устают.
Они продолжили путь, целенаправленно повторяя чьи-то бесцельные кульбиты. «Как дети, мечтающие вырасти».
Камни шуршат под ногами, испепеляющая жара; сучья громко трещат и ломаются. Кончилась вода. Съеденное утром сухое мясо ящерицы так и катается в желудке Сеток. В небе ни облачка — ни мгновения передышки. Она успела забыть, когда в последний раз видела птицу.
Прошел полдень, вторая половина дня тянулась томительно, как и бескрайняя пустошь по сторонам. След наконец стал ровным, идущим на восток. Даже близняшки устали. Их тени вытянулись и стали темнее.
И тут Стория закричала и вытянула руку.
Одинокий конь. К югу, в двух сотнях шагов. С шеи свесились обрывки постромок. Стоит на слабых ногах, водя губами по бесплодной почве; эбеновые бока покрылись белой коркой пота.
Сеток подумала и сказала: — Придержите Баалджагга. Погляжу, не смогу ли сама его поймать.
В кои-то веки близняшки не стали возражать.
«Духи волков, не приближайтесь. Нам нужно это животное».
Она осторожно пошла к коню.
Тот следил. Он ел кактусы, заметила Сеток — десятки колючек усеяли морду, капает кровь.
«Умирает с голоду». Сеток сказала ласковым голосом: — Долго ты тут, дружок? Один, все спутники пропали. Приветишь нас? Я верю, что приветишь. Насчет колючек что-нибудь придумаем, обещаю.
Она подошла так близко, что могла бы схватить коня. Но глаза заставили ее замереть. Не лошадиные глаза, а какие-то… демонические.
Он съел кактусы… много ли? Сеток посмотрела наземь. «Ох, духи подлые. Если всё это в желудке, у тебя проблема». У него такой взгляд от боли? Трудно судить. Он утомлен, да — но дыхание ровное и спокойное, уши прядают. Конь смотрит на нее с любопытством. Сеток наконец осторожно вытянула руку и взяла потрепанные ремни. Животное подняло голову, как бы подставляя израненный нос.
Сеток обернула повод вокруг руки и ловко вытянула один из шипов. Конь вздрогнул. Всего лишь. Она вздохнула и продолжила вырывать иглы. Если слизать кровь с кончиков? Что подумает конь? Она решила, что лучше не пробовать. «Ох, но мне так хочется лизнуть крови. Рот жаждет ее вкуса. Запаха свежей жизни.
Старик, отдай мне шкуру».
Удалив последнюю иголку, она коснулась украшенного эмблемой конского лба. — Лучше? Надеюсь, дружок.
— Спасибо, — произнес тонкий голос на исковерканном торговом наречии. — Я уже отвык от вежливости.
Сеток обошла лошадь и увидела небрежно брошенный наземь труп. На миг дыхание ее остановилось. — Тук?..
— Кто? Нет. Хотя я его видел однажды. Смешные глаза.
— Неужели все мертвецы вечно слоняются вокруг? — воскликнула Сеток. Страх уступил место гневу.
— Не знаю. Но вообрази негодование, с которым люди вроде меня глядят на тебя, живую. Юную, румяную, с такими чистым и светлым взором. Я кажусь себе ничтожным.
Сеток развернула коня.
— Стой! Помоги подняться — я на что-то нанизан. Не хочу быть ничтожным, раз выпал шанс поговорить. Когда поговорить не с кем — вот настоящее ничтожество.
«И точно». Сеток встала над трупом. — У тебя в груди кол, — сказала она.
— Кол? А, то есть спица. Все понятно.
— Понятно?
— Ну… нет. Все запутано. Но я полагаю, что лежу на обломке ступицы колеса, а вторая спица глубоко вошла в почву. Такое случается, когда карету внезапно поднимают, а потом бросают. Интересно, есть ли у лошадей память? Наверное, нет, иначе эта бежала бы со всех ног. Итак, прекрасное дитя, ты мне поможешь?
Она протянула руку: — Держись — хоть на это ты способен? Отлично. Сжимай крепче, а я попробую тебя поднять.
Это оказалось легче, чем она ожидала. Кости и кожа мало весят, не так ли?
— Я зовусь Картографом, — сказал труп, безуспешно пытавшийся отряхнуться от пыли.
— Сеток.
— Весьма рад встрече.
— Думала, я заставляю тебя чувствовать себя ничтожным.
— Я наслаждаюсь унижением.
Сеток хмыкнула. — Ты мне подходишь. Идем с нами.
— Чудесно. А чем вы заняты?
— Мы шли за вашей каретой… Скажи, все в ней такие же мертвые?
Картограф принялся размышлять над вопросом. — Возможно. Но мы же скоро увидим?
Дети Оноса Т’оолана и Хетан, кажется, не поразились появлению нового говорящего трупа. Картограф увидел Баалджагга, замер и вытянул палец, но ничего не сказал. Сеток взяла мальчика за руку и подвела к коню. Забралась на спину сама и подняла ребенка.
Близняшки двинулись по колеям. Баалджагг побежал рядом с ними.
— Знала ли ты, — сказал Карторгаф, — что мертвые видят сны?
— Нет, не знала.
— Иногда мне снится пес. Он меня находит.
— Пес?
— Да. Большой как этот.
— Ну, кажется, сон обернулся явью.
— Надеюсь, нет.
Она оглянулась на трусивший вслед за конем труп: — Почему?
— Потому что во сне пес меня закапывает.
Вспомнив, как Баалджагг вылезал из-под земли, она улыбнулась. — Не думаю, что тебе следует опасаться этого пса, Картограф.
— Надеюсь, ты права. Но у меня вопрос.
Она вздохнула. Не лучше ли трупам держать рты закрытыми? — Давай.
— Где мы?
— Это Пустоши.
— Все объясняется.
— Что объясняется?
— Окрестная… пустота.
— Ты когда-либо слышал о Пустошах, Картограф?
— Нет.
— Тогда я тоже задам вопрос. Откуда явилась ваша карета и почему вы не знаете, по каким землям едете?
— Учитывая мое имя, я поистине жалок в незнании. Разумеется, земля эта была дном внутреннего моря — но так можно сказать о множестве низин на разных континентах. Вряд ли я доказал тебе блестящее владением ремеслом. Увы, после смерти мне пришлось пересмотреть излюбленные заблуждения.
— Ты ответишь на вопрос?
— Наше явление было внезапным, но Мастер Квел считал, что так нужно. Клиент выразил удовлетворение и немалую долю удивления. Бесплодная страна куда лучше мирка внутри проклятого меча, тут мы вряд ли разойдемся во мнениях. Карты показывают не всё, это точно. Мы опустили защиту, как же иначе? Ага, видишь? Впереди полное доказательство.
Колеи куда-то исчезли на протяжении пятнадцати или двадцати шагов, а дальше лежали обломки, в том числе половина оси.
«Одинокий конь и одинокое колесо позади, половина оси впереди — как такое возможно? Что они делали в промежутке? Летели?» — Духи подлые, Картограф… — Она замолчала. Свет угасал, но с высоты коня она смогла различить… — Вижу.
Две полосы, уже не похожие на следы колес; дальше различные части резной кареты. Она увидела большой кусок лакированного дерева — наверное, верх повозки — со следами от громадных когтей. В некотором отдалении лежала сама карета, точнее, то что от нее осталось. Бесформенные туши мертвых лошадей были разбросаны по сторонам.
— Картограф…
— Он напал с неба, — отвечал труп. — Был ли это дракон? Уверен, нет. Энкар’ал? Какой энкар’ал так легко поднимет карету вместе с упряжкой? Нет, не энкар’ал. Помни, я был свидетелем лишь первой атаки… скажи, Сеток, видишь еще кого-нибудь?
— Пока нет. Стави, Стория! Оставайтесь здесь. — Она сняла мальчика, поставив на почву. — Я проеду туда. Знаю, уже темнеет, но следите за небом — там что-то есть. «Где-то там. Надеюсь, не близко».
Конь нервничал и не желал идти к карете, но она заставила его слушаться.
Его приятели разорваны, кости расщеплены, не хватает изрядных кусков мяса. Повсюду те же тонкие, но глубокие порезы. Когти. Огромные и ужасающе острые.
Она нашла первый труп. Мужчина. Обернул поводья вокруг рук, и обе руки вырваны из плечевых суставов, болтаются на сухожилиях. Что-то рассекло его голову, поняла она. Разрезало шлем и макушку, нос и челюсть. Осталась лишь половина лица. За ним еще мужчина, ловко обезглавленный; головы нигде не видно.
Сеток остановила коня в нескольких шагах от разбитой кареты. Она была громадной, на шести колесах. Весила, наверное, как юрта со всем семейным кланом. Нападавший систематически ломал один бок, как будто стремился забраться внутрь. Края дыр запятнала кровь.
Она забралась и поглядела внутрь. Тела нет. Но какая-то масса видна на двери, ставшей ныне полом. Влажно поблескивает. Она подождала, пока глаза привыкнут к сумраку. И отпрянула. Это внутренности. Несчастную жертву выпотрошили. Где остальное? Она встала на обломки и огляделась.
Вон там. Половина, только верхняя половина.
И тут она заметила следы — три или четыре цепочки сходятся в одну тропку, уводящую на восток. Выжившие. Но они, должно быть, бежали, иначе позаботились бы о павших. Хотя… мало кому интересны мертвецы.
Она спустилась с повозки и села на коня. — Прости, друг, но, похоже, ты остался один.
— Сколько тел? — спросил Картограф, едва она вернулась.
— Три точно. И следы, ведущие отсюда.
— Три?
— Я видела три. Два на земле и один в карете — точнее, то, что от него осталось.
— Мужчина? Там мужчина?
— Да.
— Увы мне. Это очень плохо.
Картограф вернулся к обломкам и постоял над каждым из трупов, покачивая головой и что-то бормоча — может, молитву? Сеток не расслышала слов. Затем он присоединился к ней. — Я вижу в себе разлад, — сказал он. — С одной стороны, хотелось бы видеть ужасающую схватку, в которой полностью пробудится Смертный Меч Трейка. В которой из глубины души Трелля поднимется гнев. Но, с другой стороны, созерцание жуткой гибели тех, кого я привык считать друзьями… да, это было бы страшно. Я вынужден сказать с печалью, что иногда исполнение желаний приводит лишь к недоразумению. Оказывается, то, чего ты желал, ты вовсе не должен был желать. Лучше вообще не знать, чего желаешь. Думала, мертвецам недоступны колебания? Хотелось бы…
— На их следах кровь.
— Хотелось бы удивиться. Но они сумели отогнать демона — само по себе необычайное деяние.
— И давно ли всё это случилось?
— Недавно. Я пролежал на земле все утро. Воображаю, мы можем их найти…
— Уже нашли. Они разбили лагерь.
Она заметила слабый свет костерка; люди вставали, оборачиваясь, чтобы разглядеть их. Заходящее солнце было за спинами группы Сеток и она понимала: чужаки видят лишь их силуэты. Она подняла руку в приветствии и похлопала коня по холке, побуждая медленно идти вперед.
Двое незнакомцев впечатляли своим видом. Один огромный, звероподобный, с кожей оттенка горелого красного дерева, черные волосы заплетены в сальные косы. Он держал двуручную палицу. Второй был тоньше, кожа татуирована в подобие полосок тигра; подъехав ближе, Сеток увидела, что во всей его внешности есть что-то кошачье, даже глаза янтарные и с вертикальными зрачками. Два тяжелых клинка в руках вполне подходили полосатой коже.
Еще там были две женщины и высокий, молодой мужчина, длинношеий, с узкой челюстью и черными злыми глазами. Он стоял чуть поодаль остальных.
Взгляд Сеток вернулся к женщинам. Обе толстые коротышки, чуть старше самой Сеток. Однако глаза их выглядят глазами старух: мутные, тусклые от шока.
Еще двое выживших лежали у костра, спящие или без сознания.
Звероподобный заговорил первым, обратившись к Картографу на непонятном языке. Неупокоенный ответил и обернулся к Сеток: — Маппо Коротыш приветствует вас и предостерегает. За ними охотятся.
— Знаю. Картограф, кажется, у тебя талант к языкам…
— Дар Худа, ибо он возложил на меня миссию. Маппо говорил со мной на языке дару, на жаргоне торговцев, чтобы понимали его спутники. Они с Генабакиса.
— А он кто?
— Трелль…
— А полосатый — что он за существо?
— Смертный Меч Трейка…
— И что это значит?
— Трейк — Летний Тигр, иноземный бог. Грантл — избранное оружие бога среди смертных.
Названный Грантлом заговорил, устремив на Сеток взгляд зловещих глаз. Она заметила, что сабли он не прячет, тогда как Трелль опустил палицу.
— Сеток, — пояснил Картограф, когда Грантл закончил речь, — Смертный Меч называет тебя Дестриантом Тогга и Фандерай, Зимних Волков. Ты в некотором роде близка ему. Еще одна служительница войны. Но, хотя Трейк может видеть в тебе и твоих Повелителях смертельных врагов, Грантл не разделяет его мнение. На деле он не особенно уважает своего бога и не ценит… гм, то, что назвал проклятием. Поэтому не бойся его. Однако, — добавил Картограф, — если ты хочешь битвы, он сочтет за честь ответить.
Сеток ощутила, что сердце быстро и громко стучит в груди. Во рту вдруг пересохло. «Дестриант. Я уже слышала это слово? Так назвал меня Тук? Или кто-то еще?» — Я не желаю насилия, — сказала она.
Когда Картограф передал ее ответ, Грантл мельком глянул на неупокоенного волка, стоявшего между девочек (вставшая дыбом шерсть недвусмысленно выражала его настрой), оскалил впечатляющие клыки, но потом кивнул и вложил клинки в ножны. И замер: брат близняшек вылез вперед и побежал к воину.
— Клав-клав-клав-клав-клав!
Сеток заметила, что Трелль вздрогнул и внимательно поглядел на мальчишку, который уже встал перед Грантлом и вытянул руки.
— Он хочет, чтобы Грантл его поднял, — сказала Сеток.
— Уверен, Грантл сам поймет, — отозвался Картограф. — На редкость бесстрашный ребенок. Они хочет вымолвить имасское слово. Не думал, что такое еще возможно — ну, дети Имассов.
Грантл подхватил мальчика, завизжавшего от восторга, заполнившего воздух смехом. Сеток услышала низкое рычание Баалджагга и оглянулась. Хотя неупокоенный зверь не шевелился, черные дыры глаз были устремлены — насколько можно было понять — на Смертного Меча и дитя в его руках. — Тебя раз убили. Не хватило? — спросила она гигантского волка. — Щенку помощь не нужна.
Близняшки придвинулись к спешившейся Сеток. — Все хорошо, — сказала она.
— Мама говорила, коты — это одни зубы и когти без мозгов. — Стория ткнула пальцем на Грантла. — Похоже, его мама спала с котом.
— Твой брат не боится.
— Слишком глуп для страха, — сказала Стави.
— Они, — пояснила Сеток, — отогнали небесного демона, но не убили, ведь трупа мы не видели. С кем безопаснее — с ними или без них?
— Хочу, чтобы здесь был Тук.
— Я тоже, Стави.
— А куда они идут? В Пустошах ничего нет.
Сеток пожала плечами: — Я еще не нашла ответа, но попытаюсь.
Женщины принялись перевязывать раненого спутника. Высокий юнец остался в стороне. Он выглядел взволнованным. Сеток поглядела на Картографа: — Что с ним не так?
— Мне сказали, что не нужно глядеть на Бревно из Волонтеров Мотта с презрением. Амба сердится и гнев его нелегко унять. Брат его серьезно ранен, почти что при смерти.
— Он винит Грантла или Маппо?
— Вряд ли. О, я догадываюсь — оба они храбро сражались с небесным демоном. Смертный Меч сделан ради подобных схваток. Но не Грантл и Маппо отогнали чудовище. Братья Бревно презирают демонов и подобных тварей. Если разбудить их гнев, он окажется гибельным для врага. Чудная Наперстянка называла это лихорадкой. А Мастер Квел намекал, что Бревна сами по себе отродье магии, возможно, результат неудачного творчества Джагутов. Не объясняет ли это их необычайную вражду к Джагутам? Возможно. Так или иначе, Амба и Джула Бревно дали демону пинка. Но Амба поддерживает остаток гнева, ожидая, что демон окажется достаточно глупым и вернется.
Сеток поглядела на мужчину с новым интересом, но и с изрядной долей недоверия. Что он сделал — укусил летающую тварь?
Картограф продолжал: — Ты недавно упомянула Тука. Мы тоже его знаем. Именно Тук вывел нас из мира Драгнипура. А Грантл, тот однажды напился вместе с Туком Анастером. Ясное дело, это было до его смерти.
Близняшки слушали, и в глазах читалось облегчение. «Новые друзья Тука. Вам подойдет, девочки? Похоже на то».
— Картограф, а кто такой Дестриант?
— Ах. Хорошо. Дестриант — тот меж смертных, кто избран носить кожу бога.
— Ко… кожу?
— Слишком поэтично? Дай подумать. Погляди в глаза тысячи священников. Если среди них есть Дестриант, ты его — или ее — заметишь. Как? Истина в глазах. Поглядев, ты поймешь, что смотришь в глаза богу.
— У Тука был волчий глаз.
— Потому что он Глашатай Войны.
Титул заставил ее похолодеть. — Тогда почему второй глаз не волчий?
— Уверен, он был человеческим.
— Точно. И почему?
Картограф неосмотрительно почесал макушку, и на ногти мигом налипли кусочки прогнившей кожи. Он пошевелил пальцами, чтобы клочки улетели в ночь. — Потому что, думаю я, люди — истинные глашатаи войны. Не так ли?
— Может быть, — сказала она с сомнением. — Тук вел нас на восток. Если он Глашатай Войны, тогда…
Картограф качнул головой: — Я склонен согласиться. Он приведет вас туда и тогда, где вы будете нужны.
«Дестриант Зимних Волков. Божеств войны». Она глянула на Баалджагга, вставшего на краю светового круга. Страшен как всегда: вечно оттянутые губы, вечная тьма в глазницах.
«Кожа войны.
И я должна ее надеть».
Она снова поглядела на Грантла. — Картограф.
— А?
— Он сказал, что не особо уважает своего бога. Сказал, что проклят.
— Точно.
— Нам нужно поговорить.
— Разумеется, Сеток.
Смертный Меч расположился у костра, посадив мальчика на колено. Полосатые татуировки необъяснимым образом поблекли, да и лицо уже не казалось таким кошачьим. Мужчина снова стал почти человеком, вот только глаза… хотя в них читалось спокойствие.
«Что бы сделал с этим Онос Т’оолан? Тук, ты вел нас к ним?» Она вздохнула. «Кожа войны. Волки желают, чтобы я ее надела.
Не стану».
— Проведи меня к нему, пожалуйста.

* * *

Маппо поглядывал на юную женщину, присевшую напротив Грантла. Картограф переводил. Без сомнения, им многое нужно обсудить. Неведомая война близится — схватка отчаявшихся смертных и, возможно, отчаявшихся богов. А Икарий? «Старый друг, ты не должен встревать в надвигающиеся события. Если тысячи погибнут от твоей безответственной руки — какое ужасное равновесие будет нарушено? Какая жестокая судьба пробудится? Нет. Я должен тебя найти. Увести прочь. Уже слишком многие умерли за твоей спиной».
Он услышал хриплый вздох слева. Повернулся и посмотрел на скорчившуюся женщину. — Будешь жить, Финт.
— Тогда… тогда…
— Ты не успела. Если бы успела — была бы мертва, а вот Мастер Квел…
Женщина поднесла руки к лицу, соскребла корку крови с уголков рта. — Лучше бы я успела. Теперь все пропали.
Он мог бы сказать: «Но мы так близко. Я чувствую намеки… мы почти там, где нужно». Хотя это было бы эгоистично. Доставка Маппо — лишь половина работы. Невезучим дольщикам нужно попасть домой, а единственный способный выполнить задачу человек погиб. Ему нечего ответить Финт.
— Грудь ломит, — сказала та.
— Че’малле напал на тебя, глубоко вонзил когти. Я наложил почти триста швов от правого плеча до левых ребер.
Она чуть подумала и ответила: — Значит, в последний раз видели вы пляшущие титьки Финт.
— Они на месте, не нужно бояться. Они все же будут покачиваться, хотя, наверное, немного перекосятся.
— Воистину есть на свете боги. Слушай. Чудная Наперстянка — она жива?
— Да.
— Тогда шанс есть.
Маппо моргнул. — Она молода, Финт, и почти не обучена…
— Шанс есть, — настаивала Финт. — Черные соски Беру, как больно!
— Она скоро попробует тебя исцелить. Удержание Джулы забирает все силы.
Финт хмыкнула и застонала. — Чувство вины на такое способно.
Маппо кивнул. Братья Бревно пошли за Наперстянкой в Гильдию, а она вступила в нее ради прихоти или, скорее, ради того чтобы проверить, на что способны влюбленные. Если любовь превращается в игру, люди страдают. Наперстянка наконец начала это понимать.
«Слишком далеко их завела, не так ли?»
Но без братьев все они были бы мертвы. Маппо до сих пор не верилось, что кулаки смертных способны причинить такой ущерб. Амба и Джула без затей набросились на крылатого Че’малле, громадные руки били сильнее, чем смогла бы палица Маппо. Он слышал, как трещали кости, слышал полное изумления и боли шипение Че’малле. Он всего лишь отбивался, отчаянно пытаясь оторваться от озверевших врагов. Когти существа — каждый длиннее семкийского скимитара — вонзились в спину Джулы, высунувшись спереди. Рептилия отшвырнула человека — но тут кулак Амбы достал ее горло. Сила удара могла бы сломать шею коню. Че’малле взлетел, хлопая крыльями, толчком опрокинул Амбу и поднялся ввысь.
Грантл, который вроде бы был целью атаки Че’малле — он был унесен в сторону, все сочли его погибшим — вернулся, подобный привидению, окруженный ореолом ярости бога. Он перетек в форму громадного тигра, он казался расплывчатым, лишь полосы извивались языками черного пламени. Он подпрыгнул в воздух, пытаясь утащить Че’малле вниз, но тот ускользнул и замолотил крыльями, поднимаясь в небо.
Потом Маппо разузнал у Грантла — ярость его утихла, вернув подобие прежнего человеческого тела — что первая схватка состоялась в тысяче саженей над Пустошами, что Че’малле не смог его убить и попросту бросил наземь. Грантл перетек в форму Солтейкена на середине падения. Он жаловался на боль в суставах, но Маппо понимал: падение должно было убить Меча. Вмешался Трейк. Нет иных объяснений.
Он вспомнил ужасную тварь, снова убеждаясь — это было существо из К’чайн Че’малле, хотя прежде он таких не видел и даже не слышал о подобном от знатоков древней расы. Дважды выше Охотника К’эл, хотя более тощий. Крылья не уступали размерам Элайнту средних лет. Однако драконам крылья были нужны лишь для ускорения и маневров в воздухе — тяжелое тело несла магия — тогда как Че’малле полностью полагался на них при взлете. Его вес составляет малую долю тяжести Элайнта. Боги, он был быстрым. Что за сила! Во время второй атаки, избавившись от Гратнла, он поднял всю карету вместе с лошадьми. Если бы основа кареты не разломилась, зверь сбросил бы ее с убийственной высоты. Просто, эффективно. Че’малле приподнял обломки несколько раз, а потом решил спуститься и добить оставшихся.
И пожалел об этом.
«Хотя и нам придется пожалеть. Гланно Тряп мертв. Как и Рекканто Илк. И Мастер Квел, разумеется». Когда Маппо вытаскивал ведьму из кареты, женщина билась в истерике: Квел заслонил ее телом, и когти Че’малле выпотрошили его. Если бы братья не прыгнули ему на спину, чудовище убило бы и Наперстянку. У Маппо до сих пор остаются царапины на руках — следы слепого ужаса женщины.
Экипаж обычными средствами не починить. Нет иного выхода, как идти пешком, неся раненых, все время опасаясь нового нападения сверху. Хотя Бревна наверняка его серьезно ранили.
«Че’малле не нас поджидал. Воспользовался случаем для драки. Нет, тварь исполняла другие задачи. Насколько могу судить, она тоже ищет Икария — возможность слишком страшная, чтобы думать спокойно. Будем надеяться, что она сочла нас слишком опасными».
Взгляд остановился на палице, лежавшей под рукой. Ему удалось нанести Че’малле сильный удар, заставивший того отпрянуть. Маппо показалось, что оружие коснулось железного обелиска. Плечо все еще болит. Он замахивается, целясь глубже шкуры врага. Если удар не достигает цели, отдача заставляет содрогаться каждый мускул, каждую кость. «Не могу припомнить подобной неудачи».
— Что за чужаки? — спросила Финт.
Маппо вздохнул: — Не уверен. С ними неупокоенный ай.
— Кто?
— Древний волк из эры Имассов. Их кровь использовали для выведения Гончих Тени… но не Гончих Тьмы, для тех потребовалась кровь равнинных медведей. Тю’нат окралов на языке Бентракта.
— Немертвый волк?
— Прости? А, да, живых звали ай. А этого? Возможно, маэт ай от слова, означающего «гниль» или «распад». Или оф ай, с намеком на «скелет». Лично я предпочел бы Т’ай, сломанный ай, если угодно…
— Маппо, меня не заботит, как его назвать. Это немертвый волк, подходящий приятель Картографу — он вернулся, да? Я слышала…
— Да. Он привел чужаков и переводит для них.
— Не понимают дару? Варвары!
— Но у двух — у девочек — в жилах даруджийская кровь. Я почти уверен. А мальчик, привязавшийся к Грантлу — в нем кровь Имассов. Больше половины. Значит, мать или отец были, скорее всего, Баргастами. Их глава — ее зовут Сеток, Грантл назвал ее Дестриантом Волков — напоминает мне жителей Кана, хотя она не оттуда. Картины на стенах древних гробниц северного берега Семиградья изображают похожий народ. Полагаю, это было время, когда нынешние племена еще не вышли из пустыни.
— Ты мешаешь мне потерять сознание?
— Ты упала на голову, Финт. Некоторое время говорила на разных языках.
— Чего говорила?
— Ну, это была смесь языков — я опознал семнадцать, но были еще. Необычайная способность, Финт. Одна ученая утверждала, что мы наделены всеми языками, таящимися глубоко в разуме, и что могут существовать десять тысяч языков. Она пришла бы в восторг, наблюдая за твоим припадком. Был еще рассекатель трупов в Эрлитане, заявивший, что мозг — лишь беспорядочное переплетение цепей. Большинство звеньев спаяно, но не все. Некоторые можно расклепать и переделать. Любая травма головы, говорил он, ведет к обрыву цепей. Обычно это остается, но иногда выковываются новые связи. Цепи, Финт, упакованные внутри голов.
— Но они не совсем похожи на цепи, так?
— Увы, совсем не похожи. Проклятие теории, оторванной от практического наблюдения. Разумеется, Икарий возразил бы: не всегда теория должна основываться на базисе прагматического опыта. Иногда, сказал бы он, теорию нужно интерпретировать более поэтически, как метафору.
— У меня есть метафора, Маппо.
— О?
— Женщина лежит на земле, в мозгах недостача, а клыкастый Трелль рассуждает о возможных толкованиях теории. Что бы это значило?
— Не знаю. Чем бы это ни было, вряд ли это можно считать метафорой.
— Уверена в твоей правоте, ведь я даже не знаю, что такое метафора. Тогда вот как. Женщина всё это слушает, причем знает, что у нее в мозгах недостача. Но насколько большая? Неужели она просто вообразила, что лежит и слушает пустившегося в философию косматого Трелля?
— А, возможно, это тавтология. Или иной вид непроверяемых доказательств. Хотя… может быть, это нечто совсем иного рода. Хотя я иногда философствую, но философом себя назвать не могу. Уверен, важная грань не перейдена.
— Если хочешь, чтобы я не засыпала, Маппо, придумай другую тему.
— Ты правда веришь, что Чудная Наперстянка может увести вас назад, в Даруджистан?
— Если бы ее не ранило… Пора учить местное наречие у Сеток. Но она не может обитать здесь, правильно? Земля выжжена. Квел сказал, она использована. Истощена. Никто здесь не выживет.
— Покрой ее одежд баргастский. — Маппо почесал обросшую челюсть. — А раз в мальчике кровь Баргастов…
Он громко крикнул по-баргастски: — Мы с тобой знаем этот язык, Дестриант Сеток?
Все четверо гостей подняли головы. Сеток сказала: — Похоже, да.
— Хорошая догадка, — заметила Финт.
— Наблюдение и теория. А теперь можешь немного отдохнуть. Я хочу знать историю чужаков. Потом вернусь и снова тебя разбужу.
— Не могу дождаться, — буркнула Финт.

* * *

— Если ни одно решение не годится, — размышлял вслух Надежный Щит Танакалиан, — что остается? Нужно идти по проверенной тропе, пока не представится альтернатива. — Он не сводил взора с медленно приближающегося кортежа королевы Абрастали. Дюжина всадников гарцевала, двигаясь по неровной почве, знамена подстреленными птицами трепетали над головами.
Смертный Меч Кругхева тяжело завозилась в седле. Скрип кожи, лязг металла… — Отсутствие нависло над нами, — бросила она. — Повсюду зияют дыры, сир.
— Так выберите одну, Смертный Меч. Дело будет сделано.
Лицо ее потемнело под ободом шлема. — Вы даете искренний совет, Надежный Щит? Неужели я так отчаялась, что готова стать неразумной? Неужели я должна проглотить недовольство? Я однажды сделала это, сир, и теперь готова пожалеть.
«Всего однажды? Жалкая ведьма. Ты всегда ходишь с кислым лицом. Намекаешь, что выбрала меня, не испытывая доверия? Старик тебя надоумил? Но только я, о женщина, видел горчайшее его недовольство в конце пути. Значит, в твоем разуме он еще говорит в мою защиту. И хорошо». — Печально слышать ваши слова, Смертный Меч. Не ведаю, чем подвел вас, и не знаю, чем могу исправить репутацию.
— Моя нерешительность, сир, подстегивает ваше нетерпение. Вы советуете действовать без раздумий, но если выбор нового Дестрианта не требует размышлений, то что требует? Кажется, для вашего ума это лишь титул. Вы полагаете, что человек может потом дорасти до ответственности. Но суть в том, что титул подходит лишь персоне, достигшей ответственности. От вас же исходит только раздражение юнца, уверенного в своей крутизне — как уверены почти все юнцы. Предубеждение ведет к необузданным поступкам и плохо продуманным советам. Но прошу вас молчать. Королева прибыла.
Танакалиан сражался с яростью, пытаясь сохранить внешнее спокойствие перед всадниками из Болкандо. «Ударила меня за миг до переговоров, чтобы проверить самообладание. Знаю твою тактику, Смертный Меч. Тебе меня не превзойти».
Королева Абрасталь не стала терять времени: — Мы встретили посла Сафинанда и я рада уведомить вас о скором пополнении припасов — и, добавлю, по разумным ценам. Если подумать, это благородно с их стороны.
— Да, Ваше Высочество, — сказала Кругхева.
— Кроме того, сафии видели колонну малазан. Они обогнули самый край Сафийских гор и направились к Пустошам. Идут быстро. Любопытно, что у ваших союзников имеется эскорт — никто иной, как сам принц Брюс Беддикт, ведет армию Летера.
— Понимаю, — сказала Кругхева. — Летерийская армия далеко вышла за свои границы, показывая, что сопровождала малазан не из-за недоверия.
Взгляд королевы отвердел: — Я же говорю — очень любопытно, Смертный Меч. — Она помедлила. — Становится очевидным, что среди всех важных персон, вовлеченных в нынешние приключения, одна я остаюсь в неведении.
— Ваше Высочество?
— Ну, все вы куда-то идете. В Пустоши, не иначе. А через них в Колансе. Мои предостережения относительно мрачной — нет, ужасающей — ситуации в тех далеких землях остались не замеченными.
— Напротив, Королева Абрасталь, — возразила Кругхева. — Мы обратили на них самое пристальное внимание и высоко ценим ваши советы.
— Тогда ответьте: вы идете, чтобы завоевать себе империю? Колансе, истощенное внутренней рознью, засухой и голодом, окажется легкой добычей. Конечно, вы не можете считать измученное население главным своим врагом? Но вы же там не бывали. Если, — добавила она, — вы удивлялись, почему я все еще с хундрилами, так далеко от родного государства, трачу недели ради грядущих переговоров с Адъюнктом — теперь, возможно, вы разгадали мои причины.
— Любопытство? — подняла брови Кругхева.
На лице Абрастали мелькнуло раздражение.
«Да, королева, я отлично вас понимаю».
— Уместнее описать это как тревогу. Я правлю Болкандо совместно с Королем и несу ответственность за удержание народа в узде. Мне отлично известна склонность человечества к хаосу и жестокости. Главное назначение власти — сдерживать их, принуждать к цивилизованности. И начинать я должна с себя. Так не тревожит ли меня мысль, что я, возможно, помогаю орде бешеных завоевателей? Не угнетает ли мою совесть идея, что я способствую вторжению в чужое королевство?
— Обширность выгод, истекающих из общения с нами, — сказала Кругхева, — должна привести к мысли, что вы, Ваше Высочество, и ваш народ получите много благ цивилизации, притом без особенных расходов.
Вот теперь она рассердилась по-настоящему, видел Танакалиан — эта суровая, ясноглазая королева, восседающая на коне посреди отряда солдат. Истинная правительница народа. Истинная служанка народа.
— Смертный Меч, я говорила о совести.
— Лично я полагаю, Ваше Высочество, что изрядное количество монеты может разрешить любые трудности. Не такая ли вера господствует в Летере и Сафинанде, как и в Болкандо?
— Значит, вы действительно решили наброситься на несчастный народ Колансе?
— Если и так, Ваше Величество… неужели вы не ощущаете облегчения? Не говоря даже о малазанах, мы стоим у стен вашей столицы. Захватить королевство… ну, ваше уже у нас под руками. Не нужны дальнейшие походы, трудности и лишения. А малазане уже успешно завоевали Летер. Весьма уютное гнездо — но они решили не сидеть в нем.
— Я именно об этом! — рявкнула Абрасталь, стягивая шлем, распуская каскад буйных, увлажненных потом волос. — Почему Колансе? Чего вам нужно от Колансе, во имя Странника?!
— Ваше Высочество, — сказала не потревоженная нежданной вспышкой монаршего гнева Кругхева, — ответ может поставить нас в сложную ситуацию.
— Почему?
— Потому что вы говорите о совести. Воздерживаясь от объяснений, Ваше Высочество, мы дарим вам возможность заботиться только о своем народе. Вы его Королева, и в этом важнейшее различие между нами. Мы, Напасть, с начала и до конца несем ответственность лишь за себя, за исполнение задачи нашего существования. То же самое относится к вождю Желчу и Горячим Слезам. И, наконец, самое важное: те же обстоятельства определяют путь Охотников за Костями. — Она чуть склонила голову. — А вот принц Брюс вскоре может оказаться перед трудным выбором — вернуться в Летер или сопровождать Адъюнкта и ее союзников.
— Итак, — оборвала ее Абрасталь, — служа лишь себе, вы готовы нести ужас и страдание сломленному народу?
— Мы этого не желаем, Ваше Высочество, но к этому можем прийти.
В потрясенной тишине Танакалиан видел, как тускнеют глаза королевы, как наморщивается лоб. Казалось, душу ее заслонили облака сомнений. Когда она заговорила, голос звучал шепотом: — Значит, вы так и не объяснитесь, Смертный Меч?
— Тут вы правы.
— Вы говорите, что служите лишь себе. Звучит фальшиво.
— Простите, что заставила вас сомневаться.
— На самом деле, — настаивала Абрасталь, — я начала подозревать прямо противоположное.
Смертный Меч молчала.
«Тут вы правы», молча ответил Танакалиан, насмешливо воспроизводя слова Кругхевы, «Всё, что мы делаем, служит не нам, а всем вам.
Бывает ли что-либо более славное? Если нам придется проиграть, если мы должны проиграть — как я думаю — разве можно вообразить конец более приятный? Величайшая в мире неудача.
Да, все знают сказание о Падении Колтейна перед вратами Арена. Но конец наших дней заставит померкнуть это сказание. Мы желаем спасти мир, а мир сделает все что возможно, чтобы помешать нам. Проследит за неуспехом. Смотрите, как мы выдавливаем кровь из каменного сердца!
Но нет. Свидетелей не будет. Если сущее — поэма, мы стоим в тишине между строк, упорные слуги безвестности. Никто не увидит, никто не узнает. Ни могил, ни камней, прикрывающих разбросанные кости. Ни кургана, ни погоста. Мы останемся в пустоте, не позабытые — ведь забвение подразумевает знание — а никогда не узнанные».
Сердце его стучало, восхищенное тонкой красотой ситуации. Идеальный герой — тот, чей героизм не видит никто. Самая драгоценная слава — слава, пропавшая в равнодушном ветре. Высочайшая добродетель — добродетель, навеки схороненная внутри. «Понимаете, Смертный Меч? Нет, никоим образом».
Он вспыхнул от удовольствия, видя, как королева натягивает поводья и резко разворачивает коня. Свита поспешила следом. Изящного галопа больше не было — эскорт мчался за отступающей королевой, беспорядочным строем напоминая скомканную в гневе тряпку.
— Поделитесь со мной вашей мудростью, Надежный Щит.
Сухой голос заставил его вздрогнуть. Жар улыбки вдруг стал казаться признаком иных, более темных чувств. — Они оставят нас, Смертный Меч. Болкандо мы больше не нужны.
Женщина фыркнула: — И долго мне ждать?
— Чего же?
— Мудрости моего Щита.
Они были в одиночестве. Лагерь Напасти стоял довольно далеко. — Кажется, никакие мои слова вас не удовлетворят, Смертный Меч.
— Королева Абрасталь должна понять, чего мы добиваемся. Она так просто не отступится; она станет поддерживать в себе решимость в надежде, что Адъюнкт Тавора окажется откровеннее.
— А та?
— Что сами думаете, Надежный Щит?
— Думаю, королеву Абрасталь ждет великое разочарование.
— Наконец-то. Да.
— Адъюнкт самолюбива, — сказал Танакалиан.
Кругхева дернула головой. — Простите?
— Она пригласит других разделить славу — этот Эвертинский легион королевы, он кажется отличной армией. Хорошо тренированной, способной не отставать от нас, в отличие от солдатни Покорителя Авальта. Встань они рядом с нами в Колансе…
— Сир, — оборвала его Кругхева, — если Адъюнкт самолюбива — ясно чувствую, вы ждете в будущем славных побед — то вам полезно было бы видеть в «самолюбии» беспрецедентную привилегию.
— Я сознаю вероятный исход нашего дела, Смертный Меч. Возможно, яснее вас. Я знаю, сколько душ меня ожидают, я каждый день гляжу на лица смертных. Вижу надежду, которую на меня возлагают. И я не печалюсь, что подвиг останется без свидетелей — ведь я стану свидетелем для братьев и сестер. Говоря о самолюбии Адъюнкта, я не осуждал; скорее я указывал на ту самую привилегию, которую ощутил в позволении Серым Шлемам разделить ее судьбу.
Ярко-голубые глаза Кругхевы задумчиво, оценивающе смотрели на него. — Понимаю, сир. Вы ждете гибели Серых Шлемов. Если вы смотрите на них и видите лишь души, которые будут вам подарены — что же они читают в глазах Щита?
— Я почту всех, — отвечал Танакалиан.
— Неужели?
— Разумеется. Я Надежный Щит…
— Примете ли вы душу каждого брата и сестры? Без суждений? Не теряя любви к каждому и каждой? А как насчет врагов, сир? Вы их тоже примете в объятия? Верите ли вы, что страдания не ведают границ и боль не чертит линий на песке?
Он молчал. Как мог он ответить? Она увидит ложь… Танакалиан отвернулся. — Я Надежный Щит Серых Шлемов Напасти. Я служу Зимним Волкам. Я смертная плоть войны, не меч в ее руке. — Он оглянулся. — Я мешаю вам занимать трон, Смертный Меч? Всё из-за этого?
Глаза ее широко раскрылись: — Вы дали мне много пищи для размышлений, Надежный Щит. Прошу оставить меня.
Он шел в лагерь, тяжело дыша. Ноги едва держали его. Она опасна — но это он знал всегда. «Она действительно думает, что мы можем выиграть. Ну, полагаю, в том и роль Меча. Пусть торжествует заблуждение — не сомневаюсь, оно хорошо послужит братьям и сестрам, когда завоют Волки. Но я, я не могу быть столь слепым, не могу добровольно отвергать истину.
Решим всё между собой, Смертный Меч. Я помогу тебе задержать избрание Дестрианта. К чему делиться славой? К чему усложнять?»
Трудный, болезненный разговор — но он еще жив. «Да, отныне мы понимаем друг дружку. Хорошо».

* * *

Когда Надежный Щит ушел, Смертный Меч постояла, созерцая вздымающийся на востоке сумрак. Потом отвернулась и взмахнула рукой в перчатке. Гонец быстро подбежал к ней.
— Пошлите весть Вождю Войны Желчу. Я навещу его вечером, через один звон после ужина.
Солдат поклонился и убежал.
Она вновь оглядела восточный горизонт. На севере окружающие Сафинанд горы встали рваной стеной; но в рождающем темноту сердце была видна лишь плоская равнина. Пустоши.
Она будет советовать Желчу быстрые переходы, закупки всего необходимого у сафийских торговцев. Необходимо, чтобы воссоединение с Адъюнктом случилось как можно скорее. Но с вождем надо обсудить и другие проблемы.
Впереди долгая ночь без сна.

* * *

Вождь Гилка осклабился, видя, как королева влетает в лагерь. Поистине Огневласка. Огонь готов излиться из нее, из каждого места, которое способен представить мужчина с воображением — а он, разумеется, наделен на редкость богатым воображением. Но такая женщина, увы, слишком далека, и чем она дальше, тем лучше.
Спальтата показалась из его палатки, встала справа. Глаза ее, столь похожие на глаза матери, сузились. — Проблемы, — сказала она. — Держись от нее подальше, Спакс, хотя бы этой ночью.
Его ухмылка стала еще шире. — Боюсь, не смогу, дикая кошка.
— Тогда ты дурак.
— Храни меха в тепле, — ответил он, направляясь к павильону королевы. Солдаты Эвертинского легиона следили за ним, проходящим один дозор за другим. Это напомнило Спаксу ручного льва, виденного в лагере другого клана. Он имел свободу в пределах стоянки и часто ходил взад-вперед перед клетками гончих псов. Зверье приходило в бешенство, железные прутья решеток вечно были в крови. Он же восхищался львом, совершенством его беззаботной походки, высунутым языком и зудом, который всегда одолевал его напротив клеток — он лениво потягивался, чесался и затем широко зевал.
Пусть глаза следят, пусть блестят под ободками шлемов. Он знал: солдатам так хочется проверить себя в бою против Белолицых Баргастов. Против Гилка, воины которого не уступят тяжелой пехоте большинства цивилизованных стран. Но шансов у них мало. Однако можно хотя бы не отставать в походе — вот такое соревнование гилки хорошо понимают.
«Что же, посмотрим, что будет дальше. Мы все идем к одному полю брани? Кто будет первым? Эвертины, Серые Шлемы, хундрилы или клан Гилк? Ха». Спакс достиг внутреннего кордона и хмуро кивнул, когда последние телохранители отступили с пути. Он вошел в огороженный шелками коридор — тусклые краски подсвечены с другой стороны фонарями; ему, как всегда, показалось, что он идет сквозь сам цвет, мягкий и сухой и странно холодный, минует один оттенок за другим.
Перед последним порталом стоял один из доверенных лейтенантов. Видя приближающегося Спакса, он покачал головой. — Неужели нельзя попозже, Боевой Вождь?
— Нет, Гэдис. Или она принимает ванну?
— Если так, вода успела вскипеть.
«Что сказала Абрастали та железная женщина?» — Хватит смелости объявить обо мне, Гэдис?
— Не смелость заставляет меня сказать «да», Боевой Вождь, а глупость. Но глупость завела меня уже далеко, а я консервативен.
— Предложение в силе, — сказал Спакс.
— Сомневаюсь, что Королева одобрит, если один из лейтенантов свиты сбросит доспехи ради черепаховых панцирей и танцев под луной.
Спакс улыбнулся: — Значит, видел?
Гэдис кивнул.
— Это было представление, понимаешь?
— Вождь?
— Выводок ученых королевы — мы постарались дать им повод что-то записать и потом обдумывать до конца скучной и бесполезной жизни. Духи земные, мужские ягоды усыхают холодными ночами. А ты думал, зачем мы прыгаем через костер?
Гэдис метнул ему пронзительный взгляд и отвернулся, скользнув под полог.
Спакс тихо хихикнул.
Еле слышный голос Гедиса велел ему предстать пред очи Королевы. «Голышом в корыте», предположил Спакс. «Ба, боги не столь щедры».
Она стояла в нижней одежде, сняв доспехи; длинные волосы свисали на одну сторону. Штаны и курточка тесно облегали формы. — Варварский ублюдок. Что такого важного, если ты рискуешь стать жертвой моего дурного настроения?
— Всего лишь одно, Высочество, — отвечал Спакс. — Она высекла из тебя искры и мне интересно узнать, как и почему.
— А, только любопытство.
— Точно, Огневласка.
— Если бы не вероятное недовольство твоих бешеных воинов, я велела бы удавить тебя твоими собственными кишками. Возможно, это ублажило бы меня на один миг. Странная вещь — наглость. Забавная, когда тебя не коснулась, а иногда приводящая в ярость. Ради пустого черепа Странника, что побудило тебя считать, будто я сдалась этой набитой дерьмом диковине?
Спакс глянул на Гэдиса. Лицо лейтенанта казалось высеченным из камня. Трус. — Высочество, я Боевой Вождь Гилка. Каждый день меня осаждают вожди кланов, не говоря уж о юных воинах, готовых вести войну с ветром, если будет возможность победить. Они не требуют денег, Высочество. Они требуют битв.
— В Болкандо мир, — ответила Абрасталь. — По крайней мере, так было, когда вас нанимали, и сейчас тоже так. Если хотел войны, Спакс, оставался бы с другими Белолицыми, ведь они обеими ногами прыгнули в гнездо шершней. — Она встала к нему лицом, и вождь отметил места, за которые взялся бы обеими руками, дайте только шанс. Ее лицо потемнело. — Ты ведь Боевой Вождь. Гордый титул и притом влекущий ответственность. Ты под осадой, Спакс? Разберись.
— В моем колчане остается мало стрел, Высочество.
— Я похожа на изготовителя стрел?
— Ты похожа на ту, у которой кое-что на уме. — Спакс широко распростер покрытые шрамами руки: — Не знаю насчет Напасти, но знаю об одном ордене…
— Каком ордене?
— Воинском культе Волков. Одно из подразделений защищало город Капустан. Их звали Серыми Мечами.
Абрасталь о чем-то подумала и вздохнула: — Гэдис, открой кувшин вина — но себе наливать даже не думай. Я все еще недовольна, что ты позволил этому пастушьему псу скулить в моем присутствии.
Лейтенант отдал честь и подошел к резной стойке с дюжиной амфор. Вытащил ножичек, одновременно изучая печати на горлышках.
— Культы, смертные мечи, надежные щиты и волкобоги, — бормотала Абрасталь, покачивая головой. — Воняет фанатизмом. Именно его я почуяла на вечерних переговорах. Они просто ищут войны, Спакс? Лик врага не важен?
Вождь следил, как Гэдис выбирает кувшин и ловким поворотом ножа вынимает пробку. — Впечатляет, лейтенант — учились в промежутках между лихими рубками и быстрыми отступлениями?
— Мне уделяй внимание! — рявкнула Абрасталь. — Я задала вопрос, ты, блошиный остров!
Спакс пошевелил головой, изображая что-то среднее между извинением и дерзким вызовом. Дождался блеска гнева в ее очах и бросил: — Пока ты будешь швыряться оскорблениями, я буду подобен острову. Пусть бушует море — камни даже не моргнут.
— О говно под троном Странника! Разливай, Гэдис!
Забулькало вино.
Абрасталь пошла к кровати, села. Потерла глаза ладонями и протянула руки как раз вовремя, чтобы принять кубок. Сделала глубокий глоток. — Еще, чтоб тебя.
Гэдис успел передать другой кубок Спаксу.
— Забудем пока о Напасти. Ты сказал, Спакс, что знаешь малазан. Что можешь рассказать об Адъюнкте Таворе?
— Особенного? Почти ничего, Высочество. Никогда не встречался. Да и все Баргасты никогда не пересекались с ней. Нет, я могу рассказать о малазанской военной силе — как руки Дассема Альтора придали ей форму… и как потом изменилось руководство.
— Для начала. Но что означает ее титул? Помощница? Советница? При ком?
— Не совсем уверен, — признался, проглотив вино, вождь. — Они же армия отступников. Зачем держаться за старый титул? Полагаю, потому что солдаты к нему привыкли. Или в этом что-то большее? Высочество, Адъюнкт — я так догадываюсь — была носящей оружие рукой Императрицы. Носительницей убийства, если угодно. Убийства соперников внутри империи и внешних врагов. Истребления волшебников — у нее оружие из отатарала, защиты от всех видов магии…
Едва он замолчал, Абрасталь вскочила. Протянула пустой кубок, и Гэдис снова налил вина. — Значит, из элиты, особо избранная — сколько адъюнктов одновременно бывало у императрицы?
Спакс наморщил лоб: — Думаю, только один. Одна.
Королева замерла. — И эта Малазанская Империя — она занимает три континента?
— Даже больше, Высочество.
— Но Тавора изменила. Мера ее предательства… — Она медленно покачала головой. — Как верить такому Адъюнкту? Невозможно. Я подозреваю, не хотела ли Тавора свергнуть императрицу? Ее преследуют? Не ищет ли она малазанских карателей?
Спакс пожал плечами: — Сомневаюсь, что Серым Шлемам есть до этого дело. Идет война. Как ты сказала, любое лицо сгодится. Что до хундрилов… ну, они присягнули лично Адъюнкту, так что пойдут за ней куда угодно.
— И почему они служат изменнице?
— Высочество, это не наша забота. Мои воины тоже жаждут битв. Мы ставим себя в проигрышное положение — в конце концов, лучше покончить сначала с хундрилами и остающейся в Болкандо Напастью, а потом напасть на Охотников. Помните, это еще возможно. Тайный посол к сафиям, несколько десятков тысяч монет — мы нападем неожиданно…
— Нет. Спакс, если это не наше дело, зачем вообще нападать?
— Просто мнение высказываю, Высочество. Возможности быстро исчезают, и если бы у нас был повод… которого нет…
— Не готова обсуждать такие возможности, Вождь. Отсюда моя дилемма. Ты верно описал: ни одна из трех иноземных армий нам не угрожает. Они ясно выразили намерение пропасть на востоке. Не пора ли отряхнуть руки и вернуться к любимым домам?
— Возможно, Высочество.
— Но тогда… — Она все сильнее хмурилась. — Ладно. Я послала дочь на восток морем, Спакс. Самую любимую дочь. Кажется, она разделила с тобой проклятие любопытства. Колансе безмолвствует. Торговые суда находят лишь пустые гавани, заброшенные селения. Пеласиарское море никто не пересекает. Даже большие рыболовецкие корабли исчезли. И всё же… всё же… что — то там есть, далеко от побережья. Сила, и сила растущая.
Спакс наблюдал за королевой. Она не притворяется. Он видит страх за дочь, — «боги, женщина, дочерей много, что тебе потеря одной?», и страх искренний. «Наследница? Так делаются дела в Болкандо? Откуда мне знать? И зачем мне знать?» — Призови ее назад, Высочество.
— Слишком поздно, Спакс. Слишком поздно.
— Ты намекаешь, что мы идем с иноземцами? Через Пустоши?
Гэдис застыл в двух шагах от второго кувшина, который намеревался вскрыть. Глаза лейтенанта устремились на королеву.
— Не знаю, — сказала Абрасталь небрежно. — Нет, мы фактически не экипированы для такого странствия, да и они нам не будут рады. Но тем не менее… я увижусь с их Адъюнктом. — Она уставилась на вождя, говоря взглядом, что терпение ее на исходе. — Пережуй сказанное в моем шатре, Вождь, и если в желудке будет пустовато, не жалуйся.
Спакс склонил голову и отдал кубок Гэдису. — Я слышу, что служанки готовят ванну. На редкость успокоительное завершение хлопотливой ночи. Спокойного вам сна, Высочество, лейтенант.
Выйдя, он направился не к своему клану, но к укреплениям Горячих Слез. Ему пришло на ум, что на грядущем великом собрании лишь он и Желч будут мужчинами. Удивительно. Он не был уверен, что Желч придет к тому же выводу: если верить слушкам, он… но если верен другой слух, у них с вождем Горячих Слез найдется нечто общее. Желч не любитель тонких вин. Нет, он предпочитает пиво. Если есть мерило мужественности — вот оно.
«На мой взгляд. Ну же, поглядим, Вождь Войны Желч, согласен ли ты».
Миновав последний ряд палаток легиона, Спакс помедлил. Сплюнул, избавляясь от мерзкого привкуса. «Женские вина. Гэдис, уверен, твой трюк с пробкой раздвинул сотню мягких ног. Не забудь и меня научить…»

* * *

Она могла бы с тем же успехом привязать к животу флягу эля. Поясница выгнулась, каждое движение заставляет кости стонать. Мышцы расслабились и устали. Груди, всегда бывшие нескромно большими, ныне неловко лежат на проклятой фляге. Все стало слишком крупным и раздутым — и как она могла позабыть? Разумеется, среди всех стонов и вздохов и бурчаний в животе мысли текут вязко как мед. Какое приятное утопление. Мир светится. Жизнь бурлит. Поет.
— Древние мерзкие ведьмы, — пробурчала она, — вам за многое придется ответить.
Не осталось удобных положений, и Хенават, жена Желча, теперь не сидела, а бродила ночами по лагерю. Она — странствующая луна из легенд народа о веках до измены луны-сестрицы, когда любовь была чистой и Ночь лежала в объятиях Тьмы — о, легенды были сладкими, хотя и горчили неизбежностью отпадения от милости. Она подозревала, что сказания о временах минувших — всего лишь сожаления сломленных душ. Тонкость ощущений влечет падение, слишком поздно исправлять, но смотрите! — вот что сделали с нами.
Луна уже не блуждает. Пойманная в сети обмана, она способна лишь скользить вокруг и вокруг возлюбленного мира — и никогда ей его не коснуться, и лишь слезы текут из глаз любовника. Вот и всё. А потом, много времени спустя, любовь умерла, угасли бледные огни чуда и Ночь наконец нашла ее любовника и Тьма поглотила луну. И настал конец мирозданию.
Хенават смотрела ввысь и не находила подтверждения пророчеству легенд. Нет, луна получила смертельный удар. Она умирает. Но сеть не готова ее освободить, а луна — сестра, вечно холодная, вечно смутная, следит. Она ли убила соперницу? Рада ли она смотреть на предсмертные судороги сестры? Взор Хенават скользнул южнее, к близящимся нефритовым копьям. Небеса поистине вступили в войну.
— Чаю, Хенават?
Она оторвалась от созерцания неба, увидела двух женщин у костерка с дымящимся котелком. — Шельмеза, Рефела.
Рефела, предложившая чаю, подняла третью чашку. — Мы каждую ночь видим, как ты проходишь мимо, Майб. Беспокойство твое очевидно. Не сядешь с нами? Пусть ноги отдохнут.
— Я убегаю от повитух, — сказала Хенават и нерешительно подковыляла к ним. — Пробуждающие Семя жестоки — ну казалось бы, что такого в яйце? Думаю, нам хватило бы одного размером в пальмовый орех.
Шельмаза тихо и сухо засмеялась: — Надеюсь, не такого же твердого.
— Или волосатого, — добавила Рефела.
Теперь смеялись обе воительницы.
Хенават села, медленно, постанывая. Теперь костерок оказался в окружении треугольника. Приняла чашку, поглядела на жидкость, бурую в пляшущем свете. Из Болкандо. — Значит, вы не все им обратно продали.
— Только бесполезное, — сказала Рефела. — У них таких вещей полно.
— Вот почему мы так различны, — заметила Шельмеза. — Мы не изобретаем бесполезные вещи и не придумываем вздорных желаний. Если цивилизованность — как они любят говорить — имеет правильное определение, то вот оно. Как думаешь, Майб?
Древнее уважительное имя для беременной было приятно Хенават. Эти женщины молоды, однако помнят старые пути, знают, как уважить соплеменников. — Тут ты можешь быть права, Шельмеза. Но я гадаю, не определяют ли цивилизованность привычки, порождающие ненужные вещи и придающие им преувеличенную ценность. Привилегия делать ненужные вещи для них важна — она означает богатство, избыток, возможность жить праздно.
— Мудрые слова, — пробормотала Рефела.
— А чай уж больно сладок, — ответила Хенават.
Молодая женщина улыбнулась, без обиды принимая мягкое предостережение.
— Дитя толкается, — продолжила Хенават, — и тем возвещает истину о грядущих годах. Они, верно, будут безумными. — Она отпила чай. — Что это?
— Сафийский напиток, — ответила Шельмеза. — Говорят, успокаивает желудок, а с этой иноземной едой такое свойство очень кстати.
— Может, и ребенка успокоит, — добавила Рефела.
— Или сразу убьет. Ну, меня это не особо волнует. Слушайте же предостережение жалкого сосуда: устройте себе один разок и на том успокойтесь. Не слушайте змеиного шепота о благословенной беременности. Змея лжет, чтобы исказить память. Пока ничего не остается в черепе, кроме облаков и цветочного аромата — и тогда вы делаете это снова и снова.
— Зачем лгать змеям, Майб? Разве дети — не величайший дар женщинам?
— Так мы и твердим себе и другим. — Она снова отпила чаю. Язык жгло, будто она лизнула стручок перца. — Но недавно мы с мужем пригласили детей на семейный пир, и о как мы пировали! Словно голодные волки, решающие, кого между собой можно считать заблудшим теленком. Всю ночь дети тянули на себя окровавленную шкуру, и каждому довелось хотя бы раз ее надеть; а под конец они решили завернуть в ту мерзкую шкуру нас обоих. Поистине достопамятное воссоединение.
Молодые женщины промолчали.
— Родители, — продолжала Хенават, — могут решить заиметь детей, но не могут выбрать себе детей. Как и дети — родителей. Это любовь, да, но и война тоже. Сочувствие и яд зависти. Это мир, это перемирие между схватками утомленных сил. Иногда случается искренняя радость, но раз за разом эти драгоценные моменты всё короче, и на лицах вы читаете намеки горя, словно сознаете: миг прошел и вы будете вспоминать его как навеки потерянную вещь. Можно ли тосковать об исчезнувшем мгновение назад? Можно, и вкус у этого воспоминания горько-сладкий.
Шепчущая змея… мне она лгала в последний раз. Я удавила гадину. Привязала голову и хвост к двум коням. Собрала все косточки и размолола в пыль, и бросила пыль буйным ветрам. Сняла шкуру и сделала из нее ошейник для самой уродливой собаки. Потом взяла ту собаку…
Рефела и Шельмеза хохотали, и хохот становился все громче с каждой описываемой Хенават казнью.
Другие сидевшие у своих костров воины смотрели на них и улыбались, видя беременную старуху Хенават в компании молодых женщин. Во многих мужчинах любопытство боролось с немалой тревогой, ведь у женщин есть могущественные тайны, и самые могущественные — у беременных. Вы только взгляните в лицо одной из майб! А женщины, сидевшие слишком далеко, чтобы слышать слова Хенават, тоже улыбались. Хотели ублажить своих мужей? Возможно… но тогда выражение их лиц было инстинктивной привычкой обманывать.
Что же, они улыбались шепоту змеи, заползшей в головы. Дитя во чреве. Что за радость! Что за удовольствие! Отложите мечи, о прекрасные создания, и воспойте Пробуждение Семени! Следите, как падает семя — тьма манит и ночь тепла!
Что за аромат выпущен в воздух? Неужели он объял весь лагерь хундрилов?

* * *

Желч сидел в командном шатре, так залив живот элем, что на пояс словно давила целая бочка, и оценивающе смотрел на ходившую взад-вперед высокую женщину с волосами цвета железа. Рядом сидел Баргаст Спакс, еще пьянее Желча, и покрасневшими тусклыми глазами следил за Смертным Мечом. Та пыталась выудить из Желча малейшие подробности относительно малазан. Откуда взялась внезапная неуверенность? Разве Напасть не присягнула Адъюнкту? О, если бы это видела королева Абрасталь! Но тогда ее заинтересовали бы незначительные вопросы, не так ли? Она старалась бы понять, не дает ли трещину великий союз и так далее.
А действительно интересные вопросы, порождаемые вот этой сценой, остались бы в стороне.
Жены Вождя Войны нигде не видно, и Спаксу пришло на ум, что ему пора уходить. Кто знает, когда Кругхева заметит наконец взгляд Желча — и что сделает? Но Спакс все сидел, вытянув ноги, на трехногом стуле; ему было слишком удобно, чтобы шевелиться, и слишком интересно наблюдать, как она пускает один горящий вопрос за другим в бесчувственную мишень Желча. Когда эта женщина сообразит, что вождь уже не отвечает? Что, пока она атакует и атакует, он давно бросил защиту? Так хочется увидеть этот момент, выражение лица — унести с собой и запомнить навсегда.
Что же заставит ее заметить? Если он выставит шею своего гусака и прицелится? Всего-то? Или сорвет с себя одежды? Боги подлые, куда такому слюнтяю. Пора уходить. Но им пришлось бы вытаскивать его из шатра. «Давай, Кругхева, ты сможешь. Знаю, сможешь. Погляди еще раз, женщина, на мужика, с которым говоришь». Нет, он никуда не пойдет.
Ах, вот вам возбужденная женщина. Что-то насчет слабеющей решимости или недостатка веры — внезапная угроза в самих рядах Серых Шлемов. Кого-то не хватает в структуре командования, нарушен необходимый баланс. Юноша с устрашающими амбициями… ох, будьте прокляты болотные духи! Он слишком пьян, чтобы уловить хоть каплю смысла!
«Почему я здесь сижу?
Что она говорит? Удели внимание, Кругхева! Плевать на него — не видишь мой бугор? Никому не нравятся гусиные щипки — подойди и сверни гусаку шею! Я избавлю тебя от беспокойства. Да, если бы женщины это понимали. Все ответы скрыты между моих ног.
Половина мира прозябает в невежестве!
Половина мира…
Гусак».

Глава 21

Послушай узнай что есть чары
гляди как расколота нега
на полную дюжину в склепе
и в лица двенадцати мертвых
ты смотришь
Зима длится долго
щиты расколочены в клочья
звук гонгов войны так неровен
глупцы заворочались в криптах
считают зарубки и раны
снег тает, следы погребая
чернила ворон портят небо
младенцы ползут перед строем
их пухлые ручки защиту
сулят всем, и сброшены шлемы
в разгаре безумного буйства
а кровь чем свежее, тем ярче
колодец бурлит, наполняясь
над раками встань одиноко
их мумии будут довольны
и стены гробниц о провалах
стократ вострубят, о триумфах
о славой набитых обозах
пусть мертвые валятся в кучи
хрустя под пятой. Вьются чары
родившись, Весна умирает
историю пишут воронам
детишки, их губы багряны
и радостно, бодро моргают
глаза на концах язычков.
О, кажется, Лету быть вечным…

«Приветствие сезону Войны», Галлан

«Город Тьмы, смотри же: тьма скрывает уродство твоего лица».
Они были на мосту. Она тяжело опиралась на плечо мужа, и успокоенная и почему-то рассерженная его упрямой силой. — Но ты же не видишь?
— Сенд?
Она покачала головой: — Неважно. Воздух жив. Неужели не чувствуешь? Вифал, хотя бы на это ты способен?
— Твоя богиня, — ответил он. — Жива, да. Жива в слезах.
Это было истиной. Мать Тьма вернулась, объятая тоской, переходящей в горе. Тьма бессильно сжала кулаки — вдова, пытающаяся удержать потерянное. Да, кое-что потеряно. Она уже не отворачивается, но она скорбит. Глаза ее опущены долу. Она здесь, но за вуалью. «Мать, ты приносишь очень горький дар».
Ее сила возвращалась медленно. Воспоминания были похожи на волков, лязгающих челюстями со всех сторон. Харкенас. Сендалат схватилась за правую руку Вифала, чувствуя тугие мышцы, жилы его воли. Он из мужчин, подобных хорошему мечу: ножны из грубой кожи, сердцевина, способная сгибаться при нужде. Она такого не заслужила. Это очевидно до боли. «Возьми меня в заложницы, супруг. Вот в этом я разбираюсь. Знаю, как с этим жить. Даже мысль в конце концов ломается… нет, хватит. Никто не заслуживает таких воспоминаний».
— В городе огни.
— Да. Он… занят.
— Дикари в руинах?
— Разумеется, нет. Это трясы. Мы их нашли.
— Значит, им удалось.
Она кивнула.
Он замер в десяти шагах от конца моста. — Сенд. Скажи снова, почему ты хотела их найти. Предупредить, верно? О чем?
— Слишком поздно. Галлан отослал их, а ныне его призрак привел их назад. Проклял. Сказал, что можно уйти, но оставил слишком обильные воспоминания, заставившие вернуться.
Вифал вздохнул, на лице его читалось прежняя убежденность. — Людям нужно знать, откуда они родом, Сенд. Особенно если они поколениями жили в невежестве. Неугомонный народ, не правда ли? Что же сделало их такими?
— Все мы неугомонны, Вифал, ведь в глубине сердец мы не знаем, откуда явились. И куда идем.
Он скорчил гримасу: — Почти всем и дела нет. Ну да ладно, будь по-твоему. Трясы прокляты. Ты не успела их догнать. Что теперь?
— Не знаю. Но если в жилах и оставалась кровь Тисте Анди, она утонула в крови людской. Ты окажешься в компании близких, а это кое-что значит.
— Мне довольно твоей компании, Сенд.
Женщина фыркнула: — Милый, что за чепуха. Погляди вот под каким углом: я от этой земли, а ты от моря. Далекого моря. Трясы? Они от Берега. Погляди, мы с тобой встали на мосту. — Она помолчала, морщась. — Почти наяву вижу лик слепого поэта. Как он кивает. Ощутив избыток горя, Вифал, мы имеем привычку выцарапывать себе глаза. Что же мы за народ такой?
Он пожал плечами: — Я не подражаю тебе во всем. Думай проще.
— Трясы оказались дома, но одновременно заблудились как никогда раньше. Мать Тьма простила их? Она отдает им город? Благословляет наследием Тисте Анди?
— Тогда… возможно, в твоем пребывании здесь есть смысл, Сенд.
Она искала его взгляд, словно уязвленная сочувствием. — О чем ты?
— Ты должна убедить Мать Тьму сделать всё это. Для трясов.
«Ох, муж. Я была лишь заложницей. А потом… потом… лишилась и этого». — У Матери Тьмы нет времени на таких, как я.
— Скажи, зачем нужны были заложники?
Он перебил ее мысли. Сендалат отвернулась, поглядела в заваленную мусором реку. Темные воды… — Первые Семьи соперничали. Сила вздымалась непредсказуемым потопом. Мы были разменной монетой. Пока нас не тратили, пока мы… «оставались не оскверненными» … оставались собой, в битвах лилось мало крови. Мы стали валютой силы. «Но золото не чувствует. Золото не мечтает. Золото не грезит о мужской руке. Ты можешь нас выиграть, можешь проиграть, но не съесть. Можешь нас спрятать. Можешь отполировать и повесить вместо ожерелья. Можешь закопать, можешь даже лицо себе позолотить… но к следующему сезону огня от тебя не останется и следов.
Ты не можешь нас съесть и трахнуть не можешь. Да, не можешь».
— Сенд?
— Что?
— Заложников когда-либо убивали?
Она потрясла головой: — Нет, до самого конца. Когда всё… развалилось. Всё, что нужно, — проговорила она, и воспоминания затуманили разум, — нарушить один закон, один обычай. Потом никто и не вспомнит. Едва это случается, едва проходит потрясение… как рушатся все законы. Исчезают правила приличия и вежливости. Псы, скрывающиеся внутри каждого из нас, спущены с цепей. И тогда, Вифал… — она смотрела ему в глаза, сражаясь с увиденной тоской, — мы показываем истинную самость. Мы не звери — мы куда хуже. Там, глубоко внутри. Ты видишь пустоту чуждых глаз, видишь, как преступление громоздится на преступление — и ничего не чувствуешь.
Она дрожала, он сжимал ее всё крепче — чтобы не дать упасть на колени. Сендалат прижалась лицом к надежному плечу. Глухо проговорила: — Лучше бы она отворачивалась по-прежнему. Я скажу ей: иди прочь, мы не были достойными тогда и сейчас не достойны… Я скажу тебе… ей…
— Сенд…
— Нет, я стану ее умолять. Отвернись. Прошу, любовь моя, отвернись.
— Сенд. Трясы…
Казалось, мост под ними колышется. Она как можно крепче ухватилась за его руку.
— Трясы, любимая. Они нас нашли.
Она закрыла глаза. «Знаю. Знаю».

* * *

— И?
Краткость поправила пояс. — И что?
— Пойти и потолковать с ними, любимая?
— Нет, давай останемся. Может, они уйдут.
Сласть с фырканьем пошла вперед. — Тьма темная, — бормотала она, — и еще темнее. Меня тошнит от тьмы. Пора поджечь лес или пару зданий. Огонь — вот решение. И фонари. Громадные фонари. Факелы. Масляные лампы. Белая краска.
— Ты так всю дорогу и будешь? — спросила Краткость, шагавшая позади.
— Женщина. Похоже, сошла с одной из картин в храме.
— Может, и вправду.
— Тогда что? Заблудилась? Пикет заметил их на дороге. Ха, суть в том, что ее народ построил город. Прав у нее побольше, чем у трясов. Вот проблема.
— Говоришь, новые соседи ей не по нраву придутся? Тем хуже. Она одна, и еще один мужик. И она кажется больной.
Они оборвали разговор, потому что подошли к незнакомцам близко.
Мужчина пристально поглядел на них. Он почти держал женщину на руках.
— Привет.
«Торговое наречие». Сласть кивнула: — И тебе того же. Мекрос?
— Хорошая догадка, — ответил он. — Меня зовут Вифал. А вы летерийки, не из трясов.
— Хорошая догадка. Мы Почетная Гвардия Королевы. Я капитан Сласть, а она капитан Краткость. Твоя подружка больна?
— Она Тисте Анди. Родилась в этом городе.
— Ох, — простонала Сласть и метнула подруге взгляд, словно спрашивая: «И что?»
Краткость прокашлялась. — Что же, скорее вноси ее в дом родной.
Тут женщина, наконец, подняла глаза.
Сласть вздохнула, а Краткость вздрогнула.
— Спасибо, — сказала Тисте Анди. Слезы исчертили ее лицо.
— Еще одно плечо, чтобы опереться? — предложила Сласть.
— Нет. — Она вырвалась из рук Вифала. Выпрямила спину, взглянула на ворота. — Я готова.
Краткость и Сласть позволили ей с Вифалом идти впереди, приладились к их шагу. Едва сделав полдюжины шагов, Краткость потянула Сласть за рукав. — Видела лицо?
Сласть кивнула.
— Она не как те на картинах. Она одна из них, клянусь!
— Боковая комната, первая слева от алтарного зала — там, где нет каменных кроватей. Она там. И еще десятеро. На руках кандалы.
— Точно! Она и они!
«Неудивительно, что она не рада видеть дом». Сласть сказала: — Когда придем, скорее веди ведьм. А если вернулись Яни Товис и Дозорный, то их.
— Было бы лучше. Ведьмы все еще пьяные…
— Не по-настоящему.
— Ты знаешь, о чем я. Глаза пучком. В отключке. От такого пьянства женщина себя стыдится.
— Они не пьют, говорю тебе. Так вести?
— Давай. Но все же лучше их закопать, если случай выпадет.

* * *

Глубокая темнота ворот окутала голову словно шалью. Сендалат осторожно вздохнула. Присутствие Матери пронизало город, она ощутила, как исчезает усталость — но благословение богини казалось каким-то… равнодушным. Горе еще здесь, ужасающе свежее. Что это, новая рана? Она не была уверена, но… горестям нет конца. «Если ты не можешь найти избавления, Мать, на что надеяться мне?»
Нечто коснулось разума. Знакомство, мгновенное узнавание. Сочувствие? Она вздохнула. — Вифал, ты идешь со мной?
— Разумеется. Я как раз иду с тобой, Сендалат.
— Нет. В храм, в Терондай. — Она встретила его взгляд. — Куральд Галайн. У самых стоп Матери Тьмы.
— Ты сама хочешь? — спросил он, всматриваясь в ее лицо.
Сендалат отвернулась к двум молодым летерийкам: — Вы говорили о королеве.
— Полутьма, — ответила Сласть. — Яни Товис.
— И ее брат, — добавила Краткость. — Йедан Дериг, Дозорный.
— Я должна пойти в храм.
— Мы слышали.
— Но должна и поговорить с королевой.
— Они оторвались от нас. Уехали в лес. Ведьмы нам сказали, что Товис и ее брат, похоже, скачут к Первому Берегу. Это было после храма — Королева и Принц там побывали. А ведьмы даже близко не были. То есть в храме.
Сендалат склонила голову набок: — Почему вы так нервничаете, капитан?
— Вы мало изменились, — брякнула Краткость.
— Я — что? Ох. Скерал, палата Заложников.
Сласть кивнула: — Но ведьмы сказали, город уже долгое, долгое время мертв.
— Нет, — возразила Краткость, — долгое время.
— Я так и сказала.
— Неправильно ты сказала. Дооооооолгое время.
Сендалат снова глядела на мужа: — Этот мир рождается заново. Мать Тьма вернулась и предстала перед нами. Трясы тоже вернулись. Кого же не хватает? Тисте Анди, моего народа. Хочу знать, почему.
— Думаешь, она ответит? — спросил Вифал, но так неуверенно, что Сендалат заинтересовалась. — Муж. Она говорила с тобой?
Он поморщился. И неохотно кивнул.
«Но не со мной. Мать Тьма, я столь порочна в твоих глазах?»
Молчаливого ответа не последовало. Присутствие осталось невозмутимым, как бы глухим к Сендалат, глухим и намеренно слепым. «Нечестно. Нечестно!»
— Сенд?
Она прошипела: — В Терондай. Немедля.

* * *

За пределами нескольких десятков домов, занятых трясами и беженцами с Острова, Харкенас оставался обиталищем призраков. Ведьмы решили: им это нравится. Нашли себе имение, расположенное на уступе и глядящее в заросший парк. Главные ворота стены сгорели, оставив после себя древние пятна сажи и паутину трещин на мраморе опор, на известняковых плитах. Сад по сторонам аллеи превратился в путаницу уродливых деревьев, корни приподняли камни мостовой.
За четырьмя широкими ступенями двойные двери формировали главный вход в особняк. Их выбили изнутри. По бокам на резных мраморных пьедесталах стояли бронзовые статуи. Если они изображают настоящих существ, решила Стяжка, то этот мир был страннее любого воображения. Нависающие статуи изображали воинов, у которых были собачьи головы и шеи. У обоих стражей имелось оружие. У левого — двулезвийная секира, у правого — двуручный меч. Медянка запятнала лица зверей, но все же заметно было: они не одинаковы. Мечник ужасно изранен, рубец прошел поперек лица и затронул глаз.
Чуть слышно напевая, Стяжка встала коленом на торчащий пенис статуи и подтянулась, чтобы поближе поглядеть на лицо. — Большие зубы и красивые тож.
Сквиш уже пропала внутри, успев нарисовать в проходе толстую красную линию, отделить свою половину дворца. Стяжка уже забыла, как любила эта стерва соперничать. Теперь юность вернулась. Морщины долой, да здравствует сучка! — А я чо говорю? Верно, привычка всего горше. Всего горше. Ладно. Сквиш получает полвину имения и полвину каждой комнаты. То исть полвину всего и полвину ничего. Жить — то мы здесь можем, да, но прав не получаем.
Она слезла со статуи, отряхнула ладони и поднялась по ступеням. Вошла внутрь. Стена в восьми шагах несла причудливый выступ, загадочную эмблему фамилии, считавшей это место своим. Она принюхалась: знак нес потаенное волшебство — возможно, защитные чары, но слишком старые, уже мало на что годные. Она слышала, как Сквиш обыскивает комнату справа по коридору. Никакого ответа. Мертвые чары, или почти мертвые. «Ты хотя бы заметила, сестра?»
Одно было не возможно не замечать. Едва выкарабкавшись из смертельного сна, они ощутили присутствие богини. Мать Тьма посмотрела на них, взяла их души, словно пару игральных костей. Потрясла и ощупала любопытными пальцами, изучая каждый нюанс, каждую дырочку и выбоину. Потом бросок. Равнодушный, без интереса. «Чертовски обидно, да? Оскобрительно. Кто она такая, эта карга?» Стяжка фыркнула, не сводя взгляда с мраморного герба. Что — то ее тревожило. — Да ладно — шепнула она себе и сказала громко: — Сквиш!
— Ась?
— Нас тут не привечают.
Сквиш появилась, вышла в сумрачный коридор. — Королева возьмет Дворец. Вместе с Убийцей Ведьм. Мы не хочем быть близко. А тута есть сила, Стяжка. Можно попользоваться, покормиться…
— Риск. Не такая она спокойная, как хочется.
— Только память.
— О чем ты?
Сквиш закатила глаза. Встала прямо перед знаком. — Старые символы, — сказала она, указывая пальцем. — Видишь. Терондай, а вот знак самой Матери Тьмы.
— Пустой трон! Это же не королевские палаты, а?
— Не совсем, но почти. Видишь знак? В серединке. Это консорт — ну, ты ж никогда не учила Древности. Значит, дом был у мужика, любовника принцессы или самой королевы. Вон и имя его.
— Какое?
— Дараконус, что-то вроде.
Они услышали шум во дворе и обернулись: капитан Краткость поднималась по ступеням.
— Чо? — спросила Стяжка. Грубый голос заставил летерийку вздрогнуть.
— Вас ищем, — пропыхтела Краткость.
— Зачем?
— Гости.
— Откель?
— Лучше идите со мной. Там женщина. Тисте Анди.
— Из Синей Розы?
— Что? Нет. Она рождена здесь.
Ведьмы перебросились взглядами. Стяжка осклабилась. Дурные вести. Соперница. — Она не одна?
— С ней муж. Мекрос.
— Откуда ж они вылезли? Их тута не было, мы бы почуяли. Город был пустым…
— По Дороге, Стяжка, — сказала Краткость. — Прямо как мы.
— Мы первыми пришли, — зарычала Сквиш.
Краткость моргнула. — Город большой, ведьма. Ну, идем?
— Где она?
— В храме.
«Дурные вести. На редкость». — Ладно, — бросила Стяжка.

* * *

Йедан Дерриг прошел не меньше тысячи шагов вдоль Первого Берега. Наконец он решил вернуться. В руке его Яни Товис увидела меч. На фоне бесконечного потока раскаленного света оружие блестело зеленью. Клинок длиной в ногу, но уже запястья. Проволочная гарда.
Он подходил все ближе, и что-то сияло в глазах. — Меч Хастов, сестра.
— Исцелился.
— Да.
— Но как может вернуться сломанный меч?
— Закален в крови дракона. Оружие Хастов бессмертно, защищено от любого угасания. Может рубить другой кринок надвое. — Он поднял меч. — Это меч пяти лезвий — испробован на пяти и разрубил все. Полутьма, более высокого класса оружия не бывает. Им владел сам Хастас, Глава Дома. Лишь дети Кузницы способны владеть таким оружием.
— А женщина его выбросила.
— Загадка, — ответил Дерриг.
— Она сопровождала Галлана…
— Не то. Как мог меч пяти лезвий вообще сломаться?
— А. Понимаю.
Он огляделся: — Здесь, у Моря Света, растворяется само время. Мы слишком долго были вдали от своего народа…
— Не по моей вине.
— Точно. Моя вина. Так или иначе, пора вернуться.
Яни Товис вздохнула. — Что мне делать? Найди дворец и шлепнуться на сидение трона?
Мышцы задвигались под бородой. Он отвел глаза. — Нужно многое организовать, — ответил он небрежно. — Прислуга во дворце, офицеры стражи. Рабочие команды. Богата ли река рыбой? Если нет, у нас беда, ведь запасы истощились. Здесь растут злаки? Кажется, темнота как-то питает деревья, но все же перед лицом у нас голод — растения созреют не сразу.
Одно перечисление проблем ее утомило.
— Предоставь это мне, — сказал Йедан.
— Оскорбляешь Королеву? Я сойду с ума от скуки.
— Тебе нужно вновь посетить храм, сестра. Он уже не пуст. Нужно вновь его освятить.
— Я не жрица.
— Подойдет королевская кровь.
Она бросила ему взгляд: — Действительно. И сколько?
Йедан пожал плечами: — Зависит…
— От чего?
— Насколько она жаждет.
— Если она выпьет меня досуха…
— Не останется времени умирать от скуки.
Ублюдок снова в своей тарелке. Разум сух как вымерший оазис, мертвые пальмы шелестят листвой — словно смех саранчи. Треклятый меч Хастов, иллюзия возвращения домой. Брат. Принц. Убийца Ведьм. Он ждал этого всю жизнь. А она — нет. «Я ни во что не верила. Даже впадая в отчаяние, шагала призраком, обреченным повторять полную ошибок жизнь. И моя кровь — о боги, кровь! Это Королевство требует слишком многого».
Йедан поглядел на нее. — Сестра, времени мало.
Она вздрогнула: — Почему?
— Трясы… тот импульс, что заставил тебя вести нас по Дороге Галлана — он и должен был привести нас именно сюда. В Харкенас. К Первому Берегу. Мы должны понять, зачем. Открыть, чего хочет богиня.
Ужас проморозил Яни Товис. «НЕТ!». Глаза оторвались от Йедана, устремились к Берегу, к мятежной стене света — к неисчислимым фигурам за завесой. «Нет, прошу. Не снова».
— Садись, сестра. Время возвращаться.

* * *

Дайте достаточно времени, и угрюмая вереница веков, жизней спрессуется, оседая слой за слоем. Мелочи сглаживаются до неузнаваемости. Подвиги зияют воздушными пузырьками в пемзе. Мечты становятся залежами разноцветного, хрустящего под рукой песка. Оглядываться неприятно, ведь чем обширнее поле отложений, тем мрачнее картина.
Сечул Лат однажды избрал себе уродливый, искривленный костяк, чтобы верно отразить наследие бесконечного существования. Красота, изящество — после всего, им сделанного — стали казаться слишком тщеславными, чтобы их сохранять. Нет, в форме он искал справедливости, физически выражал идею наказания. Вот что так разозлило Эрастраса.
Каким искушением было вновь вернуть изувеченное тело. Мир присваивает плоские слои, извращает, придавая уродливые формы. Он понимает. Он одобряет давление, узнает себя в покрытых шрамами ликах камней и плоти.
Небо было красным, безоблачным; бесплодная каменистая почва показывала оранжевые и желтые полосы, выходы минералов. Обтесанные ветрами холмы-месы гирляндой повисли на горизонте. Этот садок не имеет имени, по крайней мере, никто не знает его имени. И знать не хочет. Садок лишили всякой жизни очень давно.
Килмандарос брела рядом, неуклюже умеряя шаги — иначе Сечул и Эрастрас остались бы далеко позади. Она вернулась к излюбленной форме, звероподобной и громоздкой, нависающей над спутниками. Он слышал свистящее вдохи и выдохи четырех легких, ритм столь не совпадающий с его ритмом, что стало трудно дышать. Мать она или нет, но в ее присутствии неуютно. Она носит насилие, словно меховой плащ на плечах — подобное туче излучение снова и снова касается его. Сечул знал — понял очень давно — что Килмандарос является уникальной силой равновесия. Творение — ее личная анафема, и ответом служит творимое ее руками разрушение. Она не видит ценности в порядке, по крайней мере в порядке, налагаемом сознательной волей. Для нее такие усилия — вызов.
Килмандарос до сих пор прославляют в многочисленных культурах, но в привязанности этой нет ничего благого. Тысяча имен у нее, тысяча ликов — и все стали источниками леденящего ужаса. Разрушительница, губительница, пожирательница. Ее кулаками говорят грубые силы природы, она раскалывает горы и напускает наводнения, под ней земля трескается, исторгая реки раскаленной лавы. Ее небеса вечно темны, забиты тучами и дымом. Ее дождь — ливень из пепла и золы. Ее тень разрушает жизнь.
Форкрулианские суставы ее тела, все эти невозможные сочленения часто рассматриваются как телесное доказательство извращенности природы. Кости, сломанные, но тем не менее несущие великую неумолимую силу. Тело, извивающееся в безумии. Поклонники персонифицируют в ней необузданный гнев, отказ от рассудка и потерю контроля. Ее культ писан брызгами крови на изувеченных телах, прославляет благость насилия.
«Дорогая мама, какие уроки даешь ты сыну своему?»
Эрастрас шел впереди. Вот тот, кто уверен в своих делах. Мир ждет его руководящей руки, толчка, столь часто побуждавшего Килмандарос к припадку бездумного разрушения. Но между ними оказался Сечул Лат, Владыка Удачи и Неудачи, Бросающий Костяшки. Он может улыбаться, пародируя милосердие, но может отворачиваться с презрительным плевком. Может придавать форму каждому мигу материнского буйства. Кто будет жить, кто умрет? Ему решать. Его культ — самый чистый изо всех. Так было всегда, так будет всегда. Не важно, какому богу или богине молятся смертные глупцы: судией остается Сечул Лат. «Спаси меня. Спаси нас. Обогати нас. Сделай нас плодовитыми». Боги даже не слышат таких просьб от поклонников. Нужды и желания, вымолвленные молящимися, затягивают их прямиком во владения Сечула.
Он мог бы прямо сейчас открыться воплям бесчисленного числа смертных, ведь все и каждый постоянно умоляют о мгновенном взгляде, мгновенном внимании. Его благословении.
Однако он давно перестал прислушиваться. Породил Близняшек и позволил унаследовать жалкую игру. Как можно не устать от молитвенного хора? От всех этих желаний, столь чистосердечных, но неизбежно выливающихся в убогую путаницу? Чтобы кто-то выиграл, другой должен проиграть. Радость приобретается в царстве горя. Триумфаторы высоко вознеслись на кучах костей. Пусть умирает другой. Равновесие! Во всем нужен баланс! Есть ли в сущем нечто более жестокое? Есть ли справедливость более пустая? «Благословляя вас удачей, я должен кого-то проклясть неудачей. Даже боги обязаны склоняться перед этим законом. Создание, разрушение, жизнь, смерть… нет, я со всем покончил! Покончил!
Оставил своим Опоннаям. Близнецы всегда должны видеть лица друг дружки, иначе существование распадется. Что же, удачи!»
Нет, он выпил свою долю крови смертных.
Но кровь бессмертных… о, это дело другое. С ней он мог бы… мог бы. Но что? «Я могу рушить точки опоры. Пусть чешуя миров падает в бездну. Но это лишено смысла. Спросите у Че’малле. Мы возвышаемся и падаем, но всякий раз цикл обновляется, и возвышение всегда уступает прежнему, а падение увлекает вниз все глубже. Смертные слепы к спирали. Все конечно. Энергии теряют хватку, воля выдыхается.
Я видел. Я знаю, что будет.
Эрастрас ищет возрождения, но это же невозможно. Каждое поколение богов слабее предыдущего — о, они шагают, наполненные силой, но блеск юности так быстро исчезает! Смертные поклонники с их короткими, крошечными жизнями скользят к циническому равнодушию, а те, что сохранили веру, загоняются в углы, скалят зубы в рвении, в слепом фанатизме — для них слепота стала добродетелью, они, будто бы, умеют останавливать время, а потом и тащить назад. Безумие. Глупость.
Никто не может вернуться. Эрастрас, твои поиски лишь приблизят конечное падение. И доброго пути. Но веди нас, старый друг. К месту, где я свершу должное. Где покончу… со всем».
Странник остановился, повернулся, поджидая их. Взор одинокого глаза скользил по лицам. — Мы близко, сказал он. — Мы повисли прямо над нужным порталом.
— Она скована внизу? — спросила Килмандарос.
— Да.
Сечул Лат потер шею, огляделся. Далекий ряд каменных клыков являет неестественную регулярность. Видны «пни», места, где целые горы были вырваны с корнем, отняты от надежной земли. «Они строили ИХ здесь. Покончив с этим миром. Пожрав все живое. Что за смелая… уверенность». Он глянул на Эрастраса. — Тут должны быть защитные чары.
— Чары Демелайна, — отозвался Эрастрас.
Килмандарос зарычала.
«Говори же, Эрастрас, о драконах. Она готова. Она всегда готова».
— Нужно подготовиться, — продолжал Эратсрас. — Килмандарос, яви терпение. Какая нам польза, если ты сломаешь чары и попросту ее убьешь.
— Знай мы, зачем ее сковали в первый раз, — сказал Сечул, — могли бы поторговаться.
Эрастрас небрежно двинул плечами: — Неужели не очевидно, Костяшки? Она была неконтролируема. Она была ядом в их среде.
«Была балансом, противовесом всем остальным. Хаос великий, мудро ли мы…» — Может, есть иной путь.
Эрастрас осклабился. — Давайте послушаем, — скрестил он руки на груди.
— Нужно вовлечь К’рула. Он должен был играть роль в том сковывании — ведь ему есть что терять больше остальных. Она была ядом, ты верно сказал; но если она отравляла сородичей, это случайность. Истинный яд разливался по жилам К’рула, в его садки. Ему и нужно было сковать ее. Нейтрализовать. — Он помедлил, склонил голову набок. — Не забавно ли, что ее место занял Увечный Бог? Что ныне он отравляет К’рула?
— Болезни не связаны, — бросил Эрастрас. — Ты говорил об ином пути. Все еще жду, Костяшки.
— Ну, не знаю. Однако мы можем сейчас совершить роковую ошибку.
Эрастрас пренебрежительно махнул рукой. — Если она не захочет помогать, Килмандарос сделает то, что умеет лучше всего. До сих пор считаешь меня глупцом? Я все продумал, Сечул. Троих достаточно, здесь и сейчас, чтобы свершить необходимое. Мы предложим ей свободу — неужели ты веришь, что она откажется?
— Почему ты так уверен, что она рада будет выполнить соглашения?
Эрастрас улыбнулся: — Тут не тревожься. Доверься мне, Костяшки. Ну, я слишком долго терплю. Продолжим? Да, думаю, продолжим.
Он сделал шаг назад. Килмандарос тяжело двинулась вперед.
— Здесь? — спросила она.
— Да, как раз.
Кулаки молотами ударили по земле. Гулкое эхо пронеслось по равнине, у Сечула задрожали все кости. Кулаки продолжали неустанно опускаться, молотя почву с божественной силой; пыль постепенно застилала горизонты. Камень под слежавшейся золой не был осадочной породой, скорее напоминал пемзу. Нестареющая пена, затвердевшая с памятью о миге разрушения. Но она ничего не ведает о вечности.
Сечул Лат присел на корточки. Может потребоваться время. «Сестра, слышишь? Мы стучимся в дверь…»

* * *

— Что? — спросил Ливень. — Что ты сейчас сказала?
Растрепанная карга клацнула плечами: — Устала от иллюзий.
Он снова огляделся. Следы фургона исчезли. Пропали.
Даже колей за спиной больше не было. — Но я шел… видел…
— Хватит глупить, — бросила Олар Этиль. — Я влезла в твой ум, заставила видеть вещи, которых нет. Ты шел не туда, куда нужно. Что нам до повозки проклятых трайгаллов? Наверное, они уже мертвы. — Она махнула рукой, указывая вперед: — Я увела тебя со следа, вот и всё. Потому что искомое уже перед нами.
— Если бы смог тебя убить, убил бы, — отозвался овл.
— Глуп как настоящий юнец, — ответила она, фыркнув. — Единственное, чему способны научиться молодые — сожалениям. Вот почему столь многие умирают, к вечному сожалению родителей. Теперь ты закончил актерствовать, можно идти?
— Я не ребенок.
— Все дети так говорят, рано или поздно. — Она пустилась в путь, и лошадь Ливня отстранилась от старухи.
Он успокоил животное, сверкая глазами в чешуйчатую спину Олар Этили.
«Искомое уже перед нами». Он поднял глаза. Еще одна из проклятых башен-драконов одиноко поднималась посреди равнины. Гадающая шла к ней с таким видом, будто может повалить одним пинком. «Нет никого неугомоннее мертвой женщины. Хотя я повидал немало живых. Но чему тут удивляться?»
Одинокая башня все еще на расстоянии лиги. Ему не хотелось ее посещать — как по причине необъяснимого интереса Олар именно к этому сооружению, так и по причине величины. Город из камня, построен ввысь, а не вширь. Ради какого прока?
«Ну, ради обороны. Хотя мы видим, это не сработало. Что если нижняя секция загорится? Все сверху окажутся в безвыходной ловушке. Нет, это строения идиотов и мне они вовсе не интересны. Что плохого в хижине? Навес из шкур — можно забрать и унести куда хочешь. Ничего не оставив позади. Не привяжись к земле — так говорили старейшины.
Но почему они так говорили? Потому что так легче бежать. Пока не кончились безопасные места. Если бы мы строили города, как летерийцы, им пришлось бы уважать нас и наши притязания на территорию. У нас было бы право. А со всякими хижинами, с „непривязанностью к земле“ они не воспринимали нас серьезно, отчего убийство становилось простым делом».
Понудив лошадь двигаться, он прищурился к разоренной башне. «Может, города не только для жизни строятся. Может, они означают право где-то жить. Право забирать у окрестной земли все нужное для жизни. Словно гигантский клещ — голова глубоко вонзена, сосет столько крови, сколько может. Пока кто-то иной не оторвет его, не сметет с кожи. Не заявит свое право высасывать округу».
Лучший способ убить клеща — разрезать надвое ногтем. Он вспомнил, как собака пыталась съесть клеща. Потом выплюнула. Клещи дурно пахнут — дурно даже для собак, которых он считал всеядными. «Города, наверное, воняют еще хуже.
Послушали бы меня. Теряю рассудок. Чертова ведьма, ты еще здесь? В моем черепе? Заставляешь мысли кружить и кружить у бесполезных идей?»
Он подъехал к ней. — Оставь меня в покое.
— Ты мне никогда не был особо интересен.
— Забавно. Я давно так про тебя думаю, но ты не исчезаешь.
Она остановилась, развернулась. — Здесь сойдет. Воин, у нас скоро будет компания.
Он начал вертеться в седле, обозревая безоблачное небо: — Те, о ком говорил Сильхас Руин? Никого не вижу…
— Они идут.
— Сражаться?
— Нет. Некогда они были глупыми, но лично я надеюсь: смерть преподала им урок. — Она помолчала. — Или нет.
Его внимание привлекло шевеление в щетинистой траве. Ящерица… нет… — Ведьма, это что?!
Две скелетообразных твари — птицы? — выскочили, склонив головы и мотая длинными хвостами. Стояли они на задних лапах, едва возвышаясь над травой. Кости удерживались на месте веревочками из кожи и кишок.
Голос первой раздался прямо в голове: — О Великая, мы презренны. Мы пресмыкаемся и готовы служить…
Вторая перебила: — Она верит? Ну, старайся!
— Тихо, Телораст! Как я могу сосредоточиться на лжи, если ты без конца вякаешь? Ну-ка, молчок! Ох, ладно, поздно уже — погляди на них. Они слышали. Особенно тебя.
Тварь по имени Телораст поползла к Олар почти на четвереньках. — Служение! Как сказала сестра. Не настоящая ложь. Просто… э… временная правда! Приверженность удобству, пока оно удобно. Что может быть честнее?
Олар Этиль хмыкнула. — У меня нет союзников среди Элайнтов.
— Неправда! — завопила Телораст.
— Тихо, — зашипела вторая. — Это называется торговлей. Она говорит, мы бесполезны. Мы говорим, нам никакой помощи не надо. Она говорит… ну, что-то еще. Подождем, пока она скажет, а потом ответим. Постепенно родится сделка. Видишь? Все просто.
— Не могу думать! — пожаловалась Телораст. — Слишком напугана! Кодл, бери на себя, пока у меня кости не рассыпались!
Кодл качала головой, как будто пытаясь найти укрытие.
— Вам меня не обдурить, — сказала Олар Этиль. — Вы почти взяли себе Трон Тени. Убили дюжину себе подобных. Кто вас остановил? Аномандер Рейк? Ходящий-По-Краю? Килмандарос?
При звуках каждого имени скелетики ежились.
— Чего же вам надо? — спросила гадающая.
— Силы, — ответила Телораст.
— Богатства, — ответила Кодл.
— Выживания, — сказала Телораст.
Кодл закивала: — Ужасные времена. Что-то должно умереть.
— Много чего. Но в твоей тени безопаснее, о Великая.
— Да! — крикнула Кодл. — Безопаснее!
— А мы будем охранять твою спину.
— Да! Обязательно!
— Пока, — прервала их Олар Этиль, — вы не сочтете, что выгоднее предать. Видите дилемму? Вы храните мою спину от других, но кто сохранит меня от вас?
— Кодл нельзя доверять, — сказала Телораст. — Я охраню тебя от нее. Клянусь!
— А я от сестры! — Кодл повернулась и залязгала на Телораст крошечными челюстями. Клак-клак-клак!
Телораст зашипела в ответ.
Олар Этиль поглядела на Ливня. — Элайнты, — сказала она.
— Элайнты? Драконы? Я думал, они побольше!
— Солтейкены, — ответила Олар и поглядела на тварей внимательнее. — Или, думаю я, Д’айверс. Рожден как Тисте Анди. Одна женщина, две драконицы.
— Нонсенс!
— Безумие!
— Смехотворно!
— Невозможно!
— Невозможно? — согласилась Олар, — Почти для всех, даже для Тисте Анди. Но вы нашли способ, так? Как? Кровь Элайнтов сопротивляется лихорадке Д’айверсов. Нужен был ритуал. Но какого рода? Не Галайн и не Эмурланн. Ну, вызвали вы мое любопытство. Ответ — вот какую сделку я предлагаю. Скажите свою тайну и получите защиту. Предайте, и я уничтожу обеих.
Кодл повернулась к спутнице: — Если скажем, нам конец!
— Нам и так конец, идиотка! Мы никогда не желали становиться Солтейкенами. Просто так случилось.
— Но мы были настоящими Элайнтами…
— Тихо!
Олар Этиль внезапно шагнула к ним: — Настоящими? Но это нелепо! Две стали одной? Солтейкеном Тисте Анди? Нет, вы всё искажаете — не могу поверить ни одному слову!
— Погляди, что она делает, Кодл! Нам… хррр…
Телораст кричала, потому что Олар Этиль выбросила костлявую руку и схватила ее скелет. Он извивался и дергался в кулаке. Ведьма поднесла его ко рту, как бы намереваясь откусить голову.
— Скажи ей! — завизжала Телораст. — Кодл! Скажи ей всё!
— Скажу, скажу! Обещаю! Старшая! Слушай! Я расскажу правду!
— Давай, — сказала Олар Этиль. Телораст висела в ее ладони как мертвая, но Ливень видел, что кончик хвоста то и дело подергивается.
Кодл выскочила на свободный пятачок пыльной земли. Когтем начертила вокруг себя круг. — Мы были скованы, о Старшая, ужасно и жестоко скованы. В фрагменте Эмурланна. Перед нами было вечное заточение… ты не можешь вообразить всю муку, всю пытку этого. Так близко! Драгоценный трон! Но трое встали перед нами, между нами и троном. Сука с кулаками. Ублюдок с ужасным мечом. Ходящий-По-Краю дал нам выбор. Килмандарос и цепи — или Драгнипур. Драгнипур! Мы знали, что сотворил Драконус, понимаешь? Знали, на что способен меч. Проглотить души! Нет, — скелет задрожал, — мы выбрали Килмандарос.
— Элайнты, — сказала Олар Этиль.
— Да! Сестры…
— Или любовницы, — вставила притворявшаяся мертвой Телораст.
— Или да. Не помним. Слишком давно, слишком много столетий в цепях… безумие! Что за безумие! А потом нас нашел чужак.
— Кто? — гаркнула Олар Этиль.
— Дессимбелакис. Он держал Хаос в руках. Он рассказал нам тайну — что он сделал с его помощью. Он отчаялся. Его народ — люди — все запутали. Встали отдельно от всех животных мира. Вообразили себя правителями природы. О, как жестока их тирания! Убивая животных, они превращали землю в бесплодную пустыню, в небесах оставались лишь стервятники.
— Солтейкены и Д’айверсы, — сказала Олар. — Он создал ритуал хаоса, привязав людей к зверям, показав им зверство их натур. Хотел преподать урок.
— Да, Старшая. Да-да на всё. Он навлек ритуал на свой народ — ох, старый ритуал, старше Дессимбелакиса, гораздо старше самого мира. Околдовал подданных.
— Эту сказку я хорошо знаю. Я была там, мы ему ответили. С мечей Т’лан Имассов кровь текла целыми днями. Но там не было никаких дракониц, ни вначале, ни потом.
— Вы начали резню, — сказала Кодл. — Он убежал прежде, приняв форму Д’айверса…
— Дераготов.
— Да. Он знал, что вы охотитесь за ним. Нужны были союзники. Но мы были в цепях и он не смог сломать цепи. Тогда он предложил забрать наши души и показал труп. Женщину Тисте Анди.
— И откуда она взялась? Кто она?
— Он так и не сказал. Но, когда он связал с ней наши души, мы стояли — не скованные. Думали, что освободились. Поклялись ему служить.
— Но не послужили, так?
Кодл замялась.
— Вы его предали.
— Нет! Ничего такого! Каждый раз, как мы перетекали в настоящие сущности, оказывались в цепях. Каждый раз снова внутри Эмурланна! Понимаешь, мы были для него бесполезны!
— Но, — сказала Олар Этиль, — теперь вы нашли истинные сущности…
— Не надолго. Никогда не надолго, — ответила Кодл. — Стоит уцепиться за сущность Элайнтов, цепи нас находят. Тащат назад. Вот эти кости — единственное, на что мы способны. Можем взять тело или два и существовать в нем. И всё. Если бы можно было добраться до трона, мы сломали бы цепи! Сбежали из заточения!
— Вам никогда его не выиграть. И для таких, какими вы стали, он бесполезен.
— Великая Старшая! Ты сможешь разбить цепи!
— Могу. Но не имею повода. К чему рисковать враждой Ходящего? Или Килмандарос? Нет, они сковали вас не без причины. Не искали бы трона, оставались бы свободными.
— Вечное наказание — кто его заслуживает? — возмутилась Кодл.
Олар Этиль захохотала: — Я ходила с Т’лан Имассами. Не мне рассказывайте о вечном наказании.
Ливень был потрясен. Он поглядел на нее; губы скривились: — Гадающая, это ты всё устроила. И теперь называешь наказанием? Твои Имассы. Что они сделали, чтобы заслужить вечную кару?!
Она повернулась спиной.
Он сверкал глазами: — Духи земли! Это было наказание! Олар Этиль… тот ритуал… ты прокляла их! Поглядите…
Она развернулась. — Да! Поглядите на меня! Не избрала ли я кару и себе? Мое тело, моя плоть! Чего еще могла…
— Могла бы избрать раскаяние! — Он смотрел на нее в ужасе. — Ах ты жалкая, дрянная тварь. Что это было? Случайная обида? Неразделенная любовь? Твой мужик спал с другой бабой? За что ты навеки прокляла их, Олар Этиль? За что?!
— Тебе не понять…
Телораст уловила момент и вырвалась из хватки, невесомо приземлилась и отбежала на несколько шагов. Кодл присоединилась к ней. Олар Этиль уставилась на тварей — или на что-то еще?
— Почему ты не отпускаешь их? — продолжал Ливень. — Гадающая, позволь им уйти…
— Нет! У меня нет выбора, совсем нет! Вы, смертные, так глупы — вы не видите ничего!
— И что я должен видеть?! — Ливень начал кричать.
— Я пытаюсь cпасти ваши жалкие жизни! Всех вас!
Он надолго умолк. Олар сжала костлявые кулаки.
Наконец Ливень сказал: — Если наше спасение означает вечный плен душ Т’лан Имассов, тогда я, жалкий смертный, говорю: это слишком. Освободи их. Дай нам умереть.
Она фыркнула — но он ощутил, что его слова потрясли старуху. — Говоришь за все человечество, Ливень, последний овл? Не ты ли мечтал о конце жизни?
— Сделай конец полным смысла. Я не стану жаловаться.
— Все мы мечтаем о таком, — прохрипела она.
— К тому же, — продолжал Ливень, — это не их битва. Не их ответственность. И не твоя, впрочем. Ищешь оправдания, гадающая? Найди другой путь. Тот, что не пожирает души. Тот, что не налагает цепи на целый народ.
— Ты знаешь так мало, — сказала она полным презрения тоном. — Т’лан Имассы — мои Т’лан Имассы — да знаешь ли ты, что они такое?
— Плохо. Но я умею складывать намеки. Все твои беседы с чужаками, и когда ты говоришь с ночной тьмой — думала, я спал? Ты командуешь армией, и они совсем недалеко отсюда. Они пойманы твоим Ритуалом, Олар Этиль. Ты видишь в них рабов.
— Они мне нужны.
— А ты им нужна? Как думаешь?
— Я призвала их! Без меня они — лишь пыль!
— Может, им лучше быть пылью.
— Не сейчас! Не сейчас!
Ливень подобрал поводья. — Эй, вы, — крикнул он скелетикам. — Вот мое предложение. Никто, даже худший злодей, не заслуживает вечного наказания. Я буду искать способ освободить ваши души. А вы защитите мою спину.
Кодл прыгнула к нему. — От кого?
Овл сверкнул глазами на Олар Этиль: — Для начала — от нее.
— Это мы можем! — закричала Телораст. — Мы сильнее, чем она думает!
Кодл подскочила к лошади Ливня: — Куда идем, Хозяин?
— Зовите меня Ливнем, ведь я вам не хозяин. Не желаю вами владеть. А идем мы, кажется, вон к той башне.
— Укорененный! — каркнула Телораст. — Но который? Кодл? Который?
— Откуда мне знать? Я там не бывала.
— Врешь!
— Сама!
Перепалка продолжилась за спиной отъехавшего Ливня. Он оглянулся: Олар Этиль тоже шла следом. Невозмутимая, но… сломленная. «Прокисшая старуха. Так тебе и надо».

* * *

Кебралле Кориш вела четырех мужчин и трех женщин — все, что осталось от клана Аралек Т’лан Имассов Оршайна. Совсем недавно клан Медного Пепла насчитывал три тысячи сто шестьдесят Имассов. Бывают воспоминания о жизни и воспоминания о смерти, даже у детей Ритуала. И самым сильным воспоминанием смерти была битва при Красных Шпилях — замороженный вопль, короткий стон уничтожения. Она стояла на краю Бездны, желая присоединиться к павшим сородичам, но связанная долгом правительницы. Она была Вождем клана, и пока воля держит ее — она будет последней павшей из Медного Пепла.
Время еще не пришло, и тень Красных Шпилей осталась за спиной, безжизненная, одинокая. Отзвуки воплей до сих пор костлявой рукой касаются спины.
Первый Меч упорно сохранял телесную форму, тяжело, как камень, шагая по диким землям, чертя острием длинного клинка кривую борозду. Воины Оршайна и Бролда отказались, по его примеру, от благословения пыли и двигались позади него беспорядочной серой массой. Она шла среди них, семеро ее воинов шагали по бокам. Колдовство Троих жестоко потрепало их, оставив неуничтожимые шрамы. Остатки сухожилий и кожи почернели, обуглились. Видимые части белых костей покрылись сетью трещин. Кремневое оружие потеряло изначальный оттенок красноватой сепии, покрывшись бурыми, синими и серыми пятнами. Меха и кожаные доспехи исчезли.
Кебралле Кориш одна из клана смогла подобраться к Троим и сделать выпад. Она с болезненной ясностью помнит потрясение на лице Бородача, когда кривое острие глубоко вонзилось в плоть, разрезав грудь. Кровь, блеск рассеченных ребер… колечки доспеха посыпались на камни парапета… Он пытался отступить, но она была безжалостна…
Его товарищи отогнали Имассу, магической цепью сбили с уступа. Объятая яростным пламенем, она упала к подножию стены. Всё должно было окончиться — но Кебралле была Вождем. Она стала свидетелем гибели почти всех сородичей. Нет, она не захотела сдаваться забвению. Когда она встала, стряхивая пламя ужасного хаоса, когда поглядела вверх, на оставшихся двоих колдунов — они смотрели вниз, на лицах неверие, рождающийся страх…
Инистрал Овен протрубил отступление. Она могла бы восстать, но все же послушалась. Ради оставшихся семерых, ради последних из клана.
До сих пор память об укусе каменного клинка остается сладчайшим нектаром в сухой шелухе ее души. Кебралле Кориш взобралась на стену Твердыни. Сумела ранить одного из Троих — единственная из Т’лан Имассов. Будь он один, убила бы его. Бородач мог бы погибнуть, впервые ослабив Троих. Кебралле Кориш держала кривой меч, названный Холодным Глазом, и темная кровь текла в ночи. Но в миг, способный повернуть ход войны, ее отозвали из боя.
Медный Пепел погиб зря. Никаких завоеваний, никаких побед. Их бросили позади. Однажды она припомнит Овену всё.
Тайный обет, достойная причина существовать. Пусть Первый Меч продолжает личную войну, ищет ответы, разбирается с Олар Этилью. У Кебралле Кориш есть свои причины идти с ним. Олар Этиль, призвавшая всех — пусть она преследует свои тайные планы. Кебралле все равно. Олар Этиль дала ей новый шанс, и за это Кебралле сделает все, что попросят. Пока не придет время для мести.
«Инистрал Овен опозорен поражением и не скрывает этого. Недостаточно. Совсем недостаточно. Я его накажу. Найду для него вечное страдание. Клянусь потерянными жизнями родичей!»

* * *

Не запах — он уже не может определять запахи — но что-то проникло в разум, жгучее, отвратительное. Память Кальта Урманела источена, словно ледяной шпиль на буйных ветрах. Он закален безумием, до блеска отполирован бешенством. Все противоречия души сгладились, даровав ему чистоту решимости.
К’чайн Че’малле живут в этой стране. Убийцы жены и детей. Их мерзкие масла пропитали пыльную почву; их чешуйки шепчутся, паря в сухом воздухе. Они рядом.
Ненависть умерла в Ритуале. Так считают, так верят все Т’лан Имассы. Даже война с Джагутами была холодной, размеренной казнью. Душа Кальта трепетала: он понял, что ненависть жива в нем. Обжигающая ненависть. Кажется, все кости сплавились в единый узловатый кулак, твердый как камень. Кулак, ожидающий встречи с жертвой.
Он их найдет.
Всё иное не важно. Первый Меч не связал его сородичей — ужасающая ошибка, ведь Кальт знает: гнев бушует в каждом из них. Он может ощутить водовороты враждующих желаний, пробуждение алчной нужды. Армия должна склоняться перед одним владыкой. Без покорности каждый воин остается один, связи рвутся; в первый же миг столкновения каждый пускается по особой тропе. Первый Меч, отказавшись от командования, потерял армию.
Он глуп. Забыл, что означает власть. Чего бы он ни искал, чего бы ни нашел… он обнаружит себя в одиночестве.
Первый Меч. Что за титул? Мастерство с оружием — никто не станет отрицать, что Онос Т’оолан им наделен, иначе как бы он завоевал титул? Но, разумеется, тут нечто большее. Сила, способность налагать волю. Качества истинного лидера. Дерзость изрекать приказы в ожидании, что их выполнят без колебаний. У Оноса Т’оолана нет таких черт. Разве не проиграл он в то время? А теперь проиграет во второй раз.
Кальт Урманел пойдет по следам Первого Меча, но не будет его последователем. «Джагуты игрались с нами. Изображали из себя богов. Развлекались. В нас родилось негодование, ставшее пожаром безжалостной решимости. Но мы избрали ему неверное приложение. Когда мы поняли эту игру, у них не осталось выбора, кроме отступления. Разоблаченный секрет делает игру бессмысленной. В войне не было нужды. Наше упорство стало навязчивым безумием, мы потеряли себя… навеки.
Джагуты — не тот враг. Ритуал должен был объявить войну К’чайн Че’малле. Вот они действительно охотились на нас. Ради пищи. Ради развлечения. Они видели в нас только мясо. Они нападали на стоянки, скользкие от масла жестокой, бесчувственной резни. Наши любимые умирали.
Негодование? Слишком слабое слово для моих чувств. Для чувств всех жертв К’чайн Че’малле.
Первый Меч, ты ведешь нас в никуда. Мы покончили с Джагутами. Нам не до них. Причина умерла, ее бесполезные кости видны всем и каждому. Мы разбросали их пинками, тропа чиста — но она уводит нас от сородичей. Так почему мы идем за тобой? Почему не отстаем? Ты ни о чем не рассказываешь. Ты даже не признаешь за нами право на существование. Мы хуже Джагутов».
Он знает про Олар Этиль, Гадающую по костям, обрекшую их на вечные страдания. И ничего не чувствует. Она так же глупа, как и остальные. Так же слепа, так же склонна к ошибкам, как все гадающие, вливавшие силу в Ритуал. «Убьешь ее, Первый Меч? Если так, то в одиночку. Мы для тебя никто, но и ты для нас никто.
Да не обманется глаз. Мы не армия.
Мы не армия».

* * *

Ном Кала заметила, что гадающий Улаг Тогтиль идет рядом. Он, вне всякого сомнения, величайший воин среди всех виденных ею Имассов. Кровь Треллей. Она гадала, каким он был во плоти. Хотя очевидно: устрашающим, с широким клыкастым ртом, глаза маленькие как у ледового кабана. Она мало что помнила о Треллях — в ее времена они почти пропали, оказавшись среди первых племен, истребленных людским родом. Нельзя даже быть уверенной, что это настоящие воспоминания — скорее они прокрались в нее от оршайнов.
Что за горькая кровь. Потоп гнусных чувств, спутанных желаний, бездна отчаяния и бесцельная ярость. Она словно под осадой. Оршайны воистину истерзаны, духовно сокрушены. Ни она, ни родичи не нашли защиты от бесконечного потопа. Они прежде ни с чем подобным не сталкивались.
Но от самого Первого Меча — ничего. Ни обрывка мыслей, ни намека на эмоции. Неужели он попросту лишен душевной жизни? Или его самоконтроль столь совершенен, что самые настойчивые ее атаки кажутся слабыми как дождь против камня? Загадка Оноса Т’оолана не давала ей покоя.
— Мера милосердия, — вторгся в ее раздумья Улаг.
— Что, Гадающий по костям?
— Ты тоже истекаешь кровью, Ном Кала. Все мы заблудшие. Кости трясутся, тьма кружится в провалах глаз. Мы считаем себя творцами мыслей и чувств, но я думаю иначе.
— Неужели?
Он кивнул: — Мы летим по его следу. Такое насилие, такая ярость. Она пожирает нас и принимает форму съеденного. А мы верим, будто сами принимаем решения. Очень тревожно, Ном Кала. Скоро ли мы накинемся друг на друга?
— Разве в этом мера милосердия? — удивилась она.
— Зависит…
— От чего?
— Насколько тонок Онос Т’оолан.
— Прошу, объясни.
— Ном Кала, он сказал, что не призовет нас к покорности. Не будет обычным Т’лан Имассом. Это важно. Знает ли он, какой ущерб причиняет, просто проходя мимо? Думаю, да.
— И ради чего всё это?
— Увидим.
— Ты веришь в него, не так ли?
— Вера — странная вещь. Для Т’лан Имассов она стала лишь бледным призраком памяти. Может быть, Ном Кала, Первый Меч желает вновь пробудить ее в нас. Сделать нас не просто Т’лан Имассами. Поэтому он нас не подчиняет себе. Наоборот, показывает свободу смертности, которую мы считаем давно утерянной. Как живые командуют сородичами? Как может действовать армия, если в каждом солдате гнездится хаос, бушуют несовместимые желания?
— К чему показывать нам такое? Мы не смертные. Мы Т’лан.
Он пожал плечами: — Пока у меня нет ответа. Но, думаю, он всё нам покажет.
— Пусть не ждет слишком долго, Гадающий.
— Ном Кала, — поглядел на нее Улаг Тогтиль, — мне кажется, некогда ты была красивой.
— Да. Была.
— Хотел бы я поглядеть на тебя тогда.
Она покачала головой: — Вообрази, как больно было бы тебе теперь.
— Ах, ты права. Мне жаль.
— И мне, Гадающий.

* * *

— Мы уже там? Ноги болят.
Драконус встал и обернулся, глядя на полукровку-Тоблакая. — Да, возможно, мы сможем передохнуть. Голоден?
Аблала кивнул: — И спать хочу. И доспехи плечи натерли. И топор тяжелый. И друзей я потерял.
— На поясе есть петля для секиры, — сказал Драконус. — Не нужно нести ее наготове. Как видишь, никто к нам незаметно не подберется.
— Лучше бы я заметил кролика или цыпленка. Побежал бы и поели.
— Зачем бы? Ты уже видел: я могу наколдовать пищу и воду.
Аблала сморщился: — Хочу внести свою долю.
— Понимаю. Уверен, внесешь и очень скоро.
— Заметил чего-то? — Аблала выпрямился и начал озираться. — Кролик? Корова? Вон те две женщины?
Драконус вздрогнул и тоже принялся оглядываться. Увидел две фигурки, идущие к ним. До них около трех сотен шагов. Идут с юга, пешие. — Мы подождем их, — сказал он вскоре. — Но, Аблала, не нужно драться.
— Да, секс лучше. Когда доходит до женщин. Я того мула никогда не трогал. Это нездорово и плевать что они говорят. Можно поесть?
— Разведи огонь. Используй вчера собранные дрова.
— Ладно. И где они?
Драконус сделал жест, и к ногам Аблалы шлепнулась небольшая вязанка сучьев.
— О, вот же они? Ладно, Драконус. Я нашел дерево.
Идущая первой женщина была молода, одета в дикарский наряд. Глаза блестели посреди черной полосы — возможно, означавшей горе — тогда как остальные части лица были вымазаны белой краской, создававшей образ черепа. Мускулистая незнакомка заплела длинные, ржавого оттенка волосы в косу. В трех шагах за ней брела старуха, босая, в грязной кожаной тунике. На почерневших пальцах сверкали кольца, весьма странно выглядевшие на такой оборванке.
Женщины встали в десятке шагов от Драконуса и Аблалы. Молодая заговорила.
Аблала поднял голову над разгорающимся костерком: — Торговое наречие — я понимаю. Драконус, они голодны и хотят пить.
— Знаю, Аблала. Ты найдешь еду в мешке. И кувшин эля.
— Неужели? В каком таком мешке… а, ладно. Скажи хорошенькой, что я хочу заняться с ней сексом, только повежливее…
— Аблала, мы с тобой часто говорим на торговом наречии. Как и сейчас. — Он сделал шаг навстречу: — Привет вам. Мы поделимся всем, что имеем.
Юная женщина (ее рука стиснула рукоять кинжала, едва Аблала объявил о своих желаниях) посмотрела на Драконуса. — Я Релата из Свежевательниц, из Белолицых Баргастов Акраты.
— Ты далеко от дома, Релата.
— Да.
Драконус поглядел на старуху. — А твоя спутница?
— Я нашла ее скитающейся. Это Секара, высокорожденная среди Белолицых. Но разум ее совсем помутился.
— У нее гангрена пальцев, — заметил Драконус. — Нужно их отрезать, иначе зараза распространится.
— Знаю. Но она отказывается от помощи. Думаю, из-за колец. Последнее напоминание о богатстве. — Свежевательница помедлила. — Мой народ пропал. Мертв. Белолицых Баргастов больше нет. Моего клана, клана Секары. Никого. Не знаю что стряслось…
— Мертвы! — завопила Секара, поднимая изувеченные руки. — Замерзли! До смерти замерзли!
Аблала, подскочивший от крика старухи, подошел к Драконусу. — Она плохо пахнет, — сказал он. — И пальцы работать не будут — кому-то придется ее кормить. Не мне. Она говорит ужасное.
Релата продолжила: — Она говорит это сто раз на дню. Я не сомневаюсь, ведь отсвет резни виден в ее глазах. Сердце знает: мы остались один.
— Зараза дошла до мозга, — произнес Драконус. — Лучше ее убить, Релата.
— Оставив меня последней Белолицей? У меня не хватает смелости.
— Позволишь мне?
Релата отпрянула.
— Вы не последние из народа, — заявил Драконус. — Живы и другие.
Глаза ее сузились. — Откуда знаешь?
— Я их видел. Издалека. Одеты почти как ты. Такое же оружие. Их пять или шесть тысяч. Может, больше.
— Где же они?
Драконус покосился на Аблалу. — Это было до встречи с моим другом — Тоблакаем. Шесть или семь дней назад, кажется — ведь мое чувство времени изменилось. День и ночь… я многое забыл. — Он провел рукой по лицу, вздохнул. — Релата, позволишь мне? Это будет актом милосердия, и я сделаю всё быстро. Она не будет мучиться.
Старуха всё ещё смотрела на черные руки, словно пытаясь заставить их шевелиться; однако вздувшиеся пальцы стали безжизненными крючками. Лицо ее было искажено.
— Поможешь сложить надгробную пирамиду?
— Конечно.
Релата наконец кивнула.
Драконус подошел к Секаре. Нежно опустил руки, обхватил голову старухи руками. Глаза ее дико задергались — и утонули в его взоре. В последний миг она, казалось, поняла. Ужас, рот открылся…
Быстрый рывок сломал ей шею. Женщина осунулась, распахнув рот и уставившись в никуда. Медленно осела наземь. Еще несколько вздохов — и жизнь покинула полные ужаса глаза.
Мужчина выпрямился, отошел, посмотрел на оставшихся. — Дело сделано.
— Пойду искать камни, — сказал Аблала. — Я хорош с могилами и так далее. А потом, Релата, покажу тебе коня и ты будешь счастлива.
Женщина нахмурилась: — Коня? Какого коня?
— Так Сутулая Шлюха говаривала. Штука между ног. Мой брыкливый конь. Одноглазый угорь. Мечта Умной Женщины, так его звала Шерк Элалле. Женщины дают ему много прозвищ, но все улыбаются, едва увидят. Ты можешь дать ему любое имя, ведь ты тоже улыбнешься. Сама увидишь.
Релата поглядела на ушедшего за камнями Тоблакая, повернулась к Драконусу: — Он еще дитя…
— Только разумом. Я видел его голышом.
— Если он попытается… если кто из вас попытается меня изнасиловать, убью!
— Ни он, ни я. Мы зовем тебя путешествовать с нами. Мы идем на восток, как и виденные мной Баргасты. Может быть, мы их догоним или хотя бы снова увидим следы.
— Что за мясо на огне? — спросила она, подходя ближе.
— Бхедринье.
— В Пустошах нет ни одного.
Драконус пожал плечами.
Она колебалась. Потом сказала: — Я охочусь на демона. Крылатого. Он убил друзей.
— И как ты выслеживаешь крылатого демона, Релата?
— Он убивает всё на пути своем. По этому следу я и двигаюсь.
— Не видел ничего такого.
— Как и я последнее время, — призналась она. — За два дня, что я с Секарой — ничего не видела. Но его путь, кажется, вел на восток, поэтому я иду туда. Если найду Баргастов — тем лучше. Если не найду — продолжу охоту.
— Понятно. Ну, выпьешь со мной эля?
Она сказала, когда он присел, чтобы разлить янтарную жидкость по глиняным кружкам: — Я желаю похоронить старуху с кольцами, Драконус.
— Мы не воры, — ответил он.
— Хорошо. — Она приняла кружку.
Аблала вернулся с грудой булыжников в объятиях.
— Аблала, — сказал Драконус, — коня покажешь потом.
Лицо здоровяка помрачнело, но тут же засияло вновь: — Ладно. В темноте это еще сильнее возбуждает.

* * *

Страль никогда не мечтал быть Боевым Вождем Сенана. Было легче питать себя амбициями, которые казались совершенно несбыточными. Простыми и безобидными мыслями тешить самолюбие, как было принято среди воинов, негодовавших на Оноса Т’оолана. Будучи всего лишь одним из массы высокопоставленных, влиятельных офицеров, он наслаждался даруемыми званием силой и привилегиями. Особенно гордился он возможностью собирать войско обид, бесконечно ценное сокровище — ведь даже самые дерзкие высказывания ничего нему не стоили. Он был воином, пыжащимся от гордыни за щитом презрения. Когда щиты смыкались, их стена казалась непробиваемой.
Но теперь он оказался один. Войско обид исчезло, а он даже не заметил сотни рук, растащивших его сокровища. Единственное сокровище вождя — слово. Ложь лишает золото блеска. Правда — вот самый редкий и драгоценный металл.
Было одно, единственное ослепительное мгновение, когда он встал перед племенем, высоко вздымая выкованную холодными руками истину. Он провозгласил ее своей, а сородичи встретили его взор и ответили согласием. Но даже тогда во рту он ощутил привкус пепла. Неужели он — лишь голос мертвецов? Павших воинов, достигших величия, о котором Страль может лишь мечтать? Он может высказать их стремления, но не может думать за них. Поэтому и они не помогут ему, ни сейчас, ни потом. Ему остался лишь собственный смущенный рассудок, а этого недостаточно.
Воинам не потребовалось много времени, чтобы всё понять. Да и куда он может их вести? Оседлые народы позади жаждут их крови. Впереди лишь безжизненное запустение. И Сенан сбежал с поля битвы, оставив союзников умирать. Смелый жест — но никто ведь не желает принимать ответственность за такое. Не он ли ими командовал? Не он ли отдал приказ о бегстве?
Тут не поспоришь. Ему не защититься от истины. «Это мое дело. Мое преступление. Другие умерли и передали всё мне, потому что были на том месте, где сейчас встал я. Их смелость была чище. Они вели. Я могу лишь следовать. Будь иначе, я стал бы им ровней».
Он присел, отвернувшись от немногих оставшихся походных костров, что беспорядочно растянулись за спиной. Далекие звезды сверкали на нефритового оттенка небе. Когти казались намного более близкими — они словно готовы разодрать небеса, истерзать землю. Не бывает знамения более ясного. Смерть идет. Конец эпохи, конец Белолицых Баргастов, их богов, получивших свободу лишь ради того, чтобы быть брошенными, ожившими лишь ради гибели. «Что же, ублюдки, теперь вы знаете, каково нам».
У них почти нет пищи. Кудесники и ведьмы истощили силы, добывая воду из сухой почвы. Скоро усилия будут убивать одного за одним. Отступление уже забрало жизни старых и слабых сенанов. «Мы идем на восток. Почему? Там нет никакого врага. Мы нашли не ту войну, которую искали, мы не сумели обрести славы.
Где бы ни шла настоящая битва, Белые Лица должны туда попасть. Поставить судьбу на колени. Этого хотел Хамбралл Тавр. Этого хотел Онос Т’оолан. Но великого союза уже нет. Остался лишь Сенан. Скоро и он падет. Плоть в дерево, дерево в пыль. Кость в камень, камень в пыль. Баргасты станут пустыней — лишь тогда мы отыщем, наконец, землю для проживания. Наверное, эти Пустоши. Здесь ветер будет каждое утро шевелить нас».
Он знал: вскоре его должны зарубить. Иногда от вины избавляются ударом клинка. Он не станет сопротивляться. Разумеется, когда последний сенан зашатается и упадет, он на последнем дыхании проклянет имя Страля. «Страль, укравший нашу славу». Ну, какая там слава. Марел Эб был дураком, Страль одним движением плеч готов стряхнуть большую часть вины за его фиаско. «Но мы могли бы умереть с оружием в руках. Это могло что-то значить. Так сплевывают, очищая рот. Может, следующий глоток унижения показался бы вполне сносным. Может. Всего один поступок…»
Значит, на восток. Каждый шаг короче предыдущего.
Самоубийство. Что за мерзкое слово. Кто-то может на такое решиться. Но когда дело заходит о целом народе… всё иначе. Иначе? «Я буду вас вести, пока не поведет некто другой. Я ни о чем не буду просить. Мы идем к смерти. Но ведь… мы всегда к ней идем». Эта мысль его утешила. Он улыбался в зловещей темноте. Чувству вины не устоять перед тщетностью.

* * *

«Жизнь — пустыня, но, дорогие друзья, между моих ног отыщется сладчайший оазис. Став мертвой, я могу говорить так без малейшей примеси иронии. Если бы вы были на моем месте, поняли бы».
— На вашем накрашенном личике необычное выражение. О чем думаете, капитан?
Шерк Элалле оторвала взор от безотрадного плещущихся серых волн, поглядела на Фелаш, четырнадцатую дочь короля Таркальфа и королевы Абрастали. — Принцесса, мой старпом только что жаловался.
— Пока что путешествие выходит вполне приятное, хотя и скучноватое. Что за повод жаловаться?
— Он безносый одноглазый однорукий одноногий полуглухой мужик с ужасной вонью изо рта, но я с вами согласна, Принцесса. Какими бы плохими ни казались дела, может быть еще хуже. Такова жизнь.
— Вы говорите с каким-то томлением, капитан.
Шерк Элалле пожала плечами: — Вы молоды, но вас не проведешь, Принцесса. Верю: вы понимаете уникальность моего положения.
Фелаш поджала пухлые губы, рассеянно повела пальцами: — Честно говоря, потребовалось время. Первой о такой возможности заговорила моя служанка. Вы отлично маскируете свою ситуацию, капитан. Редкостное достижение.
— Благодарю, Ваше Высочество.
— Но я всё гадаю, что же занимает ваши мысли. Скорген Кабан, я уже поняла, жалуется без конца, а суевериям его нет счета.
— Ему нехорошо, — согласилась Шерк. — Фактически с того момента, как вы нас наняли. Из Колансе идут тысячи слухов, и все неприятные. Команда выглядит жалко, а старпом с жадностью глотает любые мрачные предсказания.
— Кажется, впереди идет большая часть флота Напасти. Разве есть признаки постигшего их несчастья?
— Как сказать. Отсутствие всяких признаков само по себе напрягает. Особенно моряков…
— Им никогда не надоедает?
— Абсолютно верно. Вот за что я их люблю.
— Капитан?
Шерк улыбнулась: — Как и мне. Вы гадали, о чем я думаю. Вот ответ.
— Понимаю…
«Нет, малышка, не понимаешь. Ничего страшного. Придет время…»
Фелаш продолжала: — Как должно быть, вы разочарованы!
— Если это разочарование, то самого драгоценного рода.
— Я нахожу вас восхитительной, капитан.
Пухлая принцесса оделась в подбитый мехом плащ, закрыла голову капюшоном (от берега дул весьма свежий ветер). Ее округлое, с резковатыми чертами лицо было напудрено и казалось лишенным малейших пороков. Она, очевидно, прилагала немало усилий, чтобы выглядеть старше возраста — но результат напоминал Шерк о тех фарфоровых куколках, которые трясы находят на пляжах и поспешно продают, словно куклы прокляты. Нечеловеческое совершенство, намекающее на необычные пороки.
— И вы мне интересны, Принцесса. Вы командуете чужим кораблем, капитаном и командой, вы направились в неведомое; что это, прихоть наделенной королевскими привилегиями?
— Привилегии, капитан? Милая моя, это скорее бремя. Знание — вот что самое важное. Собирание сведений обеспечивает благополучие королевства. У нас нет большой военной силы, как у Летера, действующего с равнодушной грубостью и видящего в этой безыскусной простоте добродетель. Привычка изображать ложный провинциализм рождает в окружающих сонм подозрений. «Действуй честно и открыто, и я буду твоим другом. Обмани меня, и я тебя уничтожу». Так ведется дипломатическая игра. Разумеется, всякий быстро понимает, что за всеми этими благородными позами скрывается самолюбивая жадность.
— Похоже, — ответила Шерк, — дети Короля и Королевы Болкандо отлично обучены дипломатическим теориям.
— Почти с рождения, капитан.
Шерк улыбнулась такому преувеличению. — Кажется, ваше восприятие Летера порядком устарело… если позволите высказать личное мнение.
Фелаш покачала головой: — Король Теол, возможно, тоньше предшественников. За обезоруживающим очарованием кроется самый хитрый ум.
— Хитрый? О да, Принцесса. Абсолютно.
— Естественно, — продолжала Фелаш, — было бы глупо ему довериться. Иди верить любым его словам. Готова поспорить: Королева ничем ему не уступает.
— Неужели? Обдумайте вот что, Принцесса, если желаете: вы видите правителей обширной империи, презирающих почти все свойства этой империи. Неравенство, наглую откровенность привилегий, подавление обездоленных. Тупой идиотизм системы ценностей, ставящих бесполезные металлы и нелепые расписки выше человечности и честной простоты. Представьте правителей, пойманных этим миром — да, они изменили бы всё. Но как? Представьте возможное сопротивление. Элиты довольны своей сильной позицией. Неужели подобные люди с легкостью откажутся от своих благ? — Шерк склонилась на поручень, посмотрела на Фелаш. Глаза принцессы широко раскрылись. — Ну, Ваше Высочество? Вообразите, как они дипломатически нападают на вас и ваш народ с идеями эмансипации. Конец благородного сословия, наследственных рангов и привилегий — вы и ваша семья, Принцесса, оказываетесь с голым задом. Конец деньгам и их фальшивым удобствам. Золото? Колечки и безделушки, но что-то большее? С таким же успехом можно собирать отполированные морем камешки. Богатство как доказательство превосходства? Чепуха. Всего лишь доказательство способности творить насилие. Вижу на вашем лице потрясение, Принцесса. С чем вас и оставляю.
— Но это безумие!
Шерк пожала плечами: — Бремя, как вы сами сказали.
— Вы говорите, что Теол и его супруга презирают свою же власть?
— Вполне вероятно.
— Это также означает, что они презирают людей вроде меня?
— Как личности? Вряд ли. Скорее, они оспаривают ваше право диктовать правила жизни целому королевству. Понятное дело, ваша семья держится за свое право и обладает военной силой, способной подкрепить притязания. Не смею говорить о Теоле и Джанат с полной уверенностью, Ваше Высочество, но подозреваю, что они обращаются с вами и любыми представителями всяких там королевств с одинаковой терпимостью. Такова система, и…
— Кто-то должен править!
— Но, увы, почти все правила, налагаемые правителями, служат лишь гарантией их вечного правления. Они умеют кооперироваться ради порабощения целых наций. Поколение за поколением. Хотя вам, принцесса, стоит вернуться в Летерас и подискутировать с Теолом и Джанат. Они такие вещи обожают. Что до меня, я могу опираться лишь на опыт капитана…
— Точно! Никакой корабль не обходится без иерархии!
— Весьма верно. Я всего лишь довожу до вас позицию Теола и Джанат, противоречащую вашим привычным убеждениям. Столь сложная философия не для меня. Да и какое мне дело? Я работаю в этой системе, потому что это приемлемый выбор. Хотя бы от скуки убегаю. К тому же я могу обогащать команду, и это приятно. Сама же я не могу похвастаться, что верю хоть во что. Зачем бы? Что даст мне вера? Спокойствие ума? Мой ум и так спокоен. Обеспеченное будущее? Давно ли будущее стало гарантированным? Достойные цели? Кто решает, что достойно? Что такое «достойно»? Ваше Высочество, я не создана для таких дискуссий.
— Отведи взор, Странник! Капитан, вы потрясли меня до глубины души. Я чувствую себя заблудившейся, меня атакуют с многих направлений, так что разум кружится.
— Позвать служанку, Ваше Высочество?
— Ох, нет. Морская болезнь ее не отпускает. Бедное дитя.
— Есть лекарства…
— Ни одно ей не поможет. Как вы думаете, почему я стою здесь, капитан? Не могу слушать ее стоны. Что самое худшее, когда мы в каюте, мне приходится ей прислуживать, а не наоборот. Невыносимая несправедливость!
Шерк Элалле кивнула: — Несправедливость. Понимаю. Ваше Высочество, нужно было давно довести эту проблему до моего сведения. Я готова послать матроса, чтобы смотрел за служанкой. Возможно, перевести ее в другую часть…
— Нет, нет, капитан. Хотя спасибо за любезное предложение. Мое недовольство скоротечно. К тому же, что лучше послужит напоминанием о фальши рангов и привилегий? Ведь человечность и честная простота требуют избавиться от подобного?
— Отлично сказано, Ваше Высочество.
Фелаш помахала пальчиками: — И с этой мыслью мне лучше вернуться вниз. Погляжу, как поживает бедное дитя. — Она улыбнулась кукольной улыбкой. — Благодарю за вдохновляющую дискуссию, капитан.
— Я тоже наслаждалась, Принцесса.
Фелаш ушла, на удивление твердо ступая по зыбкой палубе. Шерк оперлась о фальшборт, обозрела далекий берег. Джунгли уже несколько дней как уступили место бурым холмам. Единственные виденные ей деревья лежали с вывороченными корнями вдоль линии прибоя. Громадные деревья. «Кто так небрежно выдернул тысячелетние стволы и бросил где попало? Колансе, на что ты похоже?
Скоро поймем».

* * *

Фелаш вошла в каюту.
— Ну?
Служанка, сидевшая скрестив ноги у жаровни, подняла взгляд. — Все как мы опасались, Ваше Высочество. Впереди обширная пустота. Неизмеримая неустроенность. Высадившись, нужно будет идти на север — далеко на север, до провинции Эстобансе.
— Приготовь чашу, — сказала Фелаш, небрежно сбрасывая с плеч меховой плащ. Уселась на груду подушек. — Им ведь больше некуда идти?
Грузная женщина встала и отошла к столу, на котором имелся резной, отделанный серебром кальян. Отмерила чашечку пряного вина и осторожно заполнила колбу; вытащила поддон, стряхнув старую золу на коричневую тарелку. — Если вы о Напасти, Принцесса, то догадка верна.
Фелаш запустила руки под шелковую блузу, расстегнула застежки. — Старшая сестра делала так слишком часто, — сказала она, — и теперь ее титьки висят на животе, словно бурдюки купца на боках мула. Чтоб им отвалиться! Почему я не похожа не Хетри?
— Есть травы…
— Но тогда они не будут привлекать взоры, верно? Нет, проклятые штучки — мое лучшее дипломатическое средство. Видишь расширенные зрачки и понимаешь: победа.
Служанка хлопотала над кальяном; она уже разожгла его, ароматный дым распространился по каюте. Она делает так для хозяйки уже четыре года. Каждый раз за этим следует долгий период интенсивных дискуссий с принцессой. Создаются планы, каждая деталь вбивается на положенное место при помощи ровного ка-кап-кап в медной чаше.
— Хетри смотрит на вас с великой завистью, Ваше Величество.
— Она идиотка, так что не удивлена. Что слышно от Цед матери?
— По-прежнему ничего. Пустоши кишат ужасными силами, и очевидно — Королева решила остаться там. Как и вы, она желает знать ответы.
— Тогда мы обе идиотки. Все происходит так далеко от границ Болкандо, что нам придется потрудиться, придумывая разумные обоснования нынешнего курса. Что же Колансе нам поставляло?
— Черный мед, твердые породы дерева, отличный лен, пергамент и бумагу…
— А в последние пять лет? — Глаза Фелаш блестели сквозь дымку.
— Ничего.
— Именно. Это же риторический вопрос. Контакты прекратились. И в любом случае мы не получали ничего жизненно необходимого. Касаемо Пустошей и ползущих по ним разношерстных армий… что же, они покинули наши пределы. Преследовать — навлекать на себя беды.
— Королева идет рядом с одной из армий, Ваше Величество. Нужно думать, она нечто обнаружила, получив неотложную причину оставаться в их компании.
— Они идут в Колансе.
— Правильно.
— И мы не знаем, почему.
Служанка промолчала.
Фелаш пустила к потолку струю дыма. — Еще раз расскажи о неупокоенных в Пустошах.
— О которых?
— Тех, что движутся пылью по ветру.
Служанка нахмурилась: — Вначале я думала, лишь они виновны в том, что мои усилия тонут в непроницаемом облаке. Их ведь целые тысячи, а вожак излучает такую ослепительную силу, что я не смею долго взирать на него. Но теперь… Ваше Высочество, появились другие. Точно не мертвецы. Тем не менее… Один от тьмы и холода. Другой от золотого огня в высоком небе. Рядом с ним крылатый узел горя, что тверже и злее ограненного алмаза. Другие таятся за волчьим воем…
— Волки? — вмешалась Фелаш. — Ты имела в виду Напасть?
— Нет и да, Ваше Высочество. Не смогу быть более ясной.
— Чудесно. Дальше.
— И еще некто, яростнее и необузданнее прочих. Таится в камне. Плывет в море, густом от жгучих змеиных соков. Испускает вой и растет в силе, и видеть это… Ваше Высочество, чем бы оно ни было, оно ужасно. Я не могу перенести…
— Схватка — она случится в Пустошах?
— Я думаю, что да.
— А мать знает, как считаешь?
Служанка помялась. — Ваше Высочество, не могу считать иначе: ее цеды совершенно слепы и не ведают об угрозе. Я могу смотреть издалека, лишь поэтому сумела увидеть хоть какие-то намеки.
— Тогда… она в опасности.
— Да. Я так думаю, Ваше Высочество.
— Ты должна найти способ пробиться к ней.
— Ваше Высочество, есть один путь… но весьма рискованный.
— Кому угрожает опасность?
— Всем на корабле.
Фелаш сунула в рот мундштук, выдула колечки, медленно расплывшиеся по каюте, словно звенья цепи. Глаза ее расширились.
Служанка просто кивнула: — Он близок, да. Мой разум произнес его имя.
— Не видим ли мы сейчас знамение?
— Ваше Высочество, сделка со Старшим Богом всегда опасна. Придется платить кровью.
— Чьей?
Служанка покачала головой.
Фелаш постучала янтарной трубочкой по зубам, размышляя. — И почему море объято такой жаждой?
«На этот вопрос невозможно найти ответ». — Ваше Высочество?
— Есть ли у проклятой твари имя? Ты его знаешь?
— Много имен, конечно же. Когда колонисты Первой Империи разместились здесь, они приносили жертвы соленым морям во имя Джистала. Тисте Эдур отворяют вены в больших боевых каноэ, кормя морскую пену, и эти багряные гребни зовут на своем языке Маэл. Жекки, живущие во льдах, называют темные воды подо льдами Терпеливой Госпожой Баруталан. Трясы говорят о Нерале-Глотателе.
— И так далее.
— И так далее, Ваше Высочество.
Фелаш вздохнула: — Призови его и увидим, чего будет стоить сделка.
— Как прикажете, Ваше Высочество.

* * *

На палубе Шерк Элалле выпрямила спину, ведь команда начала тревожно кричать. Она посмотрела на море. Это шквал. Похоже, грозный. Откуда он взялся, во имя Странникова сортира? — Красавчик!
Скорген Кабан вылез под ее очи. — Вижу, каптен!
— Разворачивай судно, Красавчик. Опасный шторм, лучше сойтись с ним пасть к пасти. — Мысль о буре, швыряющей «Вечную Благодарность» на заваленный лесом берег, совсем ее не радовала.
Черная и мохнатая как шерсть туча несется, кажется, прямиком на них.
— Нассать себе в сапог! Танец будет не очень приятный!

Глава 22

С избытком хватает древнего терпения там, в окаймляющей берега грязи. Всякому придется пересечь реки на высоте разлива. Яркие цветы плывут мимо, вниз, к змеиным мангровым зарослям у теплого моря. Но никто не скользит беззаботно в бурные воды, ловя дикую их красоту. Нет, мы тревожно толчемся на краю, судорожно поджидая неизбежного — внезапного рывка, свидания с грядущим. Разлившиеся реки грезят об алых переправах, и ящерицы будут сыты — как и всегда. Мы скопились на берегу хаотической толпой, прокладывающей путь по спинам любимых, отцов и матерей, мы — лижущие перья писцы со списками жизней: что за прочное положение, что за гонка желаний! Древнее терпение раздуло языки, имена записаны на ровных рядах зубов — мы вздымаемся, мы карабкаемся, вращая глазами, и взывает далекий берег, ребристое грядущее, что удерживало нас на месте в ожидании. А река разворачивается свитком, высоко поднимается в алчный сезон, и жирные ящерицы лениво лежат под полуденным солнцем. Узрите же меня в искорках этих глаз — ныне я жду вместе с ними, жду прихода дождя.

«Время наводнения», Гемес Эниктедон

Она склонилась над безымянным мальчиком, там, на окраине Хрустального Города, поглядела в глаза, зная, что он тоже ее видит, и больше ничего не зная. На лице не было никакого выражения (о, что за ужас — взирать на человеческое лицо, лишившееся выражения, и гадать, кто спрятался внутри и почему больше не желает показываться!) Он тоже ее изучал — она это видела — и не отводил глаз, словно желая оставаться в компании даже в последний миг жизни. Она ни за что на свете не стала бы отворачиваться. Слишком скромный дар, но это всё, что есть. Возможно, для него это всё, что нужно.
Неужели так просто? Умирая, он превратил глаза в чистую слюду, на которой она может написать что захочет, всё и вся, ослабляющее страдания души? Ответ найдется, когда придет ее собственная смерть. Она знала, что так же останется тихой, бдительной, не открывая ничего. Глаза ее будут смотреть и наружу и внутрь, и внутри она отыщет личные истины. Истины, принадлежащие лишь ей. Кто захочет быть великодушным в последний миг? Она давно забыла, что значит облегчать боль ближнего. И в этом самый страшный страх Баделле: оказаться самолюбивой даже в акте умирания.
Она не заметила, когда жизнь покинула глаза мальчика. Каким-то образом, этот миг оказался самым личным из откровения. Понимание пришло медленно, неуверенно, заливая всё свинцом — она постепенно осознала, что в его глазах нет ни искорки света. Ушел. Он ушел. Солнце пробивается сквозь призмы хрустальных стен, превращая лицо в разноцветную маску.
Ему вряд ли было больше десяти лет. Он зашел так далеко, чтобы пасть на самом пороге спасения. Что мы, живые, знаем об истинной иронии? Его лицо было сухой кожей на угловатых костях. Огромные глаза принадлежали кому-то другому. Он потерял ресницы и брови.
Помнил ли он времена до похода? Тот, другой мир. Она сомневалась. Она старше, но помнит очень мало. Обрывочные образы, спутанные сны, груды невозможных вещей. Густые зеленые листья — сад? Амфоры с влажными боками, что-то восхитительное во рту. Язык без язв, губы без трещин, блеск улыбки — неужели это реально? Или это фантастические грезы, нападающие на нее днем и ночью?
«Я отрастила крылья. Я лечу через мир, через многие миры. Залетаю в рай и оставляю за собой запустение, ибо питаюсь тем, что вижу. Пожираю целиком. Я открывающая, я разрушающая. Где-то ждет большая гробница, конечный дом души. Я еще найду ее. Склеп, дворец — какая разница для мертвеца? Там я поселюсь навеки, объятая неутолимым голодом».
Ей снились дети. Увиденные с великой высоты. Она следила за походом десятков тысяч. У них были коровы, мулы и ослы. Многие ехали на лошадях. Они ослепительно блестели под солнцем, как будто несли на спинах сокровища всего мира. Дети, да, но не ее дети.
А потом день окончился и тьма пролилась на землю, и ей снилось, что это последняя возможность спуститься, нарезая круги в стонущем воздухе. Она могла бы ударить быстро, никому не видимая. Внизу была магия, в том многочленном лагере. Нужно было ее избегать. Если потребуется, она убьет неслышно, но не в этом ее главная задача.
Ей снилось, как взор ее глаз — а их было больше, чем полагается — устремился к двум пылающим пятнам на земле. Яркое золотистое пламя — она давно выслеживала его, выполняя приказ.
Она спускалась на детей.
Чтобы украсть огонь.
Странные сны, да уж. Но, кажется, они посланы не без причины. Всё в них делается не без причины, и притом лучше, чем бывает в реальности.
Казниторы оттеснены. Стихом, поэмой, песней. Брайдерал, предательница среди детей, исчезла в городе. Рутт устроил смотр истощенным детям, все улеглись спать в прохладных комнатах домов, выходящих на площадь с фонтаном — в его центре была хрустальная статуя, источавшая сладкую воду. Ее никогда не хватало на столь многих, дно бассейна было покрыто сетью трещин, глотавших влагу с бесконечной алчностью — но им удавалось хотя бы избавляться от жажды.
За блестящими зданиями нашелся сад с невиданными деревьями; ветви были усеяны плодами, длинными, в толстой кожице цвета грязи. Они быстро съели всё, но на следующий день Седдик нашел другой сад, больше первого, потом еще один. Голод отступил. На время.
Разумеется, они продолжали есть детей, по разным причинам умирающих — никто не мог и подумать о напрасной трате пищи. Никогда больше.
Баделле бродила по пустым улицам городского сердца. Центр занимал дворец, единственное намеренно разрушенное строение города: его как будто вбили в почву гигантскими молотами. В куче разбитых кристаллов Баделле выбрала осколок длиной с руку. Обернула конец тряпкой, получив самодельное оружие.
Брайдерал еще жива. Брайдерал еще желает увидеть их смерть. Баделле намеревалась найти ее первой. Найти и убить.
Гуляя, она шептала особенный стих. Стих Брайдерал. Поэму убийства.

— Где ты, дитя правосудия?
У меня есть нож правды
что пронзает до сердца.
Где ты, дитя правосудия?
Ты наш мир презираешь
всех считая рабами.
Где ты, дитя правосудия?
Изложи мне резоны
расскажи о правах
я увижу твой нож.
Где ты, дитя правосудия?
Пусть клинки зазвенят
говори что угодно
одного я потребую права —
на тебя!

Она скользила в грезах. Она украла огонь. Кровь не пролилась, магия не была потревожена. Дети спали, ничего не видя, умиротворенные и невежественные. Проснувшись, представ перед утренним солнцем, они начнут дневной переход.
Одна эта подробность доказывает: они поистине чужаки.
Она стояла над мальчиком, пока жизнь не ушла из него. Потом съела мясо вместе с Руттом, Седдиком и двумя десятками других. Пережевывая кровавые жилы, вспомнила о глазах. Знающих, спокойных, ничего не открывающих.
Пустой взор не обвиняет. Но сама пустота — обвинение.
Не так?

* * *

Глядя на найденный в сердце Стеклянной Пустыни город, Седдик верил, что видит структуру своего разума, схему колоссальных размеров — что кристаллические формы отражают содержимое его черепа. В поисках доказательств он оторвался от остальных, даже от Баделле, и пошел на исследования. Но не по улицам, а вниз.
Он быстро понял, что большая часть города расположена под землей. Кристаллы отрастили глубокие корни, пойманный их призмами свет уходит все глубже, приобретая мягкие водянистые оттенки. Воздух здесь безвкусный и холодный, ни слишком сухой, ни слишком влажный. Он ощущал себя странником между миром вдоха и миром выдоха, движущимся в зависшей мгновенной паузе, пространно — недвижной, где даже шлепки босых ног не могут прервать ощущение вечной неуверенности.
В самом основании его ждали обширные пещеры. Двенадцать или еще больше уровней от поверхности. Хрустальные стены и сводчатые купола. Седдик нашел первую пещеру и понял назначение города. Он построен не для обитания, не ради уюта скопившихся в одном месте сородичей. И даже не ради создания красоты из обыденности — изящных фонтанов, идеальных садов с ровными рядами древних деревьев, удивительно светлых комнат, будто заперших в себе свет, давших ему новые оттенки. Не ради статуй клыкастых демонов с суровыми и одновременно добрыми лицами, с магическими вертикальными зрачками блестящих глаз — статуи словно еще живы, еще следят за всем из совершенных углов полупрозрачных зданий. Всё это не было причиной постройки города. Открытие истинной тайны ожидало его тут, внизу, запертое и полное решимости выжить, пока забвение не поглотит само солнце.
На поверхности здания купола, шпили и наклонные башни; комнаты, площади и спирали лестниц — и всё это показывает идеально выбранное расположение одной из громадных машин. Машин света и цвета. Но не просто света и цвета.
Седдик вошел в пещеру, задыхаясь от восторга.
Каждый день, каждый миг, если это было возможным, Седдик слушал слова Баделле. Слушал и смотрел, и все услышанное и увиденное прошло сквозь поверхность, меняясь и укладываясь, изгибаясь и сплетаясь, пока не достигло пещер памяти; и там всё переформировалось, точное и четкое, обреченное жить, сохраняя безопасное совершенство — столь долго, сколь Седдик сможет оставаться в живых.
Но город победил смертность и — понял Седдик — победил даже время. Солнце питает его память — жизнь, прежде обитавшую в комнатах и залах, на улицах и скверах с фонтанами. Хаотически расположенные грани стен украшены образами, смутными и призрачными — не Рутта и других детей, обитающих сейчас наверху, но обитателей давнего, давнего прошлого, навечно ушедших вниз. Они были высокими, с кожей цвета лишайника. Нижние челюсти показывали клыки, обрамлявшие тонкие губы. Мужчины и женщины носили длинные просторные одеяния, окрашенные темными, но полными жизни красками. На серых плетеных поясах не было оружия. Седдик не видел и доспехов. Это был город мира, и вода была повсюду. Текла по стенам, бурлила в окружающих фонтаны прудиках. Полные цветов сады делились мятежными ароматами с комнатами и длинными колоннадами.
Седдик проходил пещеру за пещерой, видя прошлое, но нигде не мог найти мгновений, предшествовавших гибели города — или, скорее, падению клыкастого народа с его богатой культурой. Захватчики? Дикари пустынь? Он видел лишь бесконечную череду дней совершенства и безмятежности.
Сцены просачивались в разум, словно отпечатываясь на хрустальном мозге; он начал различать детали, хотя еще не понимал целого. Он узнал название города. Увидел сходство статуй, осознав, что они изображают одних и тех же деятелей, что различия происходят лишь от вкусов и мастерства скульпторов. А приблизившись к центру города, к самому тайному сердцу, увидел иные создания. Двуногие рептилии появились в сценах. Казалось, они мирно сосуществуют с горожанами.
Именно о них рассказывала Баделле. Они нашли город. Но Седдик теперь узнал больше, чем смогла она. Они его нашли, да, но город не был пустым. Они нашли и тех, что обитали в нем, что звали его своим домом.
Это были Джагуты. Вернувшиеся к образу жизни в городах, от которого отказались очень давно. Их привлек скромный мужчина, полукровка. Их привлекла его великая машина воспоминаний, место, сделанное его руками. То, чего не было внутри него, было построено снаружи. Чтобы уловить то, чем он был.
Город звался Икариас.
Он покинул пещеру, прошел по узкому кривому, полному мутного света переходу. Оказался в потаенном сердце города.
Седдик закричал.
Перед ним в комнате более просторной, чем все остальные… Тьма. Разруха. Корни мертвы, свет сверху не питает их. Кристаллы пересечены трещинами.
Разбито. Сердце его разбито.

* * *

Брайдерал уселась, поджав ноги и обхватив себя руками, в углу комнатушки на четвертом уровне какой-то башни. Она ускользнула от охотников, оставшись наедине с горем и мучениями. Она завлекла сородичей к смерти. Нужно было убить Баделле гораздо раньше, едва заметив в ней силу.
Баделле разбила Инквизиторов. Забрала их слова и швырнула назад. Драгоценная кровь пролилась на усеянную осколками почву. По крайней мере двое умерли, еще двое получили опасные ранения. Если они и дышат, это не надолго. У них нет ни еды, ни воды, ни убежища, а солнце каждый день воспламеняет небо.
Баделле должна умереть. Брайдерал обобрала сад, еще не найденный детьми. Сила ее возвращается, живот впервые за месяцы полон. Однако чувство вины и одиночества отняло волю. Хуже того — сам город на нее давит. Какая бы сила тут не жила, она враждебна Форкрул Ассейлам. Презрение к правосудию — она почти ощущала, как это место гневается на нее.
Охотятся ли на нее? Она думала, что да. Если ее найдут, то убьют. Сорвут плоть с костей и пожрут, до отказа набив животы. Может, так и надо. Может, это своего рода справедливость, та, что признает возможность неудачи.
Но если она убьет Баделле… одному Рутту с ней не справиться. Седдик — лишь щеночек Баделле. Встав над хладным трупом Баделле, Брайдерал сможет приказать остальным покориться. «Сдайтесь, встаньте на колени… умрите. Не это ли вы искали? Чистейший покой».
Тут она замерла, затаив дыхание: снаружи послышались какие-то звуки. Встав на четвереньки, подобралась к окну, глядящему на развалины дворца. Посмотрела наружу.
Баделле. Несет хрустальный меч — не первым попавшийся кусок, нет. Меч от дворца. Он сверкает в реках девочки, он так ослепителен, что Брайдерал замотала головой от боли. Дворец разрушен — но нечто живо в нем.
Она ненавидит этот город.
«Теперь Баделле ведет охоту. Она вонзит осколок в мою грудь, он вдоволь напьется крови.
Нужно спрятаться».

* * *

Баделле повернулась на шорох, донесшийся из башни; мельком заметила лицо, тут же пропавшее в темноте окна. Значит, время? Так скоро?
Она могла бы высвободить силу голоса. Могла бы — она это знала — приказать Брайдерал идти сюда. Она сумела победить четверых взрослых Казниторов. Их дитя, одинокое и слабое, не сможет защититься.
Но она хотела, чтобы ее смерть была тихой. Ведь битва между двумя правыми силами завершилась. Мир, оказывающийся смертью, отвергнут. «Но ведь эту войну мы ведем с самого начала. Мы сражались и победили. Кончено.
Сможем ли мы поселиться здесь навечно? Хватит ли садов? И чем заняться? Мы выжили — достаточно ли этого для жизни? Как насчет мечтаний? Желаний? Что за общество можем мы породить?
Нет, этого мало. Мы не можем здесь оставаться».
Убив Брайдерал, она ничего не достигнет. «Нет. У меня есть ответ получше».
Она возвысила голос: — Дитя правосудия! Город не для тебя! Ты изгнана! Вернись к своему роду, если сможешь! ИДИ!
Из башни донесся слабый крик. Казниторы изгнали их из родных домов, отняли от семей. Как уместно теперь изгнать одного из Казниторов. «Мой дом, моя семья. Не ваши. Никогда не были вашими. Моя новая семья. Где они, там мой дом».
С Брайдерал покончено.
Баделле пошла к Рутту, к Хельд и Седдику. Есть что обсудить. Надо найти новую цель. Нечто превыше выживания. «Нечто заслуженное. Ибо мы научились выбирать свободу».
Она глянула на самодельный меч в руке. Он казался неестественно ярким, он словно собирал и выпивал свет. В сердцевине пляшет золотое пламя. Он прекрасен, да… но в нем есть еще что-то. Какая-то сила. Ужасная сила.
Она припомнила сказки, сказания об оружии, которому давали имена. Что же. Она назовет его Пламенем.

* * *

— Так вашу!.. — Скрипач отвернулся от трех озабоченных лиц, от шести испуганных глаз, от судорог нарастающей паники. Осмотрел почву. — Стойте здесь, — приказал он панцирникам. — Нет, не так. Курнос, отыщи Бутыла. Острячка, вместе с Поденкой усиленно охраняйте их палатку. Никого не пускать. Поняли?
Солдаты величаво закивали. Курнос неуклюже пустился исполнять приказ.
Со всех сторон сворачивался лагерь. Палатки падали, шесты выдирались из каменистой почвы. Солдаты кричали, жаловались и ругались между собой. В прохладном утреннем воздухе повисли пряные ароматы кухонь. Рядовые двух ближайших взводов неловко переглядывались, не находя ответов. Они спали. Ничего не слышали.
Взгляд Скрипача снова скользнул к палатке. Разрезана на полоски. Внутри — если такое слово теперь подходит — вспоротые матрацы. Но никакой крови. «Так вашу…! Гори оно огнем!» Он подавлял себя, чтобы не выругаться вслух. Скрипач принялся изучать землю, ища следы борьбы, следы от вытащенных наружу тел. Любые следы. Но ничто не привлекало глаз. Слишком испуган, чтобы сосредоточиться. Где же Бутыл, Худа ради?
Острячка подошла к нему полузвоном ранее. Он вылез из палатки и наткнулся на нее, стоящую с выражением ужаса на туповатом лице.
— Пропали, сержант.
— Что? Кто пропал?
— Палатка порезана, но тел нет…
— Острячка, о чем ты? Чья палатка? Кто пропал?
— Наш сержант с капралом. Пропали.
— Геслер? Буян?
— Палатка вся порезана.
Не порезана, заметил он, отправившись на стоянку Пятого взвода. Вспорота. Толстый брезент вспорот со всех сторон с каким-то фанатичным усердием. Геслера и Буяна нет, нет их оружия, доспехов. Причем пехота стоит со всех сторон, едва протиснуться можно между палатками, да еще путаница веревок и кольев… нет, бессмыслица какая-то.
Он оглянулся: Бутыл и Курнос подходили к Поденке, а та растопырила толстые руки, преградив им путь словно засов на крепостных воротах.
— Пусти их, Поденка — но больше никого не пускай. Пока что. Бутыл, сюда.
— Что я слышу? Геслер и Буян дезертировали?
Скрипач едва не ударил парня. Зашипел: — Никто не дезертировал, но слухи теперь поползут. Идиот.
— Прости, сержант — слишком раннее утро, черт подери, думать не могу.
— Лучше бы тебе проснуться, — буркнул Скрипач, указывая на палатку. — Поищи знаки в ней и вокруг. Кто-то должен был подойти к ней. Найдешь хоть каплю крови, скажи — только тихо, понял?
Облизывая губы, уставившись на порванную палатку, Бутыл кивнул. Прошел мимо сержанта.
Скрипач расстегнул и скинул шлем. Утер лоб. Сверкнул глазами на солдат соседних взводов. — Будите сержантов. Позаботьтесь, чтобы через ваш кордон никто сюда не проскочил!
Солдаты повскакивали. Скипач знал, что новость о его болезни пронесется по рядам. Он уже несколько дней трясется от лихорадки. Стоять рядом с Аномандером Рейком было, вспомнил он, не очень приятно… но сейчас намного хуже. Ему не нужна Колода Драконов, чтобы понять случившееся. К тому же в Колоде не найти карты Консорта Тьмы. По крайней мере, ему известной карты… хотя иногда силы обретают такую мощь, такую интенсивность, что могут стереть краски с какой-нибудь из младших карт и присвоить ее себе. Возможно, так и случилось — однако он не хотел выяснять. В любом случае его слабость напугала людей — чертовски несправедливо, но так оно случилось и ничего сделать нельзя. Он хотя бы встал на ноги — и уже видит во многих глазах нескрываемое облегчение.
«Чем старше становлюсь, тем чувствительнее талант — если это можно назвать талантом. Предпочтительнее слово „проклятие“.
А теперь Рейк взял и убил себя. Невероятно. Безумно. Драгнипур разбит. О да, Рейк и Худ позаботились, чтобы большая часть скованных чудовищ была уничтожена. Чудная сделка, да уж. Скованные души и свора жутких прихвостней Худа — все скормлены Хаосу. „И мертвый будет спать, и сон продлится вечно“. Аминь».
Он вцепился пальцами в бороду. «Их утащили. Прямо из середины треклятой армии. Геслер. Буян. Почему они? О, не глупи, Скрип. Их закалил Горн Тюрллана. Оба властители.
Подумаем об этом. Геслер — он может отвесить такую плюху, что даже бог зашатается. Буян разрубит мечом сразу троих, когда достаточно обезумеет. Но… ни капли крови…»
— Нашел каплю крови, сержант. — Бутыл вдруг оказался рядом. Он опустил голову и почти шептал.
— Всего одну?
— Ну, может, две слившиеся. Три? Густая и пахнет.
Скрипач скривился: — Пахнет?
— Не человеческая кровь.
— О, великолепно. Демон?
— Скорее… ризана.
— Ризана? Не время для шуток, Бутыл…
— Я не шучу. Слушай. Ни одного отпечатка, кроме оставленных солдатами — а мы знаем, не солдаты ведь вломились в палатку и похитили двух человек. Если только у них были когти длиной в меч, ведь палатку разрезали когтями. Лапищи должны были быть громадными. Еще страннее, сержант, что…
— Постой. Дай подумать. «Ризаны? Летают в ночи, едят насекомых, мелких мышей…» — Крылья. У них крылья, чтоб меня!
— Оно пришло с неба. Разумеется, это теперь очевидней крови на глазах. Вот почему нет следов. Прыгнуло прямиком на палатку…
— Кто-нибудь услышал бы. По крайней мере, когда Гес и Буян начали бы орать.
— Да, эта часть к головоломке не подходит.
— Продолжай. — Скрипач подошел к Курносу. — Еще одно путешествие. Найди капитана Фаредан Сорт и, может, еще кулака Кенеба. И Быстрого Бена — да, его найди первым и пришли сюда. И слушай, Курнос — ни слова насчет дезертирства. И так болтовни хватает. Геслер и Буян не сбежали. Их похитили.
Курнос покачал головой:
— Мы ничего не видели, не слышали, а я ведь легко просыпаюсь. До глупого легко.
— Полагаю, всё заглушило какое-то колдовство. А у демона были крылья. Подхватил их и унес в ночь. Давай, иди.
— Сейчас. Быстрый Бен, Сорт и потом Кенеб.
— Правильно. — Сержант повернулся и увидел, как Бутыл встает на четвереньки и поднимает край брезента. Присел рядом. — Что такое?
— Все воняет, сержант. Пощупайте ткань. Маслянистая.
— Это для водонепроницаемости…
— Не то. Эта гадость пахнет как подмышки ящерицы.
Скрипач уставился на Бутыла, гадая, когда этот дурак успел сунуть нос в подмышку ящерицы — и решил, что на некоторые вопросы лучше не искать ответа. — Энкар'ал? Возможно, но он должен был быть большим и старым. Самка? И он каким — то образом сумел обхватить им пальцами рты или шеи.
— Гес и Буян мертвы, — прошептал Бутыл.
— Тихо, я еще не додумал. Не могу припомнить энкар’ала, способного унести взрослого мужчину. Значит, Локви Вайвел? Драконья ручная собачка? Ни шанса. Самец энкар’ала весит больше вайвела. И они летают стаями — тучами, кажется, так это называется… если дюжина спустилась и быстро ворвалась… может быть. Но всё это хлопанье крыльев… нет, кто-то обязательно услышал бы шум. Итак, не вайвел и, наверное, не энкар’ал. Что остается?
Бутыл выкатил глаза: — Дракон?
— Драконы пахнут как подмышки ризан?
— От какого Худа мне знать? — возмутился Бутыл.
— Тише. Извини.
— Тоже не годится, — сказал чуть погодя Бутыл. — Разрезы на палатке — слишком маленькие для когтей или зубов дракона. И если бы дракон спустился, почему не схватить сразу всё? Палатку, людей, постели, всё вообще?
— Хорошая мысль. Значит, так и остается гигантская ризана?
— Я просто сказал, на что похож запах, сержант. Не имел в виду настоящую ризану, путь они здесь немного больше наших.
— Если бы не крылья, — пробурчал Скрипач, — можно было бы думать о К’чайн Че’малле.
— Они вымерли сто тысяч лет назад. Может, еще раньше. Даже те, с которыми Еж дрался под Черным Кораллом — они были неупокоенными, так что пахли, наверное, склепом, а не маслом.
Быстрый Бен протолкался сквозь собравшуюся толпу. — Курнос рассказал такое… черт, они с котом дрались или что?
— Похищены, — сказал Скрипач. — Кем-то с крыльями. Таким большим, что схватило обоих и без единого звука, Быстрый. Пахнет магией…
— То есть ящерицей, — вмешался Бутыл. — Поглядите на это, Верховный Маг.
Быстрый Бен протянул руку; Бутыл передал ему кусок ткани. — Ящерицы, Бутыл?
— Чуете масло?
— К’чайн Че’малле.
— У них нет крыльев, — возразил Скрипач.
Но Быстрый Бен щурился на небо. Он сказал чуть слышно: — У некоторых есть.
— Но никто о такой твари не слыхивал!
— Масло подобно дыханию дракона, Скрип. Только не такое ядовитое. Он спустился, обрызгал палатку и ушел вверх. Субстанция просочилась внутрь. Ты мог бы ухватить их головы и стукнуть друг о дружку, и ни один не проснулся бы. Тогда он вернулся, разрезал ткань, чтобы не срывать палатку, и взял обоих.
— Вы не можете знать… — начал Бутыл, но тут же замолчал, глядя на Скрипача.
«Быстрый Бен. Ты, змееглазый юркий всезнайка, ублюдок из какой-то семиградской помойной дыры. Никогда тебе не доверял, даже когда приходилось. Ты такое знаешь, а почему я…»
Бутыл взорвался: — Быстрый! Струнки, которые вы привязали — они ведь не оборваны? Тогда они еще живы, да? Вы привязали к ним струнки, не так ли?
— Ты полегче, — лениво моргнул Быстрый Бен. — Слишком их много. Трудно было сосредоточиться, и я их обрезал. Что мне до Геса и Буяна?
— Врешь!
— Иди назад к взводу, Бутыл, — приказал Скрипач. — Помоги Тарру в подготовке к маршу.
— Сержант!
— Вон отсюда, солдат.
Бутыл колебался. Потом, предостерегающе помотав Быстрому Бену пальцем, ушел.
— Струны все еще гудят, Быстрый?
— Слушай, Скрип. Я их обрезал, как и сказал…
— Даже не пытайся.
— Да, ну ты же не Вискиджек, верно? Не обязан отвечать. Я Верховный Маг, и это означает, что…
— Что мне придется обращаться напрямую к Адъюнкту? Или изволишь повернуться к нам передом, флюгер эдакий? Сколько ты сможешь удерживаться не пукая, Быстрый?
— Ладно. Они живы. Только это и знаю.
— Недалеко?
— Нет. Ассасин Ши’гел может пролететь за ночь двести лиг.
«Кто? Да ладно». — Почему их двоих?
— Без поня…
— Слышал, Адъюнкт последнее время хуже проклятого дракона.
— Отлично. Воображаю, что они кому-то нужны.
— Шигрелу, ассасину К’чайн Че’малле, нужны Геслер и Буян?
— Ши’гелу. Но не нужно глупить. Не так все просто. Его послали их найти.
— Кто?
Быстрый Бен облизнул губы, отвел глаза. — Очевидно, Матрона.
— Матрона? Матрона К’чайн Че’малле? Настоящая живая дышащая Матрона К’чайн Че’малле?
— Потише, ты! Люди смотрят! Мы могли бы…
Шлем Скрипача ударил Верховного Мага в висок. При виде падающего грудой колдуна Скрипач испытал самое блаженное переживание всей жизни.
Он отошел, засверкал глазами: — Верховному Магу Быстрому Бену необходимо пообщаться с богами! Ну, вы все, быстрее собирайтесь — мы выходим через ползвона! Давайте!
Скрипач поджидал капитана Сорт и кулака Кенеба. Высказанные им угрозы насчет Адъюнкта теперь запустили клыки в собственный его загривок. Нужно поговорить с ней. Когда Быстрый Бен очнется, оказавшись загнанным в угол без возможности ускользнуть. Ему самому (тут он поглядел на бесчувственного ублюдка) вполне достаточно. «Никогда он мне не нравился. Я нуждался в нем, молился на него, даже любил. Нравится? Ни шанса. Козлорез, куклодел, душеглот. Наверное, еще Солтейкен или Д’айверс, если я могу судить.
Вискиджек, слышал, с каким звуком он ударился о голову? Старый мой шлем? Мертвецы вокруг тебя заволновались? Вы вскочили, побежали к вратам? Смотрите на меня? Серж? Эй, вы, Сжигатели! Как вам?»

* * *

Кулак Кенеб уехал из лагеря на самом рассвете, миновав красноглазых дозорных, и скакал на восток, пока солнце не разбило надвое горизонт. Натянул удила на небольшом взгорке, ссутулился в седле. Над конем поднимался пар, по неровной земле ползла туманная дымка. Воздух медленно прогревался.
Перед ним простерлись Пустоши. Справа и чуть сзади смутно виднелись Сафийские горы, изрезавшие южный небосклон. Кенеб устал, но мучился от бессонницы. Именно он управлял Охотниками за Костями с самого ухода из Летера. Кулак Блистиг делал все возможное, чтобы избежать ответственности. Он пристрастился вечерами бродить среди солдат, рассказывая были о Собачьей Упряжке и падении под Ареном, как будто все уже не знали его историй наизусть. Пил вместе с ними и преувеличенно громко хохотал, изображая своего парня, забывшего о рангах. В результате солдаты смотрели на него с подозрением и презрением. У них друзей достаточно. Им не нужен кулак, раздающий у костра куски ветчины или посылающий по кругу кувшин. Подобные ночи должны быть редкими событиями — может, перед решительной битвой — но и тогда никто не должен забывать о положении офицера. Блистиг желает стать одним из них. Но он Кулак по рангу, а это означает отстраненность от рядовых. Он должен за ними следить, да — но прежде всего должен быть готовым отдать приказ, который исполнят без колебаний. От него ожидают руководства, черт подери!
На утренних совещаниях Блистиг сидит насупленный, унылый, усталый. С трудом шевелит языком. Ничего не предлагает, а чужие идеи выслушивает то ли с неверием, то ли с прямым презрением.
«Нам нужно нечто большее. Мне нужно нечто большее».
Адъюнкт вправе ожидать, что на марше армией будут управлять кулаки. У нее есть и другие темы для размышлений, какими бы они ни были (лично Кенеб даже близко не догадывается, о чем она думает. Никто не догадывается, даже Лостара Ииль).
У него есть двое подкулаков, командующих регулярными войсками — пехотой, застрельщиками, разведчиками, лучниками — и Кенеб обнаружил, что стал слишком связанным проблемами организации их сил. Разумеется, у них достаточно трудностей. Но ведь это офицеры — ветераны, прошедшие много военных компаний, и Кенеб всецело полагается на их опыт (хотя временами и чувствует себя как юный капитан под опекой подрезанного крыла старого сержанта). Вряд ли Утка и Клянт говорят за его спиной много хорошего.
«Да, вот вам правда. Я хороший капитан. Но сейчас я далеко вышел за пределы компетентности, и все это видят».
Пустоши выглядят недоступными. Гораздо менее подходящими для жизни, чем худшие земли Семиградья — между Ареном и Рараку или к северо-западу от стен И’Гатана. Он составил короткий список ведунов и ведьм, чья магия позволяет отыскать съедобные растения, мелких животных, насекомых и так далее даже в самых скудных землях. И воду. Чтобы растянуть запасы, им придется хорошенько потрудиться над добавкой к солдатскому рациону.
Но жалобы уже слышны. «Эти Пустоши, Кулак, правильно названы. Даже земля под ногами досуха высосана. Находить пищу всё труднее».
«Делайте что можете. О большем не прошу».
Более бесполезного ответа нельзя ждать от офицера; что самое мерзкое, так воспоминание о таких же ответах, которые он слышал от командиров все годы службы. В конце концов он понял, какую беспомощность они зачастую испытывали, вынужденные иметь дело с неразрешимыми проблемами, не поддающимися контролю силами. Говори что можешь, но старайся при этом выглядеть уверенным и ободрять окружающих. Никто не покупается, все всё знают… Да, он начал понимать бремя командования. Так часто говорят бездумно и даже с презрением. «Но что вы можете знать о бремени? Кончайте скулеж, сэр, пока я не провел ножом то вашему тощему горлу.
Что может знать Блистиг о Вихре? Он суетился за стенами Арена, командовал скучающим гарнизоном. Но я был в самом центре. Полумертвым от ран меня нашел Калам Мекхар. Минала, сестра, где ты теперь? Не напрасно ты от него отвернулась?» Кенеб покачал головой. Мысли его разбредались, усталость брала свое. «Что так угнетает меня? Да, вспомнил. Армия.
Без ненависти как армия может действовать? Не сомневаюсь, нужно и другое: уважение, долг, скользкие идеи „чести“ и „мужества“, а превыше всего — товарищество солдат, взаимная ответственность. Но разве ненависть не важна? Бесполезные офицеры, неразумные приказы, всеобщее убеждение, что в высшем командовании собрались одни некомпетентные идиоты. Но это и означает, что мы едины — мы все пойманы в ловушку раздувшейся „семьи“, где все правила поведения то и дело нарушаются. Наша семья привыкла отвечать насилием на всё. Удивляться ли, что мы так сконфужены?»
Услышав стук копыт, он обернулся и увидел летящего к нему солдата.
«Что там еще?»
Хотя знать ему не больно-то хочется. Еще дезертирства — настоящие или притворные — и он услышит хруст ломающегося спинного хребта. Звук, которого он боится больше всего — ведь он будет означать полнейшую его неудачу. Адъюнкт дала всего одно задание, он оказался неадекватным, в результате чего вся армия Охотников разваливается.
Блистига нужно отодвинуть. Он знает множество офицеров, достаточно твердых для роли кулака. Фаредан Сорт, Ребенд, Рутан Гудд, Добряк. «Добряк, вот это идея. Самый старший. Вселяет в солдат изрядный ужас. Блистательно упрям. Да, Добряк. Пора довести до сведения Адъюнкта…»
Гонец осадил коня: — Кулак, Адъюнкт требует вашего присутствия в лагере Пятого взвода Девятой роты Восьмого Легиона. Несчастный случай.
— Что за случай?
— Не знаю, сэр. Капитан Ииль не сказала.
Кенеб глянул на восходящее солнце и на то, что оно озаряет. «Пустоши. Даже название заставляет кишки переворачиваться». — Так едем, Пучень. А по дороге повеселим друг друга новыми рассказами о старшем сержанте Прыще.
Улыбка разрезала надвое круглое, покрытое шрамами и оспинами лицо солдата. — Да, сэр. У меня их много.
Они послали лошадей в галоп.

* * *

Передав приказы Скрипача, Бутыл вернулся в расположение Пятого взвода. Вокруг лагеря стоял кордон, и ему пришлось воспользоваться именем сержанта, чтобы пробраться внутрь. У костра сидели три необычайно задумчивых панцирника. Скрипач стоял у неподвижно простертого тела Быстрого Бена. Бутыл в тревоге побежал к ним.
— Что случилось? Он пытался искать?..
— Ты снова здесь? Я тебя отослал, солдат…
— Плохая идея, сержант. Не нужно было позволять Бену делать хоть что…
— Почему?
Бутыл указал на землю: — Вот почему. Он еще жив? Лучше бы так.
— Да. Что там насчет избегания магии, Бутыл?
— Мелкие фокусы сойдут. Еда, вода и так далее. Но я даже не думаю о чем-то большем. Во-первых, Пустоши будто посыпаны отатараловой пылью. Колдовать здесь — что зубы себе рвать. Почти во всех местах. Но есть места, в которых всё… гм… совсем наоборот.
— Погоди, солдат. Говоришь, в иных местах магия течет легко? Почему раньше не рассказывал? Наши ведуны и ведьмы уже чуть живы…
— Нет, не так, сержант. Не места, а обитатели. Или, скорее, явления. Властители, сочащиеся мощью. — Бутыл махнул рукой в сторону востока. — Вон там, просто… ну, не знаю. Прохаживаются там. Истекают, гм… энергиями. Да, мы могли бы питаться, сержант, но для этого нужно подойти ближе, а это плохая идея.
Быстрый Бен застонал.
Бутыл нахмурился, глядя на Верховного Мага: — Это что там, на голове — шишка?
— Как близко до ближайшего «явления», Бутыл?
— Я чую одного. Т’лан Имасса.
— Вот как. — Слово упало холодно, безжизненно.
— Еще далеко, — торопливо добавил Бутыл. — В двадцати лигах вокруг нас нет никого. Насколько я знаю. Иные властители хорошо умеют скрываться…
— Ты летал туда, Бутыл? Как часто?
— Ни разу. Там страшно. В темноте то есть. — Бутыл уже начал сожалеть, что вернулся. «Что со мной такое? Сую нос в каждую чертову дыру, и если оттуда слишком дурно пахнет, что делаю? Нахожу другую дыру и сую нос туда. А они все воняют… но, можете ли вообразить, у меня такая привычка. И я от нее не избавлюсь никогда. Боги, Бутыл, послушал бы ты себя…»
Быстрый Бен сел, схватился за голову. — Что? — спросил он. — Что?
— Падение, Верховный Маг, — сказал Скрипач.
— Падение?
— Да-а, думаю, вас поразила некая мысль.
Быстрый Бен сплюнул и осторожно потрогал висок. — Необычайная мысль, должно быть, — пробормотал он. — Так поразила, что ничего не помню.
— Бывает. Слушай, Бутыл. Буяна и Геса украл не Т’лан Имасс. Это сделал тот, К’чайн Че’малле.
— Погодите, — воскликнул Быстрый Бен. — Кто говорит о Т’лан Имассе?
— Я, — ответил Бутыл. — А об крылатом К’чайн Че’малле говорили вы.
Скрипач фыркнул: — Не сомневаюсь, Адъюнкт расскажет нам о клятых Форкрул Ассейлах. Кто остается? О, Джагуты…
— Несколько дней… — сказали Бутыл и Быстрый Бен хором и замолчали, переглядываясь.
Лицо Скрипача покраснело. — Вы, ублюдки, — зашипел он сквозь зубы. — Оба! За нами охотится Джагут?
— И не один, — пояснил Бутыл. — Я насчитал четырнадцать. Каждый — целый ходячий арсенал. Но не думаю, что они выслеживают нас, сержант… хотя, возможно, Верховный Маг знает больше.
Скрипач глубоко вцепился пальцами в бороду и казался готовым выдирать себе волосы клочьями. — Ты доложил обо всем Адъюнкту, Быстрый?
Верховный Маг скривился, отводя глаза: — Я сдался. Ее ничем не удивить, Скрип. Она как будто всё заранее знает.
— Бутыл, были намеки на К’чайн Че’малле?
— Если подумать, — признал Бутыл, — среди крылатых тварей — риназан, плащовок — царит необычное возбуждение. Чешуйчатые крысы скапливаются в кучи и бегут по безумным путям, словно пытаются за кем-то следовать. О да, я уловил запахи в ветре, но думал, это драконий. Не знаю, как пахнут К’чайн Че’малле.
Быстрый Бен бросил Бутылу обрывок брезента. — Вот, нюхай.
Тряпка упала к ногам Бутыла. — Правильно, — сказал он, глядя на нее, — маслянистые ящерицы.
— Драконий, — произнес Скрипач. — Об этих забыл. Мы его знаем, Быстрый?
— Меня спрашиваешь? Нюхач у нас Бутыл.
— Тебя спрашиваю. Ну?
Колдун уклончиво ответил: — Да, пустили мы одному кровь в Летерасе.
— Муху от дерьма так просто не отгонишь, — буркнул Бутыл, смело выдержав грозные взоры собеседников. — Смотри. Пустоши бесплодны, но не пусты, сержант. Готов биться об заклад: Верховный Маг знает, почему там такая толпа. На деле, — добавил он, — думаю, ты тоже знаешь. Та свинья, которую ты всем подложил на чтении… и то, что тебя сразило через несколько дней… кто-то появился и ты, наверное, даже знаешь кто…
— Бутыл, — оборвал его Скрипач, — многое ли ты на самом деле хочешь узнать? Не я ли говорил тебе: держи голову пониже? Но вот ты здесь, и сюда идут Адъюнкт с Ииль. Я отсылал тебя во взвод не без причины. Надо было слушаться. Теперь слишком поздно.

* * *

Кенеб отослал Пучня заканчивать свертывание шатра и въехал в расположение Девятой роты. Солдаты замолкали и смотрели на проезжающего командира. Обычных шуточек слышно не было, и Кенеб догадался: слухи о «несчастном случае» с Геслером просочились в ряды. Что бы там ни случилось, выглядело это плохо.
«Было бы приятно получить хорошую весть. Разнообразия ради. Верховный Маг открыл садок, ведущий прямиком туда, куда желательно Адъюнкту. Милый садок, поля качающихся цветов, олени резвятся и сами падают замертво к ногам, едва мы проголодаемся. Вода? Нет, там винные реки. По ночам земля становится мягче подушки. Чудесно! О, и когда мы там покажемся, враг поглядит и побросает оружие. Пошлет за фургонами, нагруженными в королевских сокровищницах. А женщины! Как…»
— Кенеб!
Он повернул голову, увидев выезжающего из боковой улочки Блистига. Офицер пристроился рядом.
— Утро обернулось Худовой дыркой, Кенеб. Что еще слышно?
— О чем? Меня вызвали в Девятую, Пятый взвод. Больше ничего не знаю.
— Геслер и Буян дезертировали. — В глазах Блистига что-то блеснуло.
— Смехотворно.
— Слово разошлось, уже вся армия знает. Она ее теряет, Кенеб, и если меня спросишь — как раз пора. Мы не выдержим похода через эти Пустоши. Надо распустить армию. В Летерасе мне понравилось — а тебе?
— Геслер и Буян не дезертировали, Блистиг.
— Ты сказал, что ничего не знаешь…
— Зато знаю эту парочку. Крепки как горы.
— Они сбежали, Кенеб. Очень просто…
— Вас звали на совещание?
— Официально — нет. Но, кажется, дело касается всей армии.
— Оно касается одного из взводов роты моего подчинения, Блистиг. Сделайте одолжение, скачите назад быстрее черта и наведите порядок в вашем легионе. Если будут приказы, помощники Адъюнкта вам передадут. Пожелай она вас видеть — вызвала бы.
Лицо кулака омрачилось: — Ты стал настоящим говнюком, Кенеб. В Летерасе не поселяйся, для нас двоих одного города мало.
— Езжай прочь, Блистиг.
— Когда нас распустят, берегись.
— Если этот день настанет, тебе не выйти из шатра. Порвут на куски.
— Говори что хочешь. Я составлю рапорт. А когда приду за тобой, мои будут ступать по пятам.
Кенеб поднял брови: — Рапорт? Шутишь, Блистиг? Ты одна ходячая шутка. Убирайся с глаз моих…
— И не надейся. Я иду к Адъюнкту поговорить.
— И о чем?
— Мое дело.
Они подъехали к ограждению. Солдаты расступились.
В круге ждало чреватое неприятностями общество. Кенеб увидел Тавору, Ииль и Быстрого Бена, Скрипача и Бутыла. Взор упал на разорванную палатку. Выглядело всё невесело. Он спешился. Солдат Восемнадцатого взвода подошел и принял поводья. — Спасибо, капрал Ребро. — Кенеб помедлил. — Думаете, нам еще нужен кордон?
— Только внутреннее кольцо стоит на страже. Остальные глазеют.
— Позовите вашего сержанта.
— Слушаюсь, сэр.
Ухмылявшийся Блистиг прошел мимо, направляясь к Адъюнкту.
Сержант Восемнадцатого оказался около Кенеба. — Кулак. Плохие тут новости.
— Так я слышал, Впалый Глаз. Ну-ка, найдите всех сержантов, которым подчиняются эти солдаты. Хочу, чтобы их здесь не было. Хочу, чтобы они подготовились к дневному переходу. Скажите, если я отсчитаю сто ударов сердца и увижу толпу на прежнем месте — лучше бы им оказаться под пяткой Худа. Понятно, сержант?
Уроженец Генабариса моргнул: — Да, Кулак. — Отдав честь, он ворвался в толпу, сразу же начав выкрикивать приказы.
Капрал Ребро ухмыльнулся: — Остальные не понадобятся, сэр. Кулак, никогда не видел я сержанта злобнее.
— К делу, капрал.
— Да, Кулак.
Кенеб подошел к пестрому сборищу — о, все эти слишком хорошо знакомые лица, унылые мины… глаза Адъюнкта пусты, рот поджат, она слушает речи Блистига. Не успел Кенеб услышать разговор, как Тавора подняла руку в перчатке, прерывая Блистига.
— Кулак Блистиг, — сказала она, — разве время для просьбы об увеличении порций рома?
— Адъюнкт, Восьмой легион, похоже, готов сломаться. Я просто желаю обеспечить свой…
— Достаточно, Блистиг. Немедленно возвращайтесь к легиону.
— Хорошо, Адъюнкт. Но… кто бы мог подумать, что дезертируют даже эти двое. — Он отдал честь — и был вынужден так и стоять с поднятой рукой, ибо Тавора не реагировала. Глаза ее были по-прежнему пусты и безжизненны. Когда пауза стала слишком уж неудобной, она ответила, превращая салют в какой-то пренебрежительный жест, словно отрясала соринку с плаща.
Побледневший Блистиг резко развернулся и отошел к лошади — чтобы обнаружить, что животное ушло прочь, ведь никто не позаботился держать его под уздцы.
Кенеб хмыкнул, глядя на его растерянность: — Вот это рапорт.
— Не мой легион, — бросил тот. — А тебе нужно потолковать с солдатами о правилах приличия.
— Малазанская армия прежде всего требует приличий, но ожидает уважения. Потеряйте уважение — и приличия тоже куда-то пропадут.
— Помни, я за тобой слежу.
— Лучше поймайте лошадь, Блистиг.
Адъюнкт поманила Кенеба. — Кулак. Кажется, охрана нашего лагеря оказалась прорвана.
— Они точно пропали, Адъюнкт?
Женщина кивнула.
— Не могу представить, как кто-то проник в лагерь так глубоко. Или это были свои — но тогда где трупы? Не понимаю, Адъюнкт.
— Верховный Маг утверждает, что нападавший был ассасином Ши’гел из К’чайн Че’малле.
— Кем?
— Иногда, — вмешался Быстрый Бен, — они отращивают крылья. Они личные убийцы Матроны, Кулак. И один упал с неба и украл обоих.
— Ради чего? Чтобы съесть? Почему никто не издал и звука?
— Они были избраны. Нет, не имею понятия почему.
Кенеб пытался хоть что-то понять. Поглядел на Скрипача. Сержант выглядел жалко. Ну, ничего нового… — Геслер и Буян, — проговорил он, — были совсем не обычными морпехами.
— Не ближе к Властителям, — сказал Быстрый Бен, — чем любой в армии.
— Тогда крылатый ассасин придет за другими? — спросил Кенеб, обращаясь сразу ко всем стоявшим перед ним.
Скрипач хмыкнул. — Проклятие, первый разумный вопрос. Вы правы. Почему ограничиваться ими?
— Проблема в том, — сказал Быстрый Бен, — что мы не имеем понятия, зачем Че’малле Геслер и Буян.
— И не знаем как узнать, — добавил Бутыл.
— Понимаю. Ну, как нам защититься от грядущих нападений? Верховный Маг?
— Поглядим, что мне удастся придумать, Кулак.
— Один в каждом взводе будет дежурить с арбалетом всю ночь, — сказал Кенеб. — Может, это бесполезно, но хотя бы что-то для начала. Адъюнкт, если солдаты будут думать, что каждый может пропасть в любой момент и против этого нет защиты… начнется мятеж.
— Верно, Кулак. Я прослежу, чтобы все получили такой приказ. — Тавора повернулась. — Капитан Ииль, скачите к летерийцам и сообщите о наших потерях. Ничего не утаивайте от командора Брюса Беддикта. Доложите и о наших догадках.
Когда Лостара уже разворачивалась, Быстрый Бен сказал: — Капитан, позаботьтесь, чтобы присутствовала Атри-Цеда Араникт.
Она кивнула и ушла.
Адъюнкт подошла к Кенебу ближе. — Кулак. Нам нанесена рана. Она может оказаться глубже и опаснее, чем мы способны вообразить. Будьте уверены, я приложу все старания к поиску Геслера и Буяна, но понимайте также, что поход должен продолжаться. Нужно удержать армию от распада.
— Да, Адъюнкт. Но у нас есть другая проблема. Она, прямо скажем, недавно здесь побывала.
Ее взор был твердым. — Я понимаю, Кулак. Я знаю также, что вследствие этого на вас упало дополнительное бремя. Вопрос будет решен очень скоро. А пока что нужно позаботиться, чтобы утихли слухи о дезертирстве Геслера и Буяна. Правда настолько неприятна, что никто не подумает, будто мы лжем. Созовите ваших офицеров, Кулак. — Она поглядела на мага. — Сделайте что можете для нашей защиты.
— Сделаю, Адъюнкт.
— И найдите их, Быстрый Бен. Мы не можем потерять других опытных солдат.
«Не нужно и говорить, что тогда армия порвет цепи при первом опасном мгновении. Даже сейчас порыв холодного ветра способен нас повалить.
Геслер и Буян, вы проклятые идиоты. Наверное, кости кидали в своей прокисшей палатке — вы же непутевые, как двое братьев. А теперь вас нет, и в моей роте морской пехоты образовалась огромная дыра. Не могу и надеяться, что она заполнится».
Адъюнкт и Верховный Маг удалились. Скрипач с Бутылом подошли поближе к Кенебу.
— Огонь, сэр.
Кенеб нахмурился на Скрипача: — Простите?
— Это огонь. Через который они прошли. Хорошенько подумав, я засомневался, что крылатый ящер сюда вернется. Утверждать не стану… но есть такое чувство, что мы его больше не увидим. Их — тоже.
— Вы сказали Адъюнкту?
— Всего лишь чувство, сэр. Этой ночью пошлю Бутыла. Поглядим, что он найдет.
Казалось, Бутыл оцепенел от подобной перспективы.
— Сообщите, что он откроет, сержант. Немедленно — не ждите утра. Все равно мне не уснуть.
— Знаю такое чувство, сэр. Как только, так сразу.
— Хорошо. Идите же. Я прикажу распределить людей Геслера… кстати, почему бы не взять одного и вам? Выбирайте, Скрип.
— Подойдет Курнос. У него за толстой костью спрятан ум.
— Уверены?
— Я послал его вызвать нескольких человек в определенной последовательности. И повторять дважды не пришлось, сэр.
— Но он из тяжелых?
— Да, но иногда тяжелые пехотинцы не так плохи, как выглядят.
— Я над этим подумаю, Скрипач. Ладно, берите его. Свободны.

* * *

Вестовой Хенар Вигальф шел по широкому проходу между аккуратными рядами палаток летерийцев. Хотя он был кавалеристом, земля содрогалась при каждом его шаге; вряд ли возникли бы споры, кто самый высокий и широкоплечий солдат в войске Брюса. Шествуя к штабу, он привлекал заинтересованные взгляды. Он ведь не на своем громадном коне, не скачет буйным галопом, заставляя людей разбегаться; один вид пешего Вигальфа вызывает потрясение, не говоря уже о том, что он направился в сердце лагеря. Вигальф всегда ненавидел толпы. Вероятно, вообще ненавидел людей. А может, и весь мир.
В двух шагах за ним тащился корнет-улан Оденид, приписанный к отряду командующего как почтарь. Уже давно единственной задачей его стало отыскивать различных солдат и волочить к Брюсу Беддикту. Командующий вел с ними долгие, напряженные беседы. Были вовлечены все подразделения армии. Оденид слышал, что чаще всего Брюс расспрашивает о Пустошах, собирая слухи, старые сказки и смутные легенды. Сильнее всего удивляла невероятная память Брюса Беддикта на имена и лица. В конце дня он призывал писца и диктовал полный список обслуги и солдат, с которыми говорил. Называл возраст, место рождения, подробности послужного списка и даже семейной истории, о которой расспрашивал, добавлял всё, что солдат знал (или считал, что знал) насчет Пустошей.
Братья Беддикт, думал Оденид, совсем не люди. Похоже, обоих боги коснулись.
Не вернулся ли Брюс из мертвых? Не он ли единственный, кроме того Тартенала, победил Императора Тысячи Смертей?
Хенара Вигальфа вызвали для беседы, но не только, подозревал Оденид. Утром в лагерь прискакала офицер Охотников за Костями. Что-то стряслось. Одениду по рангу не полагалось прохлаждаться внутри командного шатра, а круг приближенных командующего не отличался разговорчивостью. Но, какая бы там ни была новость, она отложила поход на половину дня. Малазанка еще внутри, тайно беседует с Брюсом и Цедой — или так было, когда он призвал почтаря и приказал привести Хенара Вигальфа. «Или мне кажется, что его зовут именно так. Высокий, с предками из Синей Розы. В обозе ведут десять породистых лошадей, способных его нести — припоминаю, это семья заводчиков. Еще он спит на правом боку и мочится, стоя на одной ноге. Да-да, именно его».
Последние слова заставили Оденида улыбнуться. «Богами тронутый. Брюс ведь даже еще ни разу не встречался с Хенаром».

* * *

Хенару пришлось присесть, что никогда не улучшало его настроения. Есть причины жить под открытым небом, важные причины; даже хлипкие брезентовые или шелковые стенки шатров давят на него. Ему пришлось успокаивать дыхание, подавляя нарастающую панику.
Двое адъютантов провели его через внутренние комнаты. Хенар старался не замечать их. Стены сами по себе неприятны, но собравшиеся внутри и так тесных закутков люди — еще хуже. И Хенар заперт среди них. Они крадут его воздух. Так пусть будут благодарны, что он еще не сломал им шеи.
Вот вам проблема армий. Слишком много народа. Даже относительно открытый лагерь с окопами, угловыми бастионами и широко расставленными рядами палаток наводит на него дикое отчаяние. Когда его посылают в такие лагеря, он скачет как безумный, чтобы пронестись по территории, вручить послание и как можно скорее покинуть проклятое место.
Командор Брюс сидел в складном кресле, Атри-Цеда Араникт стояла слева от него. В другом кресле малазанская женщина-офицер скрестила ноги, явив взору сильное, мускулистое бедро — его глаза пробежались по изящной округлости, и дыхание сразу стало ровнее. Еще миг — и он посмотрел ей в лицо.
Брюс ждал, когда внимание здоровяка вернется к его персоне. Этого не происходило. Хенар Вигальф пялился на Лостару Ииль, словно никогда раньше не видывал женщин… хотя можно сказать в его оправдание, что это была прекрасная женщина. Но даже… Брюс прокашлялся. — Вестовой Хенар Вигальф, благодарю что пришли.
Глаза мужчины устремились на Брюса — и тут же ускользнули. — Как приказано, господин.
— Если вы уделите внимание… Хорошо. Вы были приписаны к гарнизону Дрены во время овлийской компании. Верно?
— Да, господин.
— Вы были связным для уланов Синей Розы, роты, в которой некогда служили.
— Да господин.
Брюс наморщил лоб: — Нет, так не пойдет. Вестовой, могу я представить вас капитану Лостаре Ииль, помощнице Адъюнкта Таворы из Охотников за Костями? Капитан, это вестовой Хенар Вигальф.
Хенар, обученный придворному этикету Синей Розы, встал на колено и склонил голову. — Капитан, я польщен.
Ииль взглянула на Брюса, высоко поднимая брови.
Тот покачал головой, ибо и сам был озадачен. По его сведениям, капитан не относилась к знатному роду и уж конечно не несла королевской крови.
Она мешкала, явно чувствуя себя неудобно. — Прошу подняться, Хенар. В следующий раз хватит и обычного салюта.
Он выпрямился. — Как прикажете, госпожа.
— Теперь, — произнес Брюс, — можем мы продолжить?
Хенар с видимым усилием оторвал взор от Лостары и кивнул: — Разумеется, господин.
— Во время последней компании овл — изменник по кличке Красная Маска проник в Дрену. Пролилась кровь, во время преследования солдаты гарнизона попали в засаду. Пока все верно?
— Да, господин.
— Были рапорты о двух демонических тварях, служивших Красной Маске как телохранители.
— Да, господин. Ящеры на двух ногах, бегающие быстро как лошади, господин. Их видели, о них докладывали и во время самой кампании. Атри-Преда включила отчет о них в донесения, пришедшие после первой большой битвы. Но новых донесений не последовало.
— Вам случалось знать солдата по имени Гордый?
— Нет, господин.
— Овл по рождению, но воспитанный семьей в Дрене. Он попал к ним достаточно подросшим, чтобы помнить множество овлийских легенд, описывавших древнюю войну с армией подобных существ. Овлы не победили, но война окончилась уходом демонов на восток, в Пустоши. Прежде враги, ныне союзники? Такое возможно. Мы знаем, что случилось с Красной Маской? Он еще жив?
— Господин, считается, что он мертв, ведь овлов больше нет.
— Но прямых доказательств нет.
— Да, господин.
— Спасибо, Хенар Вигальф. Можете идти.
Вестовой отсалютовал, снова глядя на Лостару Ииль, и ушел.
Малазанка выдохнула: — И что?
— Прошу принять мои извинения. В моей армии женщин несколько меньше, нежели в вашей. Это не политика, просто летерийские женщины более склонны выбирать иные профессии. Возможно, Хенар не…
— Понимаю, Командор. Простите, что прервала вас. Нужно сказать, он человек впечатляющий, так что не извиняйтесь. — Она расправила ноги, встала. — В любом случае, сэр, упомянутые ящеры вполне подходят под описание К’чайн Че’малле. Это были живые экземпляры, не выходцы из мертвых?
— Никаких свидетельств обратного не существует. В первой битве они получали раны.
Лостара кивнула: — Тогда Быстрый Бен, похоже, был прав.
— Прав. — Брюс распрямил спину, поглядел на высокую женщину. — Был некогда бог… я знаю его имя, но оно сейчас не важно. Что важно, так это где он обитал — в месте, которое мы ныне зовем Пустошами. Он там жил и там умер. Жизнь его была похищена силой, магией, исходившей от К’чайн Че’малле… кстати, я никогда не слышал о такой цивилизации, но в памяти бога есть их имя и разрозненные… образы. — Он покачал головой и не сразу продолжил: — Возможно, эта сила… — он бросил взгляд на Араникт, — является одним из садков, принесенных вами, малазанами. Или был произведен некий ритуал. Его название — Аграст Корвалайн. Он украл жизненную силу из самой земли, капитан. Фактически он и создал Пустоши, убив богов и духов земли, а также их поклонников.
— Интересно. Адъюнкт должна об этом услышать.
— Да, мы должны делиться знаниями. Прошу, капитан, поезжайте к Адъюнкту и передайте, что вскоре мы нанесем ей визит.
— Немедленно, Командор. Скоро ли?
— Давайте совместим его с обедом.
— Тогда мне лучше поспешить, сэр. — Она отдала честь.
Брюс улыбнулся: — Не нужно формальностей, капитан. Да, когда будете уходить, попросите одного из моих помощников зайти.
— Обязательно. До встречи пополудни, Командор.
Когда она покинула помещение, Брюс указал на опустевшее кресло. — Садитесь, Атри-Цеда. Вы как-то побледнели.
Она нерешительно повиновалась. Брюс следил, как она нервно усаживается на самый край. Что же, начало положено.
Полог зашелестел, в комнату вошел капрал Гинест и встал, выражая готовность служить.
— Капрал, прикрепите Хенара Вигальфа к моей команде. Он должен будет сопровождать меня в числе свиты, когда мы отправимся на обед в малазанский лагерь. Подыщите подходящий плащ, сообщите ему, что отныне он корнет-улан.
— Э… простите, Командор, но разве Вигальф не из Синей Розы?
— Оттуда. И что?
— Ну, военные уложения говорят, что солдат родом из Синей Розы недостоин любого командного ранга в регулярных силах Летера, господин. Только среди уланов Синей Розы такой солдат может дослужиться до лейтенанта, но не большего ранга. Так записано в условиях капитуляции после завоевания Розы, господин.
— В том самом соглашении, что затребовало от Синей Розы лошадей и стремена, не говоря уже о создании уланской кавалерии?
— Да господин.
— И они прислали плохие стремена, не так ли?
— Подлый трюк, господин, вот что это такое. Я удивляюсь, почему Король не настоял на подобающей репарации.
— Можете сколько угодно удивляться, Гинест, вот только не таким осуждающим тоном. Что касается стремян, лично я рукоплещу хитрости Синей Розы. Месть вполне заслуженная. А насчет потолка повышения в летерийской армии скажу вот что: отныне каждый и всякий солдат армии Летера, невзирая на происхождение, имеет равные возможности повышения в ранге на основании заслуг и образцового служения государству. Пригласите писца, пусть немедленно это зафиксирует. Вы же, Гинест, должны спешить, ведь вам предстоит поймать Хенара вовремя, чтобы он вернулся на коне, полностью готовым сопровождать меня. Понятно?
— Господин, высокородным офицерам не понравится…
— Я узнал, что малазанская императрица устроила кампанию, избавившую ее армии от чинуш, купивших должности и привилегии. Знаете ли, капрал, как она этого достигла? Арестовала офицеров и либо казнила, либо сослала на рудники пожизненно. Думаю, очаровательное решение. Если знать моей армии станет мне докучать, я готов посоветовать брату сходное решение. Ну, можете идти.
Помощник отдал честь и удалился.
Брюс оглянулся, увидел на лице Араникт потрясение. — Ох, ладно вам, Атри-Цеда! Вы же не верите, что я стану советовать такое?
— Господин? Нет, разумеется нет. Я и не думала… Гм, простите, господин. Простите.
Бюс склонил голову набок и принялся ее разглядывать. — Что же тогда? А, вы, наверное, удивились, что я позволил себе сводничество?
— Да, господин. Немного.
— В первый раз за наше знакомство на лице Лостары Ииль появилось что-то живое. Что до Хенара… он вполне ей подходит, не думаете?
— О да, господин! То есть…
— У него явный вкус к экзотике. Но есть ли шанс?
— Господин, не могу знать.
— Но что вы думаете как женщина?
Глаза ее забегали, к лицу прилила кровь. — Она увидела, что он восхищен ее ногами, господин.
— И не изменила позу.
— Я тоже заметила, господин.
— Как и я.
В комнате повисло молчание. Брюс изучал Араникт, а она осмеливалась смотреть куда угодно, лишь бы не в лицо командиру.
— Ради Странника, Атри-Цеда! Пользуйтесь всем креслом. Сядьте удобнее.
— Да, господин.

* * *

Визгливый хохот Горлореза донесся из-за командного шатра. Снова. Поморщившись, Каракатица согнулся, подтащил к себе усеянную заклепками кожаную кирасу. Нет смысла влезать в проклятую штуку, пока они не выйдут наконец в поход. Однако она стала ржаветь. Нужно бы смазать.
— Где ведерко со смазкой?
— Вот, — сказал Тарр, передавая небольшую бадейку. — Не бери слишком много, она кончается. Теперь, когда Прыщ отвечает за снабжение…
— Ублюдок ни за что не отвечает, — рявкнул Каракатица. — Сам назначил себя посредником и теперь приходится пробиваться мимо него по любому поводу. Квартирмейстер рад, что запросов доходит мало. Они между собой всё делят, а то и прямо воруют. Кто-то должен сказать Сорт, чтобы она сказала Добряку и он смог…
— Добряк больше Прыщом не командует.
— Тогда кто?
— Похоже, никто.
Улыба и Корик вошли на стоянку, которая уже перестала быть стоянкой — остался лишь дымящийся костер, окруженный тючками и скатками. — Первый пополуденный звон, — сказала Улыба, — и не раньше.
— Есть новости о Геслере и Буяне? — спросил Каракатица.
— Скрип говорит только что хочет, — отозвался Корик. — И остальные так же. Наверное, они дали деру.
— Не дури, — взорвался Каракатица. — Ветераны не уходят. Вот почему они ветераны.
— Пока не решат, что с них хватит.
— Спроси Бутыла, — сказал Тарр, мрачно глядя на Корика, — и он скажет так же. Их схватили.
— Чудно. Схватили. Значит, их с нами нет. Наверное, даже нет в живых. Кто следующий?
— Если повезет, — сказала Улыба, ложась на свой тюк, — им будешь ты. — Она поглядела на Тарра. — У него мозги выгорели — Корик уже не тот Корик, которого я знала. Спорю, все вы думаете так же? — Тут она вскочила на ноги. — Да нассать! Пойду прогуляюсь.
— Гуляй подольше, — сказал Корик.
Снова дико захохотал Горлорез. Каракатица сморщился: — Что такого смешного, так его?!
Корабб, притворявшийся спящим, наконец сел. — Пойду узнаю, Карак. У меня тоже нервы взвинчены.
— Если он валяет дурака, Корабб, вдарь ему по роже.
— Да, Карак, на это можешь рассчитывать.
Каракатица молчал и следил, как Корабб ковыляет прочь. Потом ухмыльнулся Тарру: — Все заметил?
— Я ж рядом сижу.
— Он уже не сторонится нас. Он — наш панцирник. Хорошо.
— Всё хорошо, он хорош, — сказал Тарр.
— В этом взводе панцирник — я, — бросил Корик.
Тарр снова начал чистить сапоги. Каракатица отвернулся, погладил рукой лысеющую макушку — и заметил, что рука стала сальной. — Дыханье Худа!
Тарр вгляделся и фыркнул: — От трещины не защитит.
— Что?
— Череп.
— Смешно.
Корик стоял, словно не знал, куда ему пойти, словно нигде не находил себе места. Немного спустя он ушел в сторону, противоположную выбранному Улыбой маршруту.
Каракатица продолжил смазывать доспехи. Когда требовалась новая порция смазки, он находил ее на собственной голове. — Он может, ты сам знаешь.
— Не станет, — ответил Тарр.
— Геслер и Буян — вот его извинение. И Целуй-Сюда.
— Целуй-Сюда заботилась только о себе любимой.
— А у Корика иначе? Нынче он весь внутри головы, а там — верно Улыба говорит — всё выгорело. Осталась одна зола.
— Не сбежит.
— Почему ты так уверен, Тарр?
— Потому что где-то внутри, среди золы, остается кое-что. Он еще что-то пытается доказать. Не себе — себя он в чем угодно убедит — но всем нам. Нравится ему или нет, признает он или нет, но он к нам приклеился.
— Ну, посмотрим.
Тарр протянул руку, позаимствовав сало с виска Каракатицы. Натер сапоги.
— Смешно, — сказал Каракатица.

* * *

Корабб обошел командный шатер и обнаружил, что Горлорез, Наоборот и Мертвяк сидят около выгребной ямы. Подошел ближе. — Хватит так смеяться, Горлорез, или я тебе лицо разобью.
Все трое виновато подняли головы. Поморщившись, Горлорез ответил: — Поглядим, солдат.
— Не успеешь поглядеть. Чем заняты?
— Играем с чешуйчатыми крысами. А тебе какое дело?
Корабб приблизился, поглядел вниз. В траве барахтались три тощие твари со связанными вместе хвостами. — Что за гадкое дело.
— Идиот. Мы решили съесть их на обед. И позаботились, чтобы не разбежались.
— Вы их мучаете.
— Иди подальше, Корабб, — сказал Горлорез.
— Или развяжите хвосты, или сломайте им шеи.
Горлорез вздохнул: — Объясни, Мертвяк.
— У них нет мозгов, Корабб. В этих мелких черепушках только жижа, вроде гноя. Они похожи на термитов или муравьев. Мыслить могут только кучей. Кажется, трех недостаточно. К тому же они чем-то пахнут. Вроде магии, только маслянистей. Мы с Наобом пытаемся разобраться, так что не мешай, ладно?
— Мы жрем маслянистую магию? — возмутился Корабб. — Звучит погано. Никогда больше тварей в рот не возьму.
— Тогда скоро голодным будешь, — сказал Наоборот, схвативший одну из крыс за спину. Две другие попытались ее оттащить, но в разных направлениях. — Там миллионы этих тварей. Худ знает, чем питаются. Утром мы видели целую ораву, словно блестящую реку. Убили штук пятьдесят, прежде чем остальные сообразили сменить маршрут.
Перевернутая им крыса сумела встать на ноги. Теперь они пытались двигаться в трех разных направлениях. — С каждым днем их все больше. Похоже, увязываются за нами.
Эти слова заставили Корабба похолодеть, хотя неизвестно почему. Не то чтобы крысы казались опасными. Они даже в обоз за провиантом не лазили. — Слышал, они больно кусаются.
— Если позволишь, да.
— Горлорез, они тебя уже не смешат?
— Да. Иди отсюда.
— Если я услышу еще хохот, вернусь поговорить.
— Это же просто смех. Люди смеются. По разным поводам.
— Но от твоего кожа дергается.
— Отлично. Я всегда так смеюсь, когда иду перерезать горло какому-нибудь надоедливому ублюдку.
Корабб шагнул, протянул руку, схватил всех трех крыс. Быстрыми движениями переломил им шеи. Швырнул безжизненные тела между троими магами-солдатами.
— В следующий раз я посмеюсь, когда буду перерезать…
— Чудесно, — ответил Корабб. — Чтобы тебя убить, мне понадобится один вздох. Это будет последний твой смех, Горлорез.
Он ушел. Дела становились всё уже. Куда делась слава? Он привык, что эта армия, пусть жалкая, сохраняет некое достоинство. Стать Охотником за Костями — это что-то значило, что-то важное. Но теперь… она стала толпой раздраженных негодяев и хулиганов.
— Корабб.
Он поднял голову и увидел на пути Фаредан Сорт. — Капитан?
— Скрипач там?
— Не думаю. Четверть звона назад его там не было.
— Где ваш взвод?
— Они не перемещались, сэр. — Он ткнул пальцем. — Вон там.
— Тогда что вы делаете здесь?
— Здесь или где, сэр?
Она нахмурилась и прошла мимо. О гадал, не ждет ли она, чтобы он пошел следом — она ведь идет к его товарищам. Но, раз она не подала никакого знака, Корабб пожал плечами и продолжил бесцельные блуждания. «Может, найду тяжелую пехоту. Перебросимся в кости. Но зачем? Я всегда продуваю». Знаменитая удача Корабба не касалась костей. «Типичное дело. Никогда самое важное…» Он положил руку на шар нового летерийского меча, просто чтобы ощутить его. «Его я не потеряю. Не этот меч. Он мой, я буду им пользоваться».
Он стал много думать о Леомене. Без реальной причины, насколько можно судить — разве что как Леомен вел солдат, даже делал их фанатичными последователями. Когда-то он считал это даром, талантом. Но теперь … не уверен. Некоторым образом такой талант делает человека опасным. Следовать за кем-то рискованно. Особенно когда обнажается истина: вождю плевать на любого из своих последователей. Леомен и люди вроде него собирают фанатиков, как богатый купец золотые монеты, а потом тратят без задней мысли. Нет, Адъюнкт лучше, и пусть другие говорят иное. Они словно мечтают о своем Леомене, но Кораббу уже известно, каково это. А им — нет. Будь над ними Леомен, все уже погибли бы. Адъюнкт о них заботится, даже слишком. Если нужно выбирать, он навсегда останется с ней.
Недовольство подобно болезни. Оно зажгло Вихрь, и тогда умерли сотни и тысячи. Кто доволен, стоя над братскими могилами? Никто. Малазане дошли до пожирания своих же; но если все виканы мертвы, неужели кто-то будет глупо верить, что захваченные земли не мечтают о мщении? Рано или поздно захватчики станут прахом и ветер унесет их.
Даже здесь, в лагере Охотников, недовольство расползается как зараза. Причин нет, кроме скуки и неведения. Но что в них плохого? Скука означает, что никого не режут. Неведение — сама истина жизни. Сердце Корабба может лопнуть на следующем шаге, или обезумевшая лошадь затопчет его на ближайшем перекрестке. Разорвется кровеносный сосуд в мозгу. С неба упадет камень. Ничего мы не знаем, будущее неведомо; неужели те, что познали прошлое, начинают верить, будто знают всё, даже грядущее?
Недовольны? Поглядим, вдруг тычок кулаком в рожу вас раззадорит. Да, Каракатица прокис, но и сам Корабб был таким же. Он, может много на что жалуется — но это не означает недовольства. Ясное дело. Каракатица тоже любит брюзжать. Без этого ему никак. Вот почему с ним так спокойно. Втирает сало в вареную кожу, точит короткий меч и головки арбалетных болтов. Снова и снова пересчитывает малое собрание жульков и дымков, единственную горелку; глаз не сводит с мешка Скрипача, в котором таится долбашка. Он счастлив. Это заметно даже по недовольной гримасе.
«Люблю я Каракатицу. Знаю, чего от него ждать. Он не горячее железо, он не холодное железо. Он горькое железо. Я тоже. Все горче. Только попробуй, Горлорез».

* * *

Капитан Добряк пригладил немногие оставшиеся прядки волос, откинулся в складном кресле. — Скенроу, что я могу для вас сделать?
— Это Рутан.
— Разумеется. Не секрет, Скенроу.
— Ну, я не о том. Дело в том, что он не тот, кем я его считала.
— А подробнее?
— Не думаю, что его имя настоящее.
— А у кого настоящее? Поглядите на меня. Я нашел свое после долгих лет тщательного обдумывания. Скенроу — на архаическом канезском так называли дикую собаку, не так ли?
— Не о том я, Добряк. Он что-то скрывает — о, его рассказы достоверны, по крайней мере поверхностно. Временная линия вполне…
— Простите, вы о чем?
— Ну, когда и где он делал то и это. Точное соответствие событиям… но я подозреваю, он всего лишь тщательно готовился.
— Или события точно соответствуют, потому что это настоящая его история.
— Не думаю. Вот в чем дело. Думаю, он лжет.
— Скенроу, даже если он лжет, это едва ли считается преступлением в малазанской армии. Не так ли?
— А если за его голову назначена награда? Если каждому Когтю снятся сладкие сны о его ликвидации, если Императрица выслала тысячу шпионов на охоту?
— За Рутаном Гуддом?
— За тем, кто он на самом деле.
— Если так… какое нам дело, Скенроу? Мы все теперь изменники.
— У Когтя долгая память.
— Что от него осталось после Малаза? Думаю, они копят яд для Адъюнкта и нас, изменнической верхушки офицерства. Для героических ветеранов вроде меня, не говоря уже о кулаках — кроме, разве что, Блистига. Предполагаю, — продолжал он, — вы думаете о далеком будущем. Вы вдвоем селитесь где-то в домике, смотрите на канезские пляжи, дым идет из трубы, выводок быстро взрослеющих детишек играется с огненными муравьями и чем-то еще. Ради всего святого, Скенроу! Не думаю, что вашему мирному сну будет кто-то угрожать!
— Начинаю понимать, каково было лейтенанту Прыщу служить под вами, Добряк. Все проскользнуло мимо, не так ли?
— Не вполне уверен, что понимаю…
— Верно, — проговорила она. — Подумайте вот о чем. Рутан нервничает. Все сильнее. Он почти счесал бороду с подбородка. У него плохие сны. Он говорит во сне на языках, которых я никогда прежде не слышала.
— Очень любопытно.
— Например, вы когда-либо слышали про Аграст Корвалайн?
Добряк нахмурился: — Вряд ли. Но звучит по-тистеански. Например, старшие садки Куральд Галайн и Эмурланн. Сходная конструкция, готов поспорить. Можете рассказать Верховному Магу.
Женщина со вздохом отвернулась. — Точно. Ну, лучше мне идти к взводам. Пропажа Геслера и Буяна сразу после бегства Мазан — и той, другой — ну, всё стало хрупким.
— Точно. Скенроу, когда будете уходить, велите капралу Мышце принести мою коллекцию.
Коллекцию?
— Гребни, Скенроу, гребни.

* * *

Старший сержант Прыщ сел, утер кровь с носа. Странные мушки все еще плавали и прыгали перед глазами, но он мог видеть, что личный его фургон разграблен. Два вола созерцали его, жуя удила. Он мельком подумал, нельзя ли тренировать волов как сторожевых псов, но образ этих животных, скалящих громадные квадратные зубы и угрожающе мычащих, показался ему не вполне устрашающим.
Он встал и начал отряхиваться, счищать грязь и траву в одежды; звук приближающихся шагов заставил его выпрямить спину и поднять руки, приготовившись защищаться. Но в том не было нужды. Пришедшие не выглядели особо страшными. Еж и с ним четверо его новых Сжигателей Мостов.
— Что с вами случилось? — спросил Еж.
— Сам не знаю. Кто-то пришел с требованием, которое я, э… не смог исполнить.
— Поддельная печать на требовании?
— Вроде того.
Еж поглядел на фургон: — Похоже, он все равно получил чего желал.
— Полное неприличие, — сказал один из капралов Ежа, недоверчиво качая головой. — Вашим Охотникам недостает дисциплины, старший сержант.
Прыщ сверкнул глазами на тщедушного летерийца: — Знаешь, капрал, я как раз думал о том же. Здесь воцарилась анархия. Я чувствую себя под осадой. Я единственный остров разума и порядка в буре алчного хаоса. — Он указал рукой за спину, сказав Ежу: — Если вы пришли с требованием, придется подождать, пока я все не реорганизую. К тому же мои личные запасы, строго говоря, не подлежат официальному востребованию. Но я готов предоставить вам письмо, разрешающее встречу с квартирмейстером.
— Очень любезно. Но мы уже там побывали.
— Без письма? И как, невесело вышло?
— Точно. Кажется, он ждет писем только от вас.
— Разумеется, — сказал Прыщ. — Как вы могли понять, командор — ведь так к вам следует обращаться?.. как вы могли понять, в сердце хаоса, о котором столь мудро упомянул ваш капрал, мне пришлось взвалить на себя заботу о наших быстро уменьшающихся припасах.
Еж кивал, не сводя глаз с фургона. — Суть в том, старший сержант, что — как мы слышали — большая часть хаоса происходит от необходимости пробиваться через вас. Я гадаю, знает ли о ситуации кулак Кенеб. Будучи отныне воинским начальником, я мог бы пойти и прямо поговорить с ним. Как равный, понимаете? А вот вашим прихлебалам не стоит и соваться… да, я заметил здешнее неофициальное охранение. Целая система создана, старший сержант. Я удивляюсь, кто же сумел пройти и расквасить вам нос.
— Если бы я сохранил память об этом происшествии, Командор, я сказал бы кто. Но после того, как выследил бы его и распял за грабеж.
— Ну, — сказал Еж — я тут поймал слух, свежий словно дерьмо ваших волов.
— Восхитительно. — Прыщ замолчал, ожидая.
— Насчет письма…
— Прямо сейчас, дайте только найти запасную табличку…
— Не пользуетесь пергаментом? Разумеется. Пергамент не тает, в отличие от воска. Доказательства? Какие доказательства?! Умно, старший сержант.
Прыщ отыскал табличку и стило на маленьком складном столе подле сломанного стула, на котором он (предположительно) сидел, когда получил привет от чьего-то кулака. Торопливо начертал свой знак и озабоченно поднял глаза: — Чего же вы желаете больше всего?
— Больше всего? Всего, чего пожелаем.
— Точно. Отлично. Я так и пишу.
— И чтобы все по закону.
— Натурально.
Прыщ отдал табличку. Еж прищурился…
Наконец ублюдок поднял взгляд и осклабился: — Слух был о том, что вам заехал Непотребос Вздорр.
— Ах, он. Кто же еще? А я такой глупый. Не знаю, видели ли вы его самолично?
Еж пожал плечами: — Он большой, как я слышал. Брови как горный утес, глаза как у омара, нос длиной до острова Малаз. Крушит камни зубами. Волос больше, чем на мотне у бхедрина. Кулачищи такие, что нос любого старшего сержанта…
— Можете остановиться. Теперь, благодаря вам, у меня сложился весьма точный образ.
— А Поденка говорит, что все не так, — продолжил Еж. — Вздорр высок, но тощ, говорит Поденка, а лицо крошечное как бутон цветка. Нежные и красивые глаза, нервные губы…
— Поденке он снится каждую ночь. Да. Ну, спасибо за восхитительную беседу, Командор. На этом дела окончены? Как видите, у меня много работы.
— Это точно. Это точно.
Он вместе с волами следил, как пятеро уходят. Потом он вздохнул: — Боги, они настоящие Сжигатели. — Сверкнул глазами на скотов: — Пережуйте это хорошенько, бесполезные олухи.

* * *

Смертонос, последний принц некоего племени из пустынь Семиградья, самый опасный убийца, которого видела в бою Смола, расчесывал волосы Досаде. Стиль его укладки отличался от вкусов Даль Хона, но круглая и несколько маленькая голова Досады стала какой-то функциональной — и еще почему-то устрашающий.
— Зализал всюю, — пробурчал Неп Борозда, наморщивший пятнистый лоб, отчего он стал походить на черепаху. — Отврательно!
— Ну не знаю, — возразил Чопор. — Эти кудри заменят ей ватный подшлемник. Голова будет свежее, чем у прочих.
— На те жабу! Когда Смертос ряхнет бабу?
— Чудесная рифма, — подал голос Мелоч, вытянувший ноги к дымящемуся костру. Руки панцирника были заложены за голову, глаза закрыты.
Смола и еще шестеро ближайших солдат незаметно поглядывали на него, следя за прогрессом. Торопливые жесты позволили им заключить пари: когда же Мелоч наконец заметит, что поджаривает собственные пятки? Капрал Обод считал до десяти — уже шесть раз.
Пристрастившаяся к трубке Досада пускала дым в глаза Смертоносу; ему приходилось терпеть, ведь отложить костяной крючок и деревянный гребень он не желал.
Странно, подумала Смола, что недоделки всегда ухитряются находить друг дружку в любой толпе или, как в нынешнем случае, в любой пустыне. Они похожи на травяных пауков, в брачный сезон выставляющих перед собой усы длиной в человеческую руку. Тут она заметила, что думает о пауках уже тридцатый раз за утро, и бросила взгляд на неподвижно лежащее тело сержанта Хеллиан, забредшей на их стоянку как на свою. Она была такой пьяной, что Обод не дал ей подойти к костру — боялся воспламенения воздуха. Она «бежала от пауков». Каких пауков? Хеллиан не объяснила, рухнув наземь как подкошенная.
Смертонос некоторое время следил за ней, разглаживая волосы и убеждаясь, что ноги и руки согнуты под правильными углами; потом улегся спать рядом. Мать, которой у него не было. Или мать, которую он так и не покинул. Что же, все пропавшие принцы из волшебных сказок были не такими пропащими, как Смертонос. «Что за грустную и запутанную сказку придумал себе наш сладкий мальчик…»
Смола провела ладонью по лицу. Она ощущала себя наподобие Хеллиан, хотя вчера выпила лишь немного жидкого эля. Разум ее казался отекшим, забитым до бесчувствия. Проклятая сверхчувствительность пропала, оставив ее полуоглохшей. «Кажется, я… подавлена. Чем-то. Оно близко. Все ближе. Так ли?»
Она принялась гадать, где сейчас сестра — и далеко ли сейчас Напасть и хундрилы. Они ведь запаздывают…
Смола вспомнила злосчастную встречу с Адъюнктом. Вспомнила разъяренное лицо Мазан Гилани, когда Тавора ее отсылала. Командующая не проявила нерешительности и согласилась со всеми советами Смолы. Но первая ее реакция… Измена. Да, это слово ее ранит. Этого слова она страшится. «Думаю, только измена способна лишить ее смелости. Что случилось с вами, Тавора Паран? Что-то из детства, ужасная холодность, предательство, поразившее вас до глубины сердца, лишившее девочку детской невинности?
Когда такое случается? Когда раны заставляют нас взрослеть? Голодающее дитя никогда не станет сильным и рослым. Нелюбимое дитя никогда не найдет любви. Дитя, которое не научилось смеяться, никогда не найдет в мире ничего смешного. Дитя, слишком глубоко раненое, проведет всю жизнь, раздирая струпья на незаживающей язве». Смола подумала о необдуманных словах и беззаботных поступках родителей, виденных ей в цивилизованных странах. Им как будто недосуг заняться детьми. Они слишком заняты, слишком полны собой, и всё это передается от поколения к поколению.
Среди дальхонезцев, в деревнях и севера и юга, терпение считается даром, возвращаемым детям, которые сами по себе — дар. Терпение, полновесное уважение, готовность выслушать и желание научить — не таковы ли добродетели родителей? И что толку в цивилизации, способной процветать, систематически уничтожая эти драгоценные связи? «Уделить время детям? Нет времени. Работать, чтобы их накормить — да, это ваша ответственность. Но ваша верность и сила и энергия — они принадлежат нам. Нам? Кто мы? Мы опустошители мира. Чьего мира? Вашего. Ее… да, мира Адъюнкта. И даже Смертоноса. Бедный, заблудившийся Смертонос. И Хеллиан, не вылезающая из мокрых горячих объятий алкоголя. Ты и странствующий отставной жрец с вечной ухмылкой и больными глазами. Ваши армии, ваши короли и королевы, ваши боги и, самое главное, ваши дети. Мы убиваем их мир прежде, чем они вступают в права наследования. Убиваем прежде, чем они станут взрослыми и поймут что к чему».
Она снова потерла лицо. Адъюнкт так одинока, да. «Но я пыталась. Думаю, пыталась честно. Вы не так одиноки, как вам кажется, Тавора Паран. Подарила ли я хотя бы это? Когда я ушла, когда вы стояли одна в шатре, в тишине — когда ушла и Лостара, когда никто не видел вас — что вы сделали? Ослабили ли вы внутренние цепи?
Если Бутыл следил за вами через одну из крыс — что он увидел? Там, на вашем лице? Ну хоть что-то увидел? Совсем ничего?»
— Что это горит?
— Ты, Мелоч.
Пехотинец не пошевелился. От подметок шли струи черного дыма. — Уже готовы, Чопор?
— Клянусь, не хуже хрустящего бекона.
— Боги, как я люблю бекон.
— Ты ноги передвинешь? — спросил Мулван Бояка.
— Что, ставки делали, уроды?
— Разумеется, — сказал Превалак Обод.
— Кто считал до десяти?
— Я. Мне приказали. Нас тут как раз десять со Смертоносом и Досадой, хотя они не ставили. Слишком заняты.
— Смола, ты ставила?
— Да, — отозвалась Смола.
— Число?
— Семь.
— Обод, ты сейчас на чем?
— Три.
— Вслух считай.
— Пять, шесть, се…
Мелоч вытянул ноги из костра и сел.
— Вот это верность, — ухмыльнулась Смола.
Солдат улыбнулся: — Точно. Теперь ты меня любишь?
— На половину.
— И так сойдет. Неп Борозда, сколько стоит быстрое исцеление?
— Ха! Твою полвину! Ха, ха!
— Половину половины…
— Не! Не!
— Или так, или меня сержант прикажет исцелить. За так.
— Тоже верно. — Смола глянула на Бадана Грука. — Нам нужен твой целитель, Бадан. Заметано?
— Конечно.
— Подстава, — пробурчал Чопор. — Заранее сговорились, чую не хуже бекона.
— Полвина полвины, Мылч!
— Будь к нему добр, Мелоч, и он постарается.
— Да, сержант Смола. Согласен. Половина половины. Где куш?
— Все выкладываются, — сказал Обод, поднимая шлем. — Пускаю по кругу.
— Вот гнусь, — буркнула Спешка. — Оглянись, нас надули.
— И что нового? Морпехи честно не играют…
— Играют на выигрыш, — закончила Спешка, скривившись от старой шутки Сжигателей Мостов.
Смола встала и ушла от костра. Отупение и беспокойство — что это за состояние такое? Через несколько шагов она поняла, что за ней кто-то увязался. Оглянулась: Бадан Грук.
— Смола, ты выглядишь… другой. Заболела? Слушай, Целуй-Сюда…
— Не упоминай сестру, Бадан. Я ее лучше знаю.
— Верно. Она мечтала сбежать, все видели. И ты первая. Чего не понимаю, как она не стала нас подговаривать на побег?
Смола покосилась на него: — Тебя она убедила бы?
— Может быть.
— И вы двое насели бы на меня. И уломали бы.
— Возможно, так. Но ведь такого не случилось? Но теперь она где-то там, а мы застряли здесь.
— Я не дезертирую, Бадан.
— Даже не думала пойти за Целуй-Сюда?
— Нет.
— Правда?
— Она уже взрослая. Нужно было давно понять, не так ли? Я ее опекать больше не обязана. Жаль, что не осознала это прежде, чем мы записались.
Сержант поморщился: — Не ты одна ее не понимала.
«Ах, Бадан, что мне с тобой делать? Сердце разрывается. Но жалость и любовь вместе не ходят, не так ли?»
Была ли это жалость? Она не знала. Но взяла его под руку, возвращаясь назад.

* * *

Его пробудило мягкое касание ветра. Очумелый Геслер заморгал, продирая глаза. Во рту было сухо, язык распух. Голубое небо без птиц, безо всего. Он застонал, пытаясь построить воспоминания. Лагерь, да-а, какой-то дурацкий спор с Буяном. Ублюдок снова видел сон: что-то демоническое быстро близится, падает с темного неба. У него были глаза как у загнанного зайца.
Они пили? Курили что-то? Или просто завалились спать — он в одной половине палатки, Буян в другой? Одна половина чистая и опрятная, вторая хуже вонючей свалки. Он жаловался. Черт, ничего не вспомнить.
Плевать. Лагерь почему-то не встает, странная тишина… и что он делает снаружи? Геслер медленно сел. — Боги подлые! Они бросили нас! — Полоса неровной почвы, вдалеке странные низкие курганы — вчера они там были? А где костры, временные укрепления?
Он услышал шорох за спиной и развернулся — от движения мозги перекатились внутри черепа, он задохнулся.
Женщина, которой он никогда раньше не видел, присела у костерка. Справа от нее Буян, все еще спящий. За ним свалено оружие и прочий их походный скарб.
Геслер прищурился на незнакомку. Одета как треклятая дикарка: сплошь жеваная кожа оленя и бхедрина. И она не молода. Может, сорок лет, но с жителями равнин не угадаешь, а она явно похожа на сетийку. Черты лица вполне приятные; раньше она должна была быть красивой, но годы успели взять свою дань. Когда его испытующий взгляд встретился наконец с темными глазами незнакомки, в них почему-то увиделось… горе.
— Пора поговорить, — сказал Геслер. Заметил мех с водой, указал пальцем.
Она кивнула.
Геслер протянул руку, вытащил пробку и быстро сделал три глотка. На губах был необычный вкус; голова моментально закружилась. — Удилище Худа, как я провел ночь?! — Он сверкнул глазами. — Ты меня понимаешь?
— Торговое наречие, — сказала она.
Он не сразу разобрал ее слова: такого акцента он еще не встречал. — Хорошо для начала. Где я? Кто ты? Где, чтоб ее, армия?
Она сделала жест: «далеко». — Ты при мне, ко мне. У мне? — Она качала головой, разочарованная скудным знанием языка. — Келиз мое имя. — Она отвела взор. — Дестриант Келиз.
— Дестриант? Таким званием не бросаются. Если оно не твое, ты и весь твой род прокляты. Навеки. Не пользуйся такими титулами… Дестриант какого бога?
— Бог нет. Не бог. К’чайн Че’малле. Гнездо Ацил, Матрона Ганф’ен Ацил. Келиз я, Элан…
Он поднял руку: — Погоди, погоди. Я мало что понял. К’чайн Че’малле, да. Ты Дестриант К’чайн Че’малле. Но так не бывает. Ты ошибаешься…
— Ошибка, нет. Желала, да. — Она чуть подвинулась, указывая на Буяна. — Он Надежный Щит. — Она показала на него. — Ты Смертный Меч.
— Мы не… — Геслер увял, поглядев на Буяна. — Кто-то однажды назвал его Надежным Щитом. Не могу вспомнить кто. А может, и Смертным Мечом. — Он снова сверкнул глазами: — Но это явно был НЕ К’чайн Че’малле!
Женщина пожала плечами: — Быть война. Ты ведешь. Ты и он. Ганф’ен Ацил посылать меня искать вас. Вы огонь. Гу’Ралл видит вас, полнит мою голову вами. Горение. Маяки ты и он. Ослепительно. Гу’Ралл забирать вас.
— Забирать? — Геслер вдруг вскочил и зашатался, задохнувшись. — Вы похитили нас!
— Я не, не я. Гу’Ралл.
— Что за Гу’Ралл? Где этот ублюдок? Я готов перерезать ему глотку, да и тебе тоже. Потом мы попытаемся найти свою армию…
— Далеко. Ваша армия много лиг вдали. Гу’Ралл лететь всю ночь. С вами. Всю ночь. Вы должны вести армию К’чайн Че’малле. Восемь фурий идти сейчас. Близко. Быть война.
Геслер подошел к Буяну и пнул его под бок.
Здоровяк закряхтел и схватился за виски. — Отлей один, Гес, — пробормотал он. — Еще не утро.
— Да ну? — Геслер заговорил на фаларийском, как и Буян.
— Ты знаешь, я от горнов всегда просыпаюсь. Подлое де…
— Открыть глаза, солдат! Встать!
Буян лягнул босой ногой, заставив Геслера отступить. Он уже испытал эти удары… И тут Буян сел, широко открыв глаза, и принялся озираться. — Что ты со мной сделал, Гес? Где… где всё?
— Ночью нас похитили, Буян.
Ярко-синие глаза моряка уставились на Келиз. — Она? Она крепче чем выглядит…
— Ради милостей Фенера, Буян! Ей помогли. Какой-то Гу’Ралл, и кто бы он ни был, у него крылья. И он достаточно силен, чтобы нести нас всю ночь.
Глаза Буяна засверкали: — Что я говорил, Гес! Мой сон! Я видел…
— Все твои слова и видения не имеют смысла! До сих пор! Суть в том, что женщина называет себя Дестриантом К’чайн Че’малле. Если этой дури недостаточно, вот тебе: она зовет меня Смертным Мечом, а тебя Надежным Щитом.
Буян отпрянул и закрыл лицо руками. Сказал через ладони: — Где мой меч? Где мои сапоги? Где, черт возьми, мой завтрак?
— Ты меня не слышишь?
— Слышу, Геслер. Сны. Это проклятые чешуйчатые крысы. Каждый раз видел такую на дороге — и вздрагивал.
— Крысы не К’чайн Че’малле. Знаешь, если бы у тебя была хотя бы половина мозга в голове, ты понял бы сон и мы, наверное, не попали бы в такую передрягу.
Буян опустил руки, повернул косматую голову, разглядывая Келиз. — Посмотри на нее.
— И что?
— Напоминает мою маму.
Руки Геслера сжались в кулаки. — Даже не думай, Буян.
— Не могу. Она…
— Нет. У твоей матери были рыжие волосы…
— Я не о том. Я о глазах. Видишь? Должен был понять, Гес — ты же часто спал с ней…
— Это была случайность…
— Что?
— То есть откуда я знал, что ей нравится соблазнять твоих друзей?
— Не она, а ты.
— Но ты сам….
— Я соврал! Я пытался тебя утешить! Нет, черт дери — я пытался тебе показать, что ты никто, а с твоей тупой башкой… Ладно, забудем. Я тебя простил…
— Ты был пьян и мы разворотили целую улицу, пытаясь убить друг друга…
— А потом простил. Забыли, говорю.
— Хотелось бы! Ты вот сказал, что она похожа…
— Она похожа!
— Знаю что похожа! Просто заткнись, понял? Мы не… мы не…
— Нет, мы именно они. Ты сам знаешь, Гес. Тебе не нравится, но ты знаешь. Нас отрезали. Нам назначили судьбу. Прямо здесь и прямо сейчас. Она Дестриант, ты Надежный Щит и я Смертный Меч…
— По кругу, — сказал Геслер. — Я Смертный Меч…
— Хорошо. Рад, что все улажено. Пусть что-нибудь нам сварит…
— О, как раз этим и занимаются Дестрианты. Верно? Готовят для нас?
— Я голоден, а еды нет.
— Попроси ее. Вежливо.
Буян оскалился на Келиз.
— Торговое наречие, — подсказал Геслер.
Но Буян просто показал на рот и погладил брюхо.
Келиз отозвалась: — Вы есть.
— Голодны, да.
— Еда, — кивнула она и указала на кожаную сумку.
Геслер улыбнулся.
Келиз встала. — Они идут.
— Кто?
— К’чайн Че’малле. Армия. Скоро… война.
И тут Геслер почувствовал, как дрожит земля под ногами. Буян ощутил то же самое. Оба повернулись на север.
«Святая развилка Фенера!»

Глава 23

Я лик, который никогда твоим не станет
Пусть ты вперед идешь
Невидимый в толпе
Мои черты ты никогда не видел
Копи же скучные деньки
Подушку ночи сеном набивай
Мой легион — нежданное
Лес, ставший мачтами
Трава, взметнувшая мечи
И лик мой никогда твоим не станет
Брат с новостью дурной
Таящийся в толпе.

«Предвестник», Рыбак

У нее был дядя, принц, высоко стоявший на ступенях… но, увы, не той лестницы. Он предпринял попытку переворота и обнаружил, что все его агенты были на деле агентами чужими. Это ли заблуждение привело его к смерти? Какое именно решение сделало гибель неизбежной? Королева Абрасталь много раз обдумывала судьбу этого человека. Самое любопытное, что он сумел сбежать, выскользнул из города и добрался до восточной границы. Но последним утром его скачки некий фермер встал рано, страдая от ревматизма в ногах. Крестьянину было пятьдесят семь лет от роду; больше тридцати лет он по осени возил урожай семейного поля в деревню, что лежала в полутора лигах. У него была двухколесная тележка.
Должно быть, в то утро он пробудился от миазмов своей смертности, истощенный и слабый. Он, наверное, смотрел на туманы, окутавшие низкие холмы и луга между полями, и нес в руках тишину, и тишина была в его сердце. Мы уходим. Все, что было легким, становится пыткой, и лишь разум остается незамутненным, остается пленником в ловушке стареющего тела. Пусть утро обещало теплый день, холодная тьма ночи оставалась в его душе.
Трое его сыновей вступили в армию и где-то сражались. Шли слухи о каком-то мятеже; старик мало что об этом знал, а беспокоился еще меньше. Вот только сыночков его нет рядом… Прихрамывая от боли, он подвел мула к хлипкому фургону. Он мог бы выбрать привычную тележку, но единственный годный мул — остальные успели состариться и заболеть — отличался длинными ногами, запрячь его в небольшое ярмо тележки было трудно.
Приготовления и загрузка фургона заняли все утро, пусть полуслепая жена и помогала ему. Когда он тронулся в путь, погоняя животное, туманы выгорели и встало солнце, яркое и мощное. Каменистая тропа, ведшая к перекрестку дорог, больше подходила для тачки, нежели для фургона, так что продвигался он медленно; когда повозка въехала на насыпь, солнечные лучи почти ослепили фермера.
В тот самый день гражданская война вспыхнула в гнезде диких пчел, таившемся среди кучи камней у обочины. За несколько мгновений до прибытия фермера улей загудел.
Задыхающийся старик услышал также и стук копыт быстро несущегося всадника; но дорога была широкой — ведь ее построили для передвижения армий к границе — и он не особенно обеспокоился стуком копыт. Да, всадник поистине торопился. Похоже, это гонец из гарнизона, несущий дурные вести — ведь все военные новости дурны, на вкус крестьянина. Он вспомнил о судьбе сыновей… и тут рой поднялся с обочины и буйной тучей облепил мула. Животное запаниковало и с воплем рванулось вперед. Такова была сила его страха, что старика выбросило с передка, он выронил поводья. Фургон накренился и сбросил человека на сторону. Старик приземлился в облаке пыли и диких пчел.
Всадник, успевший сменить со дня бегства из города третью лошадь, подоспел именно в этот момент. Инстинкт и умение помогли ему обогнуть фургон и мула, но внезапное появление фермера было столь быстрым, что ни он, ни его лошадь не успели среагировать. Животное споткнулось, упало на грудь; седока бросило вперед.
Дядя Абрастали снял в тот день шлем — ведь стояла сильная жара. Шли долгие дебаты, спас бы его шлем, оставайся он на голове… Абрасталь верила именно в это. Но, так или иначе, у него была сломана шея.
Она изучала происшествие с почти фанатическим усердием. Ее агенты ездили в тот удаленный уголок королевства. Беседовали с сыновьями, родичами и даже с самим стариком — ему удалось каким-то чудом выжить, хотя здоровье совсем пошатнулось. Агенты составили схему и точный список последовательности событий.
Вовсе не участь дядюшки ее заботила. Он был дураком. Нет, ее восхищало и тревожило совпадение случайностей, способных за мгновение забрать человеческую жизнь. На одном примере Абрасталь уяснила, что такие узоры случая возможны везде, что практически любая неожиданная смерть обязана им.
Люди говорят о невезении. Неудаче. Твердят о буйных духах и злопамятных богах. А иные упоминают наиболее ужасную из истин: что мир и жизнь в нем — всего лишь слепое столкновение случайных событий. Причины и следствия только документируют абсурдность происходящего, и даже боги совершено беспомощны.
Иные истины могут преследовать нас злее и беспощаднее привидений. Иные истины выкрикиваются ртом, широко раскрытым от ужаса.
Она чуть не упала, выходя из шатра; стражники и помощники толпились вокруг и не было времени для раздумий, для мыслей о навязчивом прошлом. Был лишь нынешний миг, алый словно кровь в глазах, громкий как вой, что мечется в темнице черепа.
Дочь нашла ее. Фелаш, потерявшаяся где-то в сердце морского шторма, заключила сделку с богом и он, не успел вой ветра заглушить слабые крики тонущих матросов, открыл путь. Древний, ужасный, грубый как изнасилование. Сквозь слезы Абрасталь узрела круглое лицо четырнадцатой дочери, словно поднимающееся из неизмеримых глубин; Абрасталь вкусила соль моря, ощутила леденящий холод его вечного голода.
«Мать. Вспомни рассказ о гибели твоего дяди. Фургон ползет, качается голова мула. Гром вдалеке. Вспомни этот рассказ, ведь ты передавала его мне, ты переживала его каждый день. Мать, дорожная насыпь — это Пустоши. Я слышу гудение роя, я слышу!»
Старшие Боги — неохотные и небрежные оракулы. В хватке такой силы ни один из смертных не может говорить свободно. Ясность отвержена, точность презрена. Получаются лишь искаженные слова и скомканные образы. Только в одном можно быть уверенным: вас пытаются обмануть.
Но Фелаш была самой умной из возлюбленных дочерей. И Абрасталь поняла. Приняла предостережение.
Тот момент прошел, но боль осталась. Плача окрашенными кровью слезами, она расталкивала перепуганных слуг и телохранителей. Вышла наружу, голая до пояса, волосы спутаны и покрыты потом. Соль затвердела на коже, тело пахнет так, словно его вытащили со дна морского.
Отмахнувшись ото всех руками, она встала, тяжело дыша, понурив голову, пытаясь успокоиться. Не сразу удалось ей заговорить.
— Спакс. Найдите Спакса. Немедля.

* * *

Воины племени Гилк собрались в клановые группы, проверили оружие и снаряжение. Вождь Спакс смотрел за ними, почесывая бороду; кислый эль зловеще бурлил в брюхе. Или это бунтует козья ляжка, или кусок горького шоколада, что был в кулак величиной — ничего подобного он не пробовал до прибытия в Болкандо, но, да не обманут благие боги, это ДОЛЖЕН был быть шоколад!
Баргаст заметил гонца Огневласки задолго до его прибытия. Один из жалких придворных мышат, лицо красное от усердия, дрожание губ видно за десять шагов. Разведка сообщила ему, что до Охотников за Костями осталось около дня пути — они времени не теряли, даже сафийские торговцы умудрились отстать от щедрых покупателей. При всей своей надменности Спакс вынужден был признать: хундрилы Горячих Слез и Напасть крепки как язык пожирателя кактусов. Они почти так же круты, как его Баргасты. Всеобще мнение полагает, что армии с обозами движутся, словно ленивые волы, даже на ровной местности; однако ясно, что ни Желч из Горячих Слез, ни Кругхева из Напасти не доверяют всеобщему мнению.
Он еще раз поглядел на своих воинов и заметил, что они выказывают усталость. Хотя это вовсе не страшно. Всего день, и Абрасталь прибудет на переговоры с малазанами, и потом они смогут развернуться и пойти домой самым неспешным шагом.
— Боевой Вождь!
— Что ее возбудило на этот раз? — спросил Спакс, не упуская возможности подначить сосунка; но сейчас молодой человек не отреагировал на излишнюю фамильярность ошеломленным выражением лица. Он продолжал так, будто вообще не услышал Спакса: — Королева требует вашего присутствия. Немедля.
Обычно даже прямой приказ встречался им парой саркастических комментариев — но сейчас Спакс распознал в гонце искренний страх. — Веди же, — прорычал он.

* * *

Облачившаяся в доспехи королева Абрасталь не была склонна к добродушной беседе; она ясно дала это понять вождю Гилка, молча скакавшему с ней в лагерь Напасти. Утренний свет четко вырисовывал все детали изрезанных горных склонов. Пыль повисла над изрытым трактом, ведущим в Сафинанд; колонны телег и фургонов уже выходили со стоянок — они не везли ничего, кроме сундуков с золотом, купцов, охранников и проституток. Королева знала, что далеко они не уедут, будут ожидать возвращения Эвертинского легиона.
Но ожидание может затянуться.
Она рассказала Спаксу о послании и не увидела никакого удивления в его кривой гримасе. Баргаст знал многое и не сомневался в подобных явлениях. Он рассказал, что его колдуны и ведьмы жалуются на слабость и слепоту, словно боги Баргастов изгнаны или лишились способности являть себя в Пустошах.
Пока готовили лошадей, он сказал, что верит в грядущее схождение сил; она была впечатлена, поняв, что дикарь с белым лицом и в доспехах из черепаховых панцирей не ограничен рамками своего рода-племени. Но идея о силах, призывающих другие силы, не казалась ей соответствующей ситуации. — Ты сказал, что эти силы не любят встречаться. Но… все не так.
— О чем ты, Высочество?
— Не является ли случай оружием судьбы? Можно было бы так сказать… но приближающееся к нам, Спакс, гораздо страшнее. Это нечто непредсказуемое, стихийное. Даже тупое. Мы прокляты, мы оказались в неподходящем месте и в неподходящее время.
Он обдумал ее слова и сказал: — Ты попытаешься отговорить их? Огневласка, эта Кругхева упрямее горы. Ее путь — поток с тающей вершины. Думаю, ты проиграешь.
— Знаю, Спакс. И это требует тяжелого решения, не так ли?
Но он так не думает и не станет думать — она понимала, пусть он молчал. Лошади понесли их рысью, перейдя в быстрый галоп за линией пикетов Эвертина. Такой аллюр не способствует беседе, на нем можно разве что переброситься парой слов. Они молчали.
Охранение Напасти заметило флажок, развевавшийся у седла Абрастали. Солдаты быстро расчистили путь к центру лагеря. Въезжая на главную улицу, к шатрам офицеров, Абрасталь и Спакс стали объектом растущего интереса. Солдаты стояли стеной, наблюдая за ними. Иногда леденящая лихорадка может распространяться с поразительной быстротой….
Вскоре они натянули поводья перед штабом Серых Шлемов. Смертный Меч Кругхева и Надежный Щит Танакалиан стояли в ожидании, по своему обычаю облачившись в тяжелые доспехи.
Абрасталь первой соскользнула с потной лошади. Гилк сразу же последовал за ней.
Кругхева чуть склонила голову: — Королева, вам рады среди воинов Напасти…
— К черту формальное дерьмо. В шатер, прошу вас.
В суровых глазах что-то блеснуло; Кругхева указала на шатер.
Спакс сказал: — Может потребоваться Желч.
— Уже призвали, — ответил Танакалиан с неуместной улыбочкой. — Он скоро будет.
Абрасталь хмуро взглянула на Щита и прошла мимо Кругхевы. Спакс шел за ней. Через мгновение они оказались в главной комнате шатра. Кругхева выслала помощников и приказала страже окружить периметр.
Стягивая перчатки, Смертный Меч обратилась к Абрастали: — Ваше Высочество, действуйте. Должны ли мы ждать прибытия Вождя Войны Желча?
— Нет. Он человек умный. Все поймет. Смертный Меч, мы оказались в буре, которую можно заметить лишь со стороны. Мы ничего не ощущаем, ибо приблизились к сердцу шторма. — Она глянула на Надежного Щита. — Ваши жрецы и жрицы испытывают трудности. Будете отрицать?
— Не буду, — ответила Кругхева.
— Хорошо. До ваших союзников всего день…
— Полдня, если потребуется.
— Как скажете. — Абрасталь медлила.
Тут появился, раздвигая завесу входа, вождь Желч. Он тяжело дышал, широкое лицо блестело потом.
— Вы решили оставить нас, — сказал, уставившись на королеву, Танакалиан.
Абрасталь нахмурилась: — Я такого не говорила, Надежный Щит.
— Простите моего брата, — вмешалась Кругхева. — Он слишком порывист. Ваше Высочество, о чем вы намерены нас предупредить?
— Я воспользуюсь словом Спакса — кажется, вы сразу его поймете. Это слово — «схождение».
Нечто загорелось во взоре Кругхевы; Абрасталь как будто наяву видела, как женщина становится выше ростом в предвкушении судьбоносного мгновения. — Да будет так…
— Момент! — сказал Танакалиан, широко раскрыв глаза. — Ваше Высочество, неподходящее место… то есть вы, должно быть, ошибаетесь. Время не пришло… на деле ждать еще долго. Кажется, я…
— Хватит, — прервала его Кругхева, помрачнев. — Или вы, сир, будете таить свои знания? Ну, мы ждем.
— Вы не понимаете…
— Точно.
Мужчина казался близким к панике. Беспокойство Абрастали насчет этого человека усилилось. Что скрывает воин-жрец? Кажется, он запутался?
Надежный Щит перевел дыхание. — Мое видение не яснее, чем у других, особенно здесь и сейчас. Но то, что я ощутил насчет грядущего схождения сил, говорит, что оно ожидает нас не в Пустошах.
Кругхева, казалось, лучится гневом — в первый раз Абрасталь увидела у Смертного Меча сильную эмоцию. — Брат Танакалиан, вы не судия судеб, пусть амбиции ваши безмерны. Здесь и сейчас вам лучше стать молчаливым свидетелем. Мы лишились Дестрианта, мы обречены на слепоту к будущему. — Она обратилась к Абрастали: — Серые Шлемы помогут Охотникам. Мы найдем их сегодня же. Возможно, они в нас нуждаются. Возможно, что именно нам понадобится их помощь. Ведь если мы, как вы сказали, стоим в сердце бури, мы слепы ко всем угрозам, но не защищены ни от одной.
Желч в первый раз подал голос: — Хундрилы помчатся как острое копье, Смертный Меч. Мы вышлем вперед Стрижей и первыми заметим союзников. Если им угрожает беда, вы узнаете об этом.
— Отлично. Благодарю вас, Вождь Войны, — скала Кругхева. — Ваше Высочество, спасибо вам за предупреждение…
— Мы пойдем с вами.
Спакс ошеломленно обернулся.
Но Смертный Меч кивнула: — Вашу доблесть ничем не скрыть. Но я смиренно прошу вас передумать, и пусть командир Гилка не тратит слов на уговоры. Это ведь не ваша судьба. Это дело Охотников, хундрилов и Серых Шлемов Напасти.
— Гилк подчинен мне. Кажется, вы неправильно поняли Вождя Спакса. Он удивлен, это правда… но пока Баргасты купаются в моих деньгах, я вправе вести их.
— Так точно, — сказал Спакс. — Смертный Меч, вы действительно не поняли. Гилки лишены страха. Мы — кулак Белолицых Баргастов…
— А если кулак попадет в осиное гнездо? — спросил Танакалиан.
Абрасталь вздрогнула.
Спакс оскалил зубы. — Мы не дети, чтобы умирать от ужалений. Если мы разбудим гнездо, позаботьтесь лучше о себе…
— Неправильно…
— Хватит! — крикнула Кругхева. — Надежный Щит, готовьтесь принять всех, что могут пасть в сей день. Вот ваша задача, ваша ответственность. Если вас так привлекает политика, оставались бы на берегах Напасти. А мы отвергаем подобные игры. Мы бросили дома и родину. Оставили семьи и любимых. Оставили интриги и обманы и придворные танцы смерти. Неужели вы готовы пригубить горькое вино? Ну же, сир, обуздайте вашу силу!
Побледневший Танакалиан, поклонившись Абрастали, Спаксу и Желчу, вышел.
— Ваше Высочество, — сказала Кругхева, — вы слишком рискуете.
— Знаю.
— И все же…
— И все же, — кивнула она.
«Проклятая баба! Все бабы!»

* * *

Она остановила коня на вершине небольшого холма, оглядела горизонт. Не пыль ли там? Возможно. Целуй-Сюда хотелось пить, а конь под ней уже умирал от жажды.
Проклятая Адъюнкт. И Лостара Ииль. И сука-сестрица. Нечестно! Но времени колебаний приходит конец. Она нашла это дурачье — и напыщенную Напасть, и хундрилов, проливающих слезы над разбитым горшком. Она доставит Кругхеве бесполезные просьбы о помощи — еще одна Худом клятая женщина! — и покончит со всем. «Назад не вернусь. Я ведь дезертировала? Проскачу сквозь них. Сафинанд. Там можно затеряться, там кругом горы. Даже если эта страна — жалкая дыра, мне все равно».
Чего еще могли они от нее ждать? Героического возвращения во главе двух армий? Спасения, извлечения из самых врат Худа? Эта чепуха подходит Смоле или Мазан Гилани, которая ускакала на поиски несуществующей армии — да, оставим легенды северной шлюхе, у нее есть все нужные черты. Но Целуйка сделана из мягкого материала, не из бронзы. Скорее из воска. А мир накаляется.
Они отпускали ее с надеждой. Они решили вложить в нее веру и упование. «И я найду. Вот пыльное облако. Я уже вижу их. Доскачу, скажу все что нужно. „Адъюнкт говорит: измена не подобает Напасти. И хундрилам. Она просит: придите ко мне. Адъюнкт говорит: меч дан, чтобы его носить и выхватывать, а не держать на полке. Адъюнкт говорит: среди вас есть предатель и слово предателя погубит Охотников за Костями. Адъюнкт говорит: кровь на твоих руках, бесплодная корова“».
Придумай что-нибудь, советовала Смола. Сделай всё, что потребуется. Устыди их, нагадь на них, плюнь в глаза. Или притворись скромницей, разожги тайный костер, пока у них подметки не запылают. Ослепи их, отражая солнца их самолюбий. Проси, моли, падай на колени и облизывай им пальцы. Используй свою подлость, Целуйка — это ты умеешь лучше всего.
Боги, она ненавидит всех. Эти понимающие взоры, это приятие всех ее пороков. Да, они знали: назад она не вернется. Но им было все равно. Она расходный материал, ее послали как стрелу — однажды улетев, стрела считается потраченной. Так, расщепленная штука на земле.
«Итак, я должна стать сломанной стрелой. Отлично. Почему бы нет? Они ведь большего и не ждут?» Целуй-Сюда пнула коня. Он неохотно пришел в движение. — Уже недалеко, — сказала она, удерживая его на медленном кентере. — Видишь всадников? Хундрилы. Мы почти на месте. «И мне не придется никого убеждать — они идут куда нужно. Всего лишь нацеплю им новые шпоры. Кто знает, может, Кругхева и сама все поняла. У нее такой вид…
Эй, красотка, я привезла стрекала и кнуты…»

* * *

Всадники Стрижей Ведита приближались к одинокой женщине-солдату. Их вела Рефела, не сводившая с чужачки острого взора. Явная малазанка. На усталом коне. Она ощутила возбуждение. Что-то грядет, история снова смыкает челюсти, и никакие рывки не помогут вам вырваться. Желч выслал их вперед, велев скакать что есть сил. «Найдите Охотников. Скачите к главной колонне, поговорите с Адъюнктом. Советуйте повременить или повернуть к югу». Ужасные боги собираются — она почти видит их в густых облаках, завесивших склоны южных гор. Армии должны прийти одновременно и встать как одно целое, встречая богов. Что за мгновения их ожидают! Адъюнкт Тавора, командующая Охотниками; Желч, Вождь Войны Горячих Слез; Кругхева, Смертный Меч Волков, и Абрасталь, Королева Болкандийская и командир Эвертинского легиона. О, и еще гилки. «Эти Баргасты знают, как кувыркаться в мехах. Я с ними на одном фланге не встану».
Что ждет их в Пустошах? Наверное, какое-то жалкое племя — кто еще здесь может выжить? Там нет тайного королевства, тем паче империи. Мертвая страна. Ну что же, они сокрушат дураков, пройдут маршем навстречу участи, которую так ищет Адъюнкт в далеком Колансе. Рефела надеялась, что ей хоть раз удастся окропить меч кровью.
Малазанка замедлила ход усталого коня, словно радовалась, что всадники — хундрилы проделают большую часть пути. Дальхонезке, кажется, неуютно в седле. Десятилетиями малазане разумно строили армии. Использовали конные племена для кавалерии, горцев для разведки и заслонов, фермеров для пехоты. Горожане шли в саперы, рыбаки — на флот и в морскую пехоту. Но теперь все перепутано. Дальхонезцы не созданы для лошадей.
«И что? Я помню виканов. Я едва вошла тогда в возраст, но запомнила их. Они нас устыдили.
Пора хундрилам сравнять счет».
Она жестом остановила своих всадников и подъехала к малазанке. — Я Рефела…
— Рада за тебя, — оборвала ее женщина. — Просто веди меня к Желчу и Кругхеве — да, и дай свежего коня, этот выдохся.
— Сколько дней? — спросила Рефела, велев капралам поменять коней.
Малазанка с трудом слезла со скакуна. — Что? Ох, недалеко, кажется. Я заблудилась в первую ночь — показалось, по правую руку горы, а это были облака. Ехала на запад и юг два дня. Ну, тот дурень уже управился?
Рефела скривилась: — Солдат, он дает тебе отличного боевого коня.
— Ну, платить не стану. — Женщина морщилась, влезая в седло. — Боги! Неужели нельзя обивку помягче? Словно на костях сижу.
— Не я виновата, — пробурчала Рефела, — что твои мышцы слишком мягки. Едем, солдат. Поглядим, как ты за мной успеешь. — Она сказала Стрижам: — Продолжайте. Я провожу ее и вернусь.
Всадники поскакали на север; Рефела и Целуй-Сюда поехали на юг, за ними на большой дистанции тащился капрал, получивший ослабевшего коня.
«Что же», думала Целуй-Сюда, приближаясь к передовым постам, «все стало проще. Вот лес флагов, означающих целую свору командиров. Старая малазанская шутка. Я скажу что нужно и покончу во всем».
Ей было очевидно, что войско ожидает несчастье. Слишком много женщин ухватились за мечи, словно за сковородки. Она предпочитает мужчин. Как друзей, как любовников, как начальников. Мужчины смотрят на все просто. У них нет проклятой чувствительности, заставляющей реагировать на выражение лица и малейшие жесты. Они не пережевывают случайные моменты. Что еще важнее, они не ударяют в спину, не подносят отравленную чашу с милой улыбкой. Нет, она давно выучила гнусные уроки своего пола; слишком часто ее ощупывали взоры, оценивавшие и формы тела, и одежду, и прическу, и мужика, что был рядом с ней. У женщин, смотрящих на подруг, глаза похожи на бритвы — просто-таки слышен лязг и свист. И особенно — вне всякого приличия — ненавидят они женщин, пользующихся успехом у мужчин.
Слишком много в здешней толпе сисястых командиров. Поглядите на Желча — он ежится под вытатуированными слезами. И Баргаст на зря скрывает лицо под краской.
— Можешь ехать, Рефела, — сказала Целуй-Сюда. — Я не заблужусь.
— Отдай коня, малазанка.
— Что же, мне пешком отсюда идти?
Молодуха казалась удивленной. — Куда идти?
Целуй-Сюда скривилась.
Они проехали между дозоров и увязались за авангардом — командующие уже были на конях и не замедлились при появлении женщин, заставляя Рефелу и Целуй-Сюда скакать рядом. Это раздражало Целуй-Сюда: неужели они уже все между собой обговорили?
Рефела сказала: — Вождь Войны Желч, я привела посланницу малазан. — Потом она бросила Целуй-Сюда: — Пойду отыщу тебе нового коня.
— Отлично. Я не задержусь.
Рефела с мрачным видом скрылась среди колонн.
Рыжеволосая женщина, которую Целуй-Сюда никогда еще не видела, обратилась к ней на торговом наречии: — Малазанка, где ваши сородичи?
— Сородичи?
— Товарищи. Солдаты.
— Думаю, недалеко. Вы сможете найти их сегодня, особенно на такой скорости.
— Морпех, — сказала Кругхева, — что за слово вы принесли?
Целуй-Сюда огляделась, заметила рядом множество штабных офицеров. — Нельзя ли поговорить в большей уединенности, Смертный Меч? С вами и Вождем Желчем…
— Королева Абрасталь из Болкандо и Боевой Вождь Белолицых Баргастов Спакс соединили свои силы с нашими, сир. Но я отошлю на расстояние моих людей. — Она поглядела на королеву. — Приемлемо, Ваше Высочество?
На лице Абрастали читалось раздражение. — О да, они хуже мух. Прочь! Пошли вон!
Более двадцати всадников отъехали от авангарда. Остались лишь Кругхева, Танакалиан, Желч, королева и Спакс.
— Так лучше? — спросила Кругхева.
Целуй-Сюда тяжко вздохнула. Она слишком устала, чтобы хитрить. — Среди провидцев Адъюнкта… Смертный Меч, я не могу сказать иначе. Угроза предательства сочтена весьма реальной. Меня послали, чтобы подтвердить союз.
Смертный Меч смертельно побледнела. Иноземная королева метнула взгляд на Надежного Щита Танакалиана.
«Что? Мать вашу, хотелось бы знать больше. Кажется, угроза действительно оказалась реальной. Сестра, твои глаза видят незримое. Удивляться ли, что я всегда от тебя бежала?»
Вождь Желч ответил первым: — Как твое имя, солдат?
— Целуй-Сюда, Десятый взвод Третьей роты Восьмого легиона.
— Целуй-Сюда… духи подлые, вы, малазане, умеете превращать имена в приглашения. Никогда восхищаться не устану… Я отвечу на страхи Адъюнкта словами, подобающими хундрилу. Мы выдвинемся и поскачем во всей поспешностью, чтобы воссоединиться с Охотниками как можно скорее.
— Сир, — заявила Кругхева, — от Напасти не ждите измены. Видите, с какой скоростью мы идем? Получив известие о близкой опасности, мы спешим навстречу армии Адъюнкта. Нам повезло: Королева Болкандо с Эвертинским легионом и племенем Гилк поклялись всячески помогать нам. Скажите, неужели Охотники за Костями попали в осаду? Какой враг показался из Пустошей и напал на них?
«Своих сведений у тебя до сих пор нет?» — Смертный Меч, два дня назад единственным нашим врагом были тучи кусачих мошек.
— Однако вас послали к нам.
— Да.
— Значит, — продолжала Кругхева, — было некое предощущение угрозы, и не только предательства.
Целуй-Сюда пожала плечами: — Я мало что могу еще сказать, Смертный Меч.
— Вы ехали всего лишь за уверениями в преданности?
Целуй-Сюда отвела взгляд, услышав вопрос Желча. — Да, это может казаться странным. Всем вам. Но у меня нет иного ответа. Союз, похоже, находится в опасности — и это все, что я знаю.
«Похоже, никто не верит. Слишком плохо. Что я могу сказать? У сестры дурное предчувствие. Скрипа постоянно колотит, а единственный верховный жрец в команде Таворы пьян с Летераса. А мошки пребольно кусаются…»
Рефела вернулась с оседланной лошадью — гнедой кобылой, у которой был на редкость тупой взгляд. Подвела животное к Целуй-Сюда. — Перелезай, если умеешь.
Поморщившись, Целуй-Сюда вынула носки сапог из стремян и задрала правую ногу. Рефела передвинула кобылу чуть вперед, малазанка вставила ногу в стремя, поднялась, схватившись за семиградское рогатое седло, и перебралась на широкую спину новой лошади. Все прошло гладко, и губы Рефелы сжались, словно одна мысль о комплименте вызвала тошноту. Она перехватила поводья боевого коня и увела его прочь.
Целуй-Сюда оглянулась. Желч улыбался. — Я понял, куда, — сказал он.
Баргаст загоготал.
— Езжайте с хундрилами, — сказала ей Кругхева. — Ведите их к Охотникам.
«Боги подлые, да как мне выбраться?» — Боюсь, я лишь замедлю их, Смертный Меч. Лошадь свежая, но я, увы, нет.
— Как насчет поспать между лошадьми? — предложил Желч.
— Простите?
— Гамак на веревках, Целуй-Сюда. Шесты, чтобы держать животных порознь. Так мы перевозим раненых на марше.
«Все эти бабы, что на меня пялились. Они знают неведомое мужчинам. Показываете острые зубки, милашки? Вы так рады увидеть меня в ловушке». — Если наступит нужда, Вождь, я вам скажу.
— Отлично, — отозвался воин. — А теперь едем к Горячим Слезам. Ваше Высочество, Смертный Меч — в следующий раз увидимся в командном шатре Адъюнкта. Пока же — доброго пути и пусть боги ослепнут в вашей пыли.
Целуй-Сюда поехала за вождем; они скакали на восток, отклоняясь навстречу основной массе без особого порядка едущих воинов. За пределами пикетов Желч сказал: — Извини, солдат. Я вижу, ты бросила мундир и последнее место, где ты желаешь оказаться — то, откуда приехала. Но Смертный Меч женщина суровая. Ни один из Серых Шлемов Напасти никогда не дезертировал, а если попытался бы… вряд ли прожил бы долго. Она будет служить Адъюнкту, невзирая на последствия. В любой вообразимой армии дезертирство карается смертью.
«Он не так глуп». — Мне приказали ехать скрытно, Вождь Войны, так что я уничтожила все признаки принадлежности к армии.
— Ах, вот как. Извини во второй раз, Целуй-Сюда.
Она дернула плечом: — В их колонне идет моя сестра, Вождь. Как я могла бы избегать скорейшего возвращения?
— Разумеется. Теперь я понимаю.
Он впал в дружелюбное молчание; Целуй-Сюда гадала, обманулся ли он. Да, простота не всегда значит глупость. Она дала правильные ответы, избегая резкости. Что же, немного вежливости перед оскорблением — отличное оружие, как говаривала мать.
— Уверен, она будет рада увидеть тебя снова.
Целуй-Сюда метнула любопытствующий взгляд, но промолчала.

* * *

Над западным горизонтом впереди нее поднимались столбы пыли; Мазан Гилани ощущала касания прохладного бриза. Она каждые две-три лиги останавливала лошадь, но животное все же успело устать. Именно эта мелочь губит почти всех дезертиров, понимала она. У отряда преследователей есть запасные кони, а у бегущего дурня обыкновенно нет ничего, кроме той скотинки, на которой он (или она) ушел.
Разумеется, ее никто не преследует… но это почему-то не избавляет от чувства вины. Она — часть взвода, она глотала с друзьями одну пыль, проклинала одних и тех же назойливых мух. Если дела пошли плохо — как все и предполагали — она должна быть рядом с товарищами, стоять лицом к грядущей беде. А вместо этого она охотится… за чем же? Уже десятый день она подносит руку к мешочку на поясе, убеждаясь, что он не пропал. Потеряй его — и вся миссия провалена. Хотя… наверное, она и так провалена. «Я не смогу найти невидимое, есть на поясе мешочек или нет».
Она видела впереди только ливень: серовато-синие полотнища обрушиваются под косым углом, ветер хлещет почву. Новая неприятность, как будто с нее не хватит. «Бесполезно. Я ищу призраков. Настоящих призраков? Может быть. А может, нет. Может, они живут в голове Адъюнкта — все эти дряхлые карги прежних союзов и забытых клятв. Тавора, ты слишком многого хочешь. Как и всегда».
Дождь плюнул в лицо, застучал по земле, пока ей не стало казаться, что пыль танцует подобно обезумевшим муравьям. Еще миг — и пропало все за пределами нескольких шагов. Теперь она стала еще более слепой в своем поиске.
«Мир насмехается над нами.
Бесполезно. Вернусь назад…»
Пять фигур оказались перед ней, серые как дождь, мутные как влажная грязь, внезапные как сон. Выругавшись, она натянула удила, сражаясь с испуганной лошадью. Заскрипел гравий. Животное фыркнуло, копыта расплескивали ручейки и лужицы.
— Нас ты искала.
Она не смогла понять, от кого исходит голос. Схватилась за мешочек с шевелящейся грязью, дар Атри-Цеды Араникт, и всхлипнула от внезапного жара.
Все они были трупами. Т’лан Имассы. Потрепанные, изломанные, конечностей не хватает, оружие болтается в мертвых руках. Кости, обернутые почерневшей кожей. Длинные свалявшиеся волосы, белые и ржаво-рыжие, закрывают лица, на которых дождь кажется вечно текущими слезами.
Тяжело вздыхая, Мазан глядела на них. Потом спросила: — Всего пятеро? Других нет?
— Мы оставшиеся.
Она думала, что говорит стоящий ближе прочих, но не была уверена.
Дождь уже ревел вокруг, ветер стонал, словно запертый в огромную пещеру.
— Должно быть… больше, — настаивала она. — Видение…
— Мы те, кого ты ищешь.
— Значит, вас призвали?
— Да. — Главный Т’лан Имасс указал на ее мешочек: — Зеник неполон.
— И кто из вас Зеник?
Вперед выступило существо, стоявшее справа. Казалось, у него разбита каждая кость — повсюду торчали осколки. Жуткие морщины покрывали лицо, едва видневшееся под шлемом из черепа неведомого зверя.
Запутавшись в завязках, Мазан Гилани не сразу смогла открыть мешочек. Бросила. Зеник не стал его ловить; мешочек упал к ногам, погрузившись в лужу.
— Зеник благодарен, — объявил говоривший. — Я Уругал Плетеный. Со мной пришли Зеник Разбитый, Берок Тихий Глас, Кальб Молчаливый Ловец и Халед Великан. Мы Несвязанные, и прежде нас было семеро. Теперь нас пятеро, но скоро мы снова станем Семерыми — на этой земле есть падшие сородичи. Некоторым не нужны враги. Некоторые не последуют за ведущим в никуда.
Мазан хмуро покачала головой: — Вы не понимаете… Ладно. Я послана вас найти. Теперь надо вернуться к Охотникам за Костями — моей армии. Там…
— Да, она поистине охоча до костей, — сказал Уругал. — Скоро охота завершится. Скачи на животном, мы полетим следом.
Мазан смахнула влагу с лица. — Думала, вас будет больше, — пробормотала она, разворачивая лошадь. — Вы не отстанете?
— Ты словно знамя впереди нас, смертная.
Мазан Гилани нахмурилась еще больше. Она уже это слышала… где-то.

* * *

В четырех лигах к северу Онос Т’оолан резко встал — впервые за несколько дней. Что-то происходящее недалеко коснулось его чувств… и пропало. Т’лан Имассы. Чужаки. Он колебался, но снова накатила волна отчаянного и неотвязного принуждения. Он уже неделями ощущает ее, он привык к этому вкусу. Его искал Тук Младший, к нему гнал он Первого Меча.
Но он уже не друг, которого знавал Тук, а Тук больше не друг Тоолу. Прошлое и живо и мертво… но между ними осталась лишь смерть. Это призыв малазан. Это притязание на союз, выкованный давно, заключенный между Императором и Т’лан Имассами Логроса. Где-то на востоке ждет армия Малаза. Близится опасность, и Т’лан Имассы должны встать рядом с давними союзниками. Таков долг. Таковы чернила чести, глубоко впитавшиеся в души бессмертных.
Он отверг приказ. Долг мертв. Честь оказалась ложью — поглядите, что сенаны сделали с его женой, с детьми. Мир смертных — царство обмана; в середине дома живых скрыта комната страха с покрытыми потеками стенами, с черными пятнами на покоробленном полу. Пыль скопилась в углах, и пыль эта сделана из чешуек кожи, из обломков волос, обрезков ногтей и плевков. В каждом доме есть тайная комната, и в ее плотной тишине воет память. Некогда он был логросом. Теперь — нет. Перед ним один долг, и он воистину безжизненен. Ничто не отвратит его с пути — ни желания Тука, ни безумные требования Олар Этили… О да, он знает: она рядом, она слишком умна, чтобы показаться на глаза, ибо знает — тогда он уничтожит ее навеки. Надежды и требования льются дождем, приходящим с юго-запада, но не оставляют следов на коже. Было время, когда Онос Т’оолан решил приблизиться к людям; когда он отвернулся от рода своего, заново открыв чудеса тонких эмоций, чувственные радости дружбы и простого приятельства. Дары любви и веселья. А потом он дождался, наконец, и возрождения к жизни.
Тот мужчина взял его жизнь, и причины понять трудно — кажется, вспышка сочувствия. За человечность приходится платить высокую цену, и кинжал глубоко впивается в грудь. Сила ушла; он смотрел на мир, пока мир не утратил цвет и смысл.
С телом его свершили невообразимые мерзости. Осквернение — рана, жгущая даже мертвеца, но живые устраивают его с такой беззаботной легкостью — да, не им лежать на земле. Не им вставать из холодной плоти и костей и следить, что делают с телом, с привычным домом. Им не приходит в голову, что душа способна страдать фантомными болями, ощущая тело как отрезанную руку.
Его новые сородичи просто стояли, смотрели каменными глазами. Говорили себе, что душа Тоола ушла от расчлененного месива в кровавой траве, что издевки и смех не потревожат того, у кого нет ушей.
Как могли они не подумать, что любовь наделена великой силой и душе Тоола пришлось смотреть на мучения изнасилованной жены? Что, не найдя детей наяву, он спустился в преисподнюю, чтобы найти возлюбленную Хетан, семью, чтобы навеки убежать от острых шипов царства живых?
«А ты развернул меня, Тук Младший. Друг. Ты вернул меня… к этому».
Он уже не прежний. Не муж. Даже не Первый Меч. Не воин Логроса. Ничего подобного.
Он стал оружием.
Онос Т’оолан продолжил путь. Призыв — ничто. По крайней мере, для него. К тому же вскоре он затихнет. Навсегда.

* * *

Не было дорог через Пустоши, не было путей, готовых вести их к судьбе, какой бы ни была эта судьба. Потому роты двигались, разделившись на отряды по шесть взводов; каждая рота отдалилась от соседних, но не теряла связи с командованием легиона. Отряды строились в соответствии с привычными функциями взводов: морская пехота в центре, за ней тяжелая, по флангам средняя и охранение из застрельщиков.
Длинная колонна обоза прокладывала свой маршрут. Сотни запряженных волами фургонов, стада блеющих коз и овец, коров и родаров. Все они скоро начнут голодать в бесплодной местности. Овчарки усердно исполняли свой долг, конные пастухи скакали, бдительно выискивая заблудших животных, которые сбежали от собак. Пока таких не было.
Бока колонны защищали крылья копейщиков и лучников; отряды разведки выдвинулись далеко вперед, другие отъехали к югу и в тыл, но не к северу — там маршировали легионы и бригады Брюса Беддикта. Его колонны построились более тесно; сзади тащился обоз не меньший, чем у малазан. Кавалерия Синей Розы широко разошлась по флангам, рассылая часто сменяемые дозоры.
Командующий Брюс ехал почти в голове основной колонны. Справа от него на расстоянии двух сотен шагов виднелись малазане. Рядом скакала Араникт, позади ожидали приказов несколько гонцов. Стояла жуткая жара; фургоны с водой быстро расходовали запасы. Летерийские стада из родаров и миридов переносили сушь лучше овец и коров, но затем и они начнут страдать. Вскоре обеды будут состоять из мяса; но, понимал Брюс, чем дальше в Пустоши, тем сильнее все начнет меняться.
Что лежит за полосой негостеприимной, мертвой земли? Насколько он знал (хотя точных знаний нет ни у кого, вместо них служат слухи), дальше идет некая пустыня, но по ней проложены караванные тропы. Еще дальше начнется страна Элан, населенная родичами овлов. Равнины Элана граничат с городами-государствами Колансе и Пеласиарской Конфедерацией.
Идея перевести армию через Пустоши и настоящую пустыню казалась Брюсу безумной. Но каким-то образом сама невозможность дела вызывала в нем извращенное влечение. Будь они в состоянии войны с далекими королевствами, подобное вторжение вошло бы в легенды. Разумеется, нет ни войны, ни повода к войне. Из Колансе исходит лишь зловещее молчание. Так что если это вторжение, то несправедливое. Не было ни зверств, оправдывающих возмездие, ни угроз от какой-нибудь далекой империи, которые не следует оставлять без ответа. «Мы ничего не знаем. Что творится в душе солдата, знающего, что он не прав? Что он несет горе и насилие, что он агрессор?» Брюс мучился этой мыслью, а возможные ответы вызывали лишь горечь. Внутри что-то ломается. Слышится стон. Начинаешь мечтать о самоубийстве. Главный позор — командиру. Ему. И брату Теолу. Они же вожди, правители, они двигают жизни тысяч людей как фигуры на грязной игральной доске.
«Одно дело — вести солдат на войну. Совсем другое — посылать на войну. И совершенно особое дело — вести солдат на войну преступную. Неужели мы так равнодушны к страданиям, которые навлекаем на свой народ и несчастные жертвы в неведомой стране?»
В сердце его пребывают имена бесчисленных богов. Многие погубили души своих поклонников. А другие сами сломались от безумств смертных, от жестоких войн, резни и бесцельного истребления. Первые страдают неизмеримо сильнее. Ведь в самом конце будет — должно быть — судилище. Не над павшими, не над жертвами, а над теми, кто руководил злым роком.
Конечно, он может ошибаться. Да, он ощущает страдания богов, имена коих застыли в нем — но, возможно, это его знание усиливает муки души, обреченной извиваться в ловушке сочувствия. Возможно, он сам устроил судилище над давно погибшими божествами. Если так… какое он имеет право? Тревожный вопрос. Но его легионы маршируют. Они идут искать ответ на вопрос, хотя даже вопрос известен лишь Адъюнкту. Это превыше доверия, превыше самой веры. Это готовность разделить безумие; все они захвачены водоворотом, и грядущая участь уже не важна. «Достоин ли я? Как узнать? Я веду, но смогу ли защитить?.. Ведь я не знаю, что нас ждет».
— Командор.
Вздрогнув от мрачных мыслей, он пошевелился, выпрямляясь в седле. Поглядел на Атри-Цеду. — Извините, вы что-то сказали?
Араникт утерла пот на странно бледном лице. Она явно колебалась.
— Похоже, у вас солнечный удар. Спешивайтесь, я пошлю за…
— Нет, господин.
— Атри…
Он видел на ее лице нарастающую панику, ужас. — Мы в плохом месте! Командор Брюс! Нужно уходить! Мы должны… мы в плохом месте…
И тут гром сотряс землю; барабанный грохот длился и длился…

* * *

Пылевая буря или армия? Кенеб прищурился на ярком солнце. — Капрал.
— Сэр.
— Скачите к авангарду. Думаю, мы сейчас увидим хундрилов и войска Напасти.
— Слушаюсь, сэр!
Едва вестовой ускакал, Кенеб глянул налево. Колонны Брюса чуть впереди — сегодня малазан никак нельзя назвать скороходами. Плохое настроение, брожение; дисциплина рушится. Утром он проснулся от изжоги столь сильной, что слезы потекли из глаз. Сейчас стало чуть лучше, но ему нужно найти хорошего целителя.
Внезапный порыв ветра ударил в лицо, запахло горечью. Он видел, что Блистиг выехал из колонны своего легиона и скачет к нему. Это еще что?

* * *

Банашар трусил рядом с тяжелым фургоном. В голове грохотали молоты. Он иссох не хуже здешней проклятой земли. Он не сводил глаз с налегающих на упряжь волов, с дергающихся хвостов, с облаков мух, с соли и пыли, покрывших бока и ноги животных. Копыта стучали по твердой почве.
Расслышав ропот солдат, идущих справа, Банашар поднял взгляд. Небо вдруг приобрело тошнотворный цвет. Ветер ударил его, во рту был мелкий песок, глаза жгло.
«Проклятая пылевая буря. Пора ей скомандовать остановку. Пора ей…»
Нет, цвет неправильный. Рот был суше камня; у него сдавило горло, заломило в груди… «Боги, нет. Ветер — дыхание садка. Это же… Осенняя Змея, нет!»
Он упал и забился в судорогах, чуть не ослепнув от боли.
Сержант Восход уронил вещевой мешок и бросился к упавшему жрецу. — Ромба! Зови Баведикта! Похоже, ему худо…
— Пьян, — буркнула Шпигачка.
— Я хочу…
Под ними задрожала земля. Заревели бесчисленные животные. По рядам солдат что-то пробежало — рябь тревоги, мгновенно родившейся неуверенности. Звучали вопросы без ответов; смятение нарастало.
Шпигачка наткнулась на Восхода, чуть не сбив присевшего около жреца сержанта. Он видел, что старик бормочет, видел, как голова его дергается от невидимых ударов. Что-то разлилось по левой руке Восхода — он поглядел и увидел капли крови. — Толчок Странника! Кто его ударил? Я не заметил…
— Ножом? — крикнула Шпигачка.
— Не… я не… давай, помоги перевернуть…
Грохот усилился. Ревели волы. Колеса скрипели, фургоны отклонялись. Раздались тревожные вопли.
Восход поглядел в небо: ничего, только плотное облако золотистой пыли. — Мы попали под чертов шторм! Где Баведикт? Шпига, иди ищи его!
— Думала, тебе помощь нужна…
— Погоди… ищи Ежа… ищи командира — у мужика кровь из кожи сочится! Прямо через поры! Быстрее!
— Что-то происходит, — сказала сверху Шпигачка.
Ее тон заставил его продрогнуть до костей.

* * *

Капитан Рутан Гудд прерывисто вздохнул, яростно отгоняя тошноту; пронизавший тело ужас заставил руку саму выхватить меч. Корни Азата, что такое? Но он ничего не видит — пыль повисла пеленой, заслонив небо, солдаты по сторонам вдруг заметались, словно потеряв зрение — но впереди ничего, пустая земля. Скаля зубы, Рутан пнул коня, встал в стременах. Меч был в руке, с белого, почти прозрачного лезвия струился пар.
Он заметил это краем глаза. — Кулак Худа! — Колдовской рисунок, маскирующий лезвие (сотни лет ушли на уплотнение защитных чар) сорвало за миг. Руку ожгло холодом. «Она отвечает. Отвечает… на что»?
Он вылетел из колонны.
Вдоль гребня холмов к юго-востоку появилась какая-то шевелящаяся линия.
Гром подкатывался все ближе. Словно алмазная крошка, блестело железо; казалось, на вершинах холмов прорезываются зубы. Суета заставляла глаза болеть. Он видел всадников, выскакавших из авангарда. На копьях треплются флаги переговорщиков. Ближе — пехотинцы уставились на него и проклятый меч, другие шатаются, попав в леденящий холод, оставшийся по его следу. Закованные в сталь доспехов бедра, спина коня покрылись густым слоем инея.
«Она отвечает — никогда еще так не было! Боги подлые! Отродье Азата! Я чую… о нет, о боги…»

* * *

— Стройся! Морская пехота, в строй! Первая линия — застрельщики! Отходим, назад!
Скрипач не медлил ни мгновения. Капитана не видно, ну и что? В животе словно сотня гвоздей застряла. Воздух смердит. Проскочив между ошеломленным Кориком и бледной Улыбой, он увидел взвод, что шел впереди.
— Бальзам! Мертвяк — открывай садок! И Наоборот… а где Корд и Эброн?
— Сержант!
Он оглянулся. Фаредан Сорт расталкивала лошадью паникующих солдат.
— Что вы делаете? — крикнула она. — Это чужая армия — мы послали переговорщиков. Не пугайте солдат…
Скрипач увидел спокойный взгляд Тарра. — Видишь, они строятся — передай, задние отходят первыми. Понял?
— Да, сэр…
— Сержант!
Скрипач подскочил к капитану, вытянул руки и стащил с седла. Она зашаталась, изрыгнув брань. Вес женщины сбил Скрипача с ног; он упал, Сорт повалилась сверху. Сержант крикнул ей в ухо:
— Слезайте с клятого коня и оставайтесь здесь. Переговорщики уже мертвы, даже если сами этого не знают. Нужно окапываться, капитан. Немедленно.
Капитан встала, потемнев от гнева, и засверкала глазами. Но взгляд Скрипача ударил ее не хуже кулака. Сорт почти отшатнулась. — Кто-нибудь, уведите коня. Где сигнальщик? Передавай: готовиться к битве. Защищаем гребень. Пехота роет окопы, две линии. Припасы во вторую. Ну, живо!

* * *

Большинство треклятых солдат только мешаются. Рыча и ругаясь, Бутыл пробился сквозь толпу и подошел к ближайшей телеге. Ухватился за веревку, влез на кучу бревен. И встал.
Полудюжина посланцев Адъюнкта скачет к далекой армии. Небо над чужаками кишит… птицами? Нет. Риназаны? И кто-то побольше. Энкар'алы? Вайвелы? Ему было так плохо, что кишки готовы взбунтоваться. Он узнал запах. Эта вонь просочилась в самый мозг после той изрезанной палатки. «В той армии не люди. Адъюнкт, ваши посланцы…»
Что-то блеснуло, выгнувшись аркой над первым рядом далеких фаланг. Извиваясь, пролетело над землей и ударило по конным переговорщикам. Тела охватило пламя. Пылающие лошади шатались и падали грудами пепла.
Бутыл выпучил глаза. Святое дерьмо Худа…

* * *

Смола мчалась со всех ног, разрезая ряды солдат. Они наконец начали окапываться, а обоз — фургоны похожи на громадных зверей, их окружили стрелки и копейщики — повернул к северу, заставляя летерийские силы разделиться надвое.
Это плохо. Она видела, какой хаос воцарился в узких проходах между колонами, когда туда вломились тяжелые фургоны. Пики качались, отклоняясь в обе стороны; иные солдаты падали.
Не ее проблема. Она снова поглядела вперед, увидев авангард. Адъюнкт и капитан Ииль, кулаки Блистиг и Кенеб, десятка два избранных стражников и помощников на лошадях. Тавора отдавала приказы, гонцы летели к различным отрядам. Времени мало. Далекие холмы покрылись марширующими фалангами, уже десяток видно и появляются новые — и каждый строй кажется огромным. Пять тысяч? Шесть? Гром стал мерой их ровного, неуклонного движения. Небо над головами приобрело цвет желчи; среди облаков пыли вились крылатые твари.
«Те солдаты… это не люди, совсем… боги подлые, они громадины!»
Она доскакала до авангарда. — Адъюнкт!
Шлем Таворы пошевелился.
— Адъюнкт, нужно отступать! Это неправильно! Они …
— Сержант. — Голос Таворы острым клинком прорезал шум. — Времени нет. Более того, подходящий путь отступления блокирован силами Летера…
— Пошлите гонца к Брюсу…
— Уже сделано, сержант.
— Они не люди.
Непроницаемые глаза разглядывали ее. — Нет, не люди. К'чайн…
— Мы им не нужны! Мы просто на пути оказались, черт!
Адъюнкт ответила без всякого выражения: — Очевидно, что они жаждут напасть на нас.
Смола дико развернулась к Кенебу: — Кулак, прошу вас! Объясните…
— Смола, — сказала Тавора. — Это К’чайн На’рхук.
Цвет лица Кенеба сравнялся с желчным небосводом. — Вернитесь к своему взводу, сержант.

* * *

Быстрый Бен стоял в тридцати шагах от малазанского авангарда, завернувшись в кожаный плащ. В одиночестве. В трех сотнях шагов летерийские роты разворачивались, ощетиниваясь пиками на гребне холма, около которого оказались их колонны. Они соединили свой обоз со стадами Охотников и казалось: целый город панически убегает на север, унося скарб и скотину. Брюс намерен защищать отступающих. Верховный Маг понимал его логику. Похоже, вот последний рациональный момент дня.
Невезение. Глупая, нелепая, жалкая неудача. Абсурд. Тошнотворный до неприличия. Что за боги собрались, чтобы устроить это безумие? Он рассказал Адъюнкту все, что знал. Едва раскрылась пасть садка, едва земля задрожала под тяжелыми шагами первых фаланг, он понял.
«Мы видели их небесные крепости. Мы знали: они никуда не денутся. Мы знали: они готовятся.
Но это было так давно. Так далеко отсюда». 
Тяжелый запах масел повис над холмами. Ветер всё дул из садка. За охряной завесой маг мог различить глубокую тьму, не принадлежащую этому миру.
Они пришли сюда, в Пустоши.
Они уже бывали здесь.
Амбиции и страсти бурлят пеплом над погребальным костром. Сразу стало ясным: нет ничего важного, кроме нынешнего мига и того, что вскоре начнется. Кто мог предсказать? Кто мог пронзить прочную непостижимость будущего, узрев эту сцену?
Бывает, знал он, что даже боги отшатываются, утирая окровавленные лица. Нет, не боги это устроили. Им не дано понять сердце Адъюнкта, тот источник, что столь полон потаенными истинами. «Мы вечно служили затычками, но чья рука нас держала? Никто не знает. Даже сны…»
Он стоял одиноко, садки пробуждались и бурлили вокруг. Он сделает всё, на что способен, продержится так долго, как сможет. А потом, похоже, падет — и никого не останется, кроме нескольких взводных магов и Атри-Цеды.
«Сегодня мы узрим гибель друзей. Сегодня же мы можем присоединиться к ним».
Верховный Маг Бен Адэфон Делат достал из кармана горсть желудей и бросил наземь. Снова прищурился, глядя на бездонность за пеленой пыли, потом на легионы На’рхук. Чудовищны в своей непреклонности. Возьми одного, и он будет почти неразумен. Собери тысячи и воля тысяч станет единой… и воля эта… боги подлые, так холодна…

* * *

На’рхук были ростом вполовину выше среднего человека, а по весу, пожалуй, вдвое тяжелее. Выше поясов тела скрывались под скорлупой эмалевых или кожаных доспехов, закрывавших также плечи и бедра. Обрубки хвостов защищали пластинки меньшего размера. Головы покрывали просторные шлемы; короткие рыла торчали между резных боковых пластин. Шедшие в передней линии держали загадочные дубинки с тупыми концами, обмотанные какой-то проволокой; один из каждых двенадцати воинов сгибался под весом массивного керамического куба за плечами.
Остальные шеренги несли короткие алебарды или фальшионы, подняв их вертикально. Каждый из сотни воинов каждой шеренги двигался в безупречном ритме, сгибаясь вперед, перебирая толстыми мускулистыми лапами. Не было ни знамен, ни стягов, ни видимых командиров или авангардных отрядов. На взгляд Рутана Гудда, их нельзя было отличить друг от друга — конечно, кроме воинов со странными ранцами.
Теперь все его тело блестело инеем, и толстый как броня лед облекал коня. Конь уже мертв — но лед сумеет выполнять приказы. Он выехал на двенадцать шагов вперед передовой линии малазан, зная, что бесчисленные глаза устремлены на него, что все пытаются понять, кого видят — не только чужую армию, явно вознамерившуюся их истребить, но самого Рутана Гудда на коне, покрытом слоем льда, сквозь который с трудом можно различить скрываемую им форму.
Он держал меч Бурегона как продолжение руки — лед окружил предплечье, гладкий, но текучий словно вода.
Глядя на На’рхук, он бормотал сквозь зубы: — Да, вы ищете меня. Вы отметили меня. Шлите же свою ярость. Нападайте только на меня…
Сзади, из неглубоких траншей, слышался тревожный шепот. Охотники скорчились, словно пришпиленные к земле, пойманные неготовыми и подавленные нежданной невозможностью происходящего. Ни одного боевого клича, ни один меч не стучит о край щита. Не поворачиваясь, он знал — там прекратилось всякое движение. Не отдаются приказы. Ведь всё это, в сущности, стало ненужным.
По приблизительному счету на них надвигаются сорок тысяч На’рхук. Ему казалось, что мгновение назад он услышал какофонический звук — это дрожат стены грядущего, готовые рассыпаться, выпуская в прошлое ужас. Вот тогда голова его взорвется от грохота.
— Тем хуже, — прошептал он. — Какой хороший был день…

* * *

— Дыханье Худа, кто это?!
Глаза Адъюнкта Таворы сузились. — Капитан Рутан Гудд.
— Я так и думала, — сказала Лостара Ииль. — Но что с ним творится?
Адъюнкт только качала головой.
Лостара поерзала в седле; рука потянулась к ножу у пояса — и отдернулась. «Меч, идиотка. Не нож. Дурацкий меч». Перед внутренним взором проплыло лицо. Хенар Вигальф. Он должен сейчас быть рядом с Брюсом, он готовится нести приказы. Летерийцы отходят, формируя два мощных фланга, выгибаются словно лук. Они увидят столкновение передовых сил и, надеялась она, быстро поймут бессмысленность сражения с треклятыми ящерами. Брюс отдаст приказ о бегстве. «Уходите отсюда, Худа ради — бросайте всё, только сами успейте бежать. Не гибните как мы, не стойте только потому, что мы стоим. Уходи, Брюс — Хенар — прошу вас. Умоляю…»
Она услышала топот копыт, оглянулась и увидела, как кулак Кенеб перескакивает окопы, минует работающих лопатами солдат. Что он задумал?
Он скачет к капитану Гудду.
Тавора сказала: — Поднимайте рог, сигнальщик — особый приказ Капитану Кенебу. Отступить.
Воздух разорвала череда заунывных сигналов.
— Он не слушается, — крикнула Лостара. — Дурак!

* * *

Быстрый Бен увидел Рутана Гудда и вздохнул. Маэлом укушенный Неррузой выдрюченный Бурегон. Кто бы знал.
Но что он делает впереди строя? Еще миг — и Верховный Маг вполголоса выругался. «Хочешь, чтобы они шли на тебя. Хочешь их отвлечь. Даешь Охотникам дюжину ударов сердца, чтобы они поняли, с чем имеют дело. Капитан Рутан Гудд или кто ты есть… боги, что я могу сказать? Удачи, капитан.
Удачи».
Кенеб выкрикивал ругательства и бешено вонзал шпоры в бока лошади. Это же Рутан Гудд, и если глупец не тот, за кого себя выдавал, малазанам он сейчас особенно нужен. Будь он, черти его дерите, богом — все равно в одиночку его порубят на куски. «Рутан! Ты нам нужен — кем бы и чем бы ты ни был. Ты нам нужен живым!»
Доскачет ли он вовремя?
Капитан Скенроу пнула одного из своих солдат, уронив дурака обратно в мелкую траншею. — Копать! — прорычала она и вновь устремила взор на блистающую фигуру, что мчится навстречу ящерам. «Ах ты тупой лживый ублюдок! Бурегон? Невозможно — они живут в проклятых морях.
Рутан, прошу тебя… что ты делаешь?»
Видя, как передняя линия фаланги поднимает нелепые дубинки, Рутан заскрипел зубами. Лучше бы бурегонская дрянь сработала. Но, боги подлые, ее тяжело носить. Он развернул коня прямо к ближайшим На’рхук и поднял меч.
Солнце сверкало на льду.
Какой-то всадник показался сзади, чуть левее. Бедняга. Вот что значит исполнять приказы. Не удостоив его взгляда, он вогнал шпоры в бока скакуна. Ото льда отлетели блестящие осколки. Зверь рванулся.
«Эй, жалкие малазане. Узрите меня и просите себя: глубоко ли вы успели окопаться?»

* * *

Скрипач взвел арбалет, бережно вставил стрелу с жульком. Теперь, когда дело началось, ему стало хорошо. Уже ничего не изменишь, так? Все ясно, все четко, мир вдруг стал разноцветным и прекрасным выше всякого вероятия. Он сможет пережить всё. Ощутить всё. — Зарядили?
Солдаты взвода, присевшие на дно окопов, закивали и заворчали.
— Головы не поднимать, — повторил Скрипач. — Мы услышим атаку, верьте. Никто не выскакивает без моего слова. Ясно?
Тут он увидел, как неподалеку Балгрид высовывается, чтобы поглядеть. Целитель заорал: — Гудд атакует!
Над всеми окопами морской пехоты высунулись головы в шлемах. Словно грибы.
— Чтоб вас!
Хрясь встал на четвереньки, под ним были несколько жульков, наподобие черепашьих яиц вставленных в ямку на дне траншеи.
Эброн в ужасе смотрел на них. — Ты ума лишился? Передай по цепочке, идиот!
Хрясь поднял голову. Глаза широко раскрылись: — Не буду, маг. Они мои! Все, что остались!
— Кто-нибудь наступит!
Хрясь мотал головой. — Я же защищаю, маг!
Эброн повернулся: — Корд! Сержант! Этот Хрясь, у него…
Обмотанные проволокой жезлы в руках передовых ящеров вспыхнули словно факелы — молнии показались из головок двумя змеящимися щупальцами. Одна из молний устремилась к керамическим ранцам — по дюжине на каждый. Второй трепещущий язык белого огня, казалось, замер на мгновение… а потом все они вылетели, смыкаясь на фигуре ледяного всадника. Взрыв объял Рутана Гудда и коня, вырвал куски земли и камни из почвы, роя широкий неровный кратер.
За миг до взрыва другие шеренги пробудили свое оружие. Сотни огненных выстрелов полетели к первому ряду окопов.
Пробиравшийся к своему взводу Бутыл упал на дно траншеи, от удара воздух покинул легкие. Судорожно вздохнув, он увидел в воздухе кучу тел — всех тех, что вылезли, чтобы поглазеть на атаку Гудда. Морпехи — почти все без голов, а то и без шей — смешались с грязью, камнями, кусками доспехов и обломками оружия.
Все еще лишенный возможности свободно дышать, он увидел вторую волну магии, копьями летящей к его линии. Земля задрожала; были поражены несколько рядов пехоты позади него. Тела взлетали среди туч пыли.
Бутыл извивался, оглохнув и мучительно кашляя. Он ощущал приглушенные разрывы жульков — слишком редкие, слишком беспорядочные…
Рука вынырнула из сумрака и ухватила его за перевязь. Вытащила на край осыпающегося окопа.
Бутыл выкашлял землю и начал стонать, вдыхая воздух. Горло пылало огнем. Сверху заляпанное грязью лицо Тарра, он кричит — но Бутыл ничего не может расслышать. Он оттолкнул Тарра, мотая головой. «Я в порядке. Нет, честно. Я в порядке… где мой самострел?..»
Кенеб оказался слишком близко. Взрыв разорвал и его и коня буквально в клочья. Полетели кровавые брызги. Эброн увидел, как часть торса кулака — плечо, обрубок руки и несколько ребер — вознеслись, кувыркаясь, в небеса в сопровождении столба пыли.
Пока маг смотрел, раскрыв рот, колдовская молния поразила его точно в грудь. Пробилась насквозь, уничтожив грудную клетку, плечи, голову.
Хром взвыл, когда рука Эброна шлепнулась ему на колени.
Но никто его не услышал.

* * *

Они заметили Быстрого Бена, но решили игнорировать. Он задрожал, когда первые волны молний ударили по окопам на гребне холма. Гром сотряс землю; передовые ряды Охотников исчезли в облаках пыли и грязи, под ливнем камней и разорванных тел.
Он видел, как перезаряжаются узлы на спинах трутней. Долго? — Без понятия, — прошептал он. — Желуди, слушайте. Идите к трутням — тем, что с кубами. Забудьте остальных… пока что.
Он и сам двинулся вперед, к ближайшей фаланге.
Строй На’рхук был менее чем в сотне шагов.
Теперь его приняли во внимание. Молнии блеснули по всей передней линии.

* * *

Конь с трудом вылез из кратера. Рутан Гудд потряс головой, приготовил мерцающий клинок. Грязь стекала с покрывшихся пятнами, исходящих паром доспехов. Он сплюнул песок.
Пока неплохо.
Прямо перед ним в двадцати шагах маячат бойцы передней шеренги. Глаза блестят как бриллианты под ободками резных шлемов. Клыки мерцают не хуже железных гвоздей.
Он полагал, что они не ожидали его возвращения. И поехал сказать привет.

* * *

— Арбалеты готовь! — закричал Скрипач. — По узлам!
— По чему?
— По тем горбам! Оттуда идет магия!
Корик подполз к сержанту. Его покрывала смешанная с кровью грязь. — Боги подлые! Капитан еще жив! Он среди них…
Корабб полез из окопа — вполне очевидно, намереваясь присоединиться к Гудду и атаковать целую фалангу. Тарр дотянулся и стащил дурака вниз.
— Стой где был, солдат! Бери самострел — нет, не тот! Заряди чем следует!
— Расстояние, Корабб? — спросил Скрипач.
— Сорок. Они замедлились, сержант — капитан рубит их!
— Неважно. Мне плевать, даже если у него удача Опоннов в очко зашита. Всего один человек.
— Нужно ему помочь.
— Не можем, Корабб. К тому же он этого вовсе не хочет — как думаешь, почему он выехал один? Оставь его, солдат. К нам самим беда стучится. Корик, теперь ты выгляни. Считаю до десяти. Раз, два, три…
— Не хочу чтоб голову снесло!
Скрипач поднял арбалет, прицелился в грудь Корика. — Восемь, девять, пошел!
Корик с рычанием выпрямился. И тут же сел. — Дерьмо. Двадцать пять, идут быстро!
Скрипач повысил голос: — Всем готовиться! Узлы! Стой, стой… ДАВАЙ!

* * *

Еж привел своих Сжигателей к последним окопам. — Мне плевать, о чем думает Быстрый. У него всегда есть второй план. Всегда. Так что вся надежда на нас, солдатики… подберись, Шпигачка! Смотри на Ромбу — она даже не запыхалась…
— Забыла как дышать! — пропыхтела Шпигачка.
— Помните что я сказал. Сжигатели Мостов встречали врага и похуже кучи бесхвостых ящериц. Чепуха, верно?
— Мы победим, командор?
Еж глянул на Восхода и ухмыльнулся: — Рассчитывай на это, сержант. А теперь все проверили припасы. Помните — целиться в горбы. Мы сейчас выйдем в открытую…
Грохот сотряс воздух, и доносился он из рядов На’рхук. Поднялось облако, подобное пролитым чернилам.
— Боги, что это было?
Улыбка Ежа стала ее шире: — Это, солдатики, был Быстрый Бен.
Молнии вылетели из сотен дубинок — в него целились несколько фаланг с обеих сторон. Выстрелы устремились к нему, но Быстрый Бен отвел их взмахом руки. «Я вам не Тайскренн, и здесь не Крепь. За мной нет никого, так что мечите их в мою сторону, тупые гекконы. Потратьте всё».
Больше десятка шеренг фаланги, по которой он ударил, были повержены; лишь немногие ворочались, пытаясь встать на сломанные лапы. Большинство лежали недвижно — их тела прожарились изнутри. Он пошел к оставшимся, видя, что они перегруппировываются, восстанавливают строй.
Большие фальшионы и алебарды поднялись, готовясь его встретить.
Быстрый Бен усилил все чувства, так что смог ощутить самый воздух вокруг тварей, проследить потоки воздуха, сочащегося в легкие через узкие щели ноздрей. Охватил стольких, скольких смог.
И превратил воздух в огонь.
Молнии вылетели из тела мага, рассыпаясь во все стороны, взлетая в небо.
Сержант Восход заорал, когда один из разрядов сместился, нацелившись прямиком в Ежа. Он рванулся вперед, разрывая мышцы ног. Он же Сжигатель. Он человек, которым всегда хотел стать; никогда он не был выше, никогда не ходил с такой прямой спиной.
Всё благодаря Ежу.
«Видите меня? Я Восход…»
Он улыбался, вставая на пути молнии.
Сержант Ежа взорвался, став ослепительно белым… и на его месте был лишь кружащийся пепел. Солдаты кричали сзади. Еж рывком развернулся: — Всем лечь! Мы переждем — мы переждем…
«Проклятие, Быстрый — тут тебе не Крепь! А ты не Тайскренн!»

* * *

Рутан Гудд рубил направо и налево, но проклятые твари напирали — они заставили его остановиться на месте. Тяжелые железные клинки ударяли по коню, по бедрам всадника. Доспехи лопались, но трещины тут же смыкались. Меч рубил шлемы и черепа, шеи и лапы, но На’рхук не сдавались, все теснее обступая его.
Он расслышал взрывы где-то слева, ощутил вонь садков, которые заставили вытворять немыслимые вещи. «Быстрый Бен, долго ли ты мог таиться?» Рутан понимал, что ему не стать свидетелем шокирующих разоблачений. Они берут верх просто благодаря весу. Конь шатается, мотая головой и вздрагивая от каждого касания фальшионов.
Остатки фаланги прошли мимо окружившей его своры, взобрались на гребень и были совсем рядом с первыми окопами. Четыре клинка ударили одновременно, сорвав его с седла. Зазвенел, лопаясь, лед. Он с руганью извернулся, отмахиваясь мечом и приземляясь в центре мальстрима конечностей и железного оружия. И тут когтистая лапа рубанула его. Удар в лицо был оглушительным. Белое… и благословенная тьма.

* * *

Двенадцать шагов. Уцелевшие морпехи разом встали над насыпями окопов. Зазвенели арбалеты. Затрещали жульки, воспламенились горелки. Прямо перед Скрипачом болт угодил в ранец на плечах ящера и взорвался. Полетел шлем, ошметки мозга и костей взвились к небу на кровавом фонтане. Ранец почернел и тоже взорвался.
Сотрясение отбросило Скрипача вниз. Сверху ливнем падали куски кожи и мяса.
Полуоглохший сапер пытался зарядить самострел. «Последняя долбашка — надо избавиться от нее, пока жульки не начали грохать в траншее… боги, нас измолотили…»
Тень накрыла окоп.
Он глянул вверх.
На’рхук подошли.
Корабб уже успел перезарядить. Поднял голову — увидел громадного ящера прямо над краем насыпи, пасть раззявлена словно в ухмылке.
Стрела вошла в мягкое горло, пронизав основание черепа. Тварь пошатнулась. Отбросив арбалет, Корабб выхватил меч и поднялся на ноги. Рубанул по ближайшей лодыжке. Удар чуть не сломал ему запястье; меч глубоко вошел в кость и застрял.
Однако тварь еще стояла, судороги охватили тяжелое тело.
Корабб пытался вытянуть меч.
С обеих сторон На’рхук переваливались через край и прыгали в окопы.
Выпад снизу поднял сержанта Чопора в воздух; он качался на стальном лезвии, кровь хлестала словно из ведра. Неллер с воплем уцепился за левую лапу ящера, подтянулся и затолкал жулек в щель между нагрудной пластиной и кожаной «попоной». Челюсти лязгнули прямо у лица. Слизь кислотой обожгла глаза, кожу. Воющий Неллер крепче сжал жулек, а другой рукой ударил по доспехам напротив припаса.
Мулван Бояка, вонзая копье в брюхо твари, заметил взрыв, лишь когда разлетелась грудная клетка. Керамические осколки изрешетили шею целителя, заполнив воздух брызгами. Неллер упал — правой руки нет, на изрезанном лице ужас…
Труп Чопора — уродливая багряная штука — шлепнулся в пяти шагах.
Ящер рухнул.
За ним появились еще двое, подняли клинки.
Чуть не упав, Спешка закрылась щитом и выставила меч. Но Смертонос проскочил мимо, приземляясь между двумя На’рхук.

* * *

Разряд просвистел около головы коня. Морда и грива загорелись. Кожа трещала, обугливаясь. Животное рухнуло. Лостаре Ииль удалось вовремя спрыгнуть. Лицо охватил жар; она чувствовала вонь горящих волос.
Встав, Лостара увидела на земле трупы дюжины вестовых, зажаренных в собственных доспехах. Адъюнкт выкарабкивалась из кучи, держа в руке отатараловый меч.
— Позвать Кенеба…
— Кенеб мертв, Адъюнкт, — ответила, ковыляя ближе, Лостара. Кружащийся мир постепенно успокаивался.
Тавора выпрямилась. — Где…
Лостара попыталась усадить женщину. — Вас уже в живых быть не должно, Тавора. Оставайтесь тут. Вы в шоке. Я найду помощь.
— Быстрый Бен… где Верховный Маг…
— Да. — Лостара встала над Адъюнктом. Та сидела, словно ребенок. Капитан поглядела туда, где в последний раз видела мага.
Он как раз уничтожил целую фалангу. Пламя еще плясало на раскаленной плоти, кожа и кости взлетали, как в аду. Быстрый Бен двигался к следующей фаланге, а небо над ним содрогалось, темнея громадным синяком.
Колдовство вырвалось из Верховного Мага, ударило по строю ящеров. Горящие тела взлетали в воздух.
— Вижу его. Адъюнкт… не могу…
Небесная тьма вдруг ослепительно засияла, создалось широченное копье света. На ее глазах маг поднял голову, воздел руки — и тут разряд опустился. Такой взрыв мог бы сравнять с землей большой городской дом. Даже На’рхук в фаланге, что была в тридцати шагах, расплющились колосьями под ураганом. Боковые отряды поспешно отступали.
Ударная волна достигла Лостары, выбив воздух из легких, оглушив. Она закрыла лицо руками, опускаясь на твердую почву.
Скенроу спрыгнула во второй окоп, где ждала тяжелая пехота. — Морпехов смололи! Трубите им отход, пропустите выживших! Не отступать!
Она заметила вестового — он потерял коня, он прятался за обезглавленным трупом солдата. — Ты — найди капитана Добряка. Я видела, как авангард полег, не знаю где Блистиг… думаю, теперь за командующего Добряк. Скажи — нужно начинать отход — мы не удержимся. Понял?
Юноша кивнул.
— Иди.

* * *

Брюс вздрогнул, когда шеренги На’рхук столкнулись с обороняющимися малазанами. Он видел, как опускаются тяжелые фальшионы. Едва замедлившись, ящеры заполнили первую линию окопов и начали подбираться ко второй.
— Араникт.
— Думаю, она жива, Командор.
Брюс повернулся в седле, бросил взгляд на вестовых: — Нужно вернуть Адъюнкта. Добровольцы.
Вперед протискался один. Хенар Вигальф.
Брюс кивнул. — Возьмите запасных лошадей, лейтенант.
Здоровяк отдал честь.
— Когда спасете ее, — добавил Брюс, прежде чем тот уедет, — уезжайте к обозу.
Солдат нахмурился.
Брюс заскрежетал зубами. — Я не буду стоять и любоваться на резню. Мы нападем на врага.

* * *

Они увидели невообразимо мощную молнию, слетевшую с небес в сгустившейся впереди темноте. Когда волны пошли по земле, Вождь Войны Желч поднял руку, приказывая остановиться. Он поглядел на Целуй-Сюда; лицо его было бледнее пепла. — Посылаю тебя к Смертному Мечу Кругхеве — скажите, что малазане под ударом и хундрилы спешат на выручку.
Женщина выкатила глаза. — Вождь…
— Скачи, солдат — ты не хундрил, ты не понимаешь конной атаки. Скажи Кругхеве: боги нынче жестоки, ибо ей не успеть вовремя.
— Что у нас за враг? — воскликнула Целуй-Сюда. — Ваши шаманы…
— Ослепли. Мы знаем меньше тебя. Скачи, Целуй-Сюда.
Она развернула коня.
Желч приподнялся в стременах, поглядел на воинов. Высоко воздел талвар. Ничего не сказав.
В ответ шесть тысяч клинков взметнулись в воздух.
Желч повернул коня. — Скачи вперед, Рефела, пока не увидишь врага.
Женщина подхлестнула скакуна.
Миг спустя Вождь Войны Желч двинул войско быстрым галопом; грохот грозы звучал всё отчетливее, желтое небо стало бурым, вспышки озаряли его, словно раны. Он подумал, что сейчас делает жена.

* * *

«Хуже, чем деревья валить». Скрипач прекратил попытки перерубить задние лапы и начал подсекать жилы, подныривая под зазубренные клинки, избегая неточных отмахов. Выжившие малазане пытались с боем пройти десять саженей до траншеи панцирников.
Стрелы и арбалетные болты летели с позиций позади окопов, к счастью, проходя высоко над головами отступавших. Почти все разбивались об эмаль, но некоторые находили щели в доспехах. Звери падали тут и там.
Но этого недостаточно. Фаланга казалась машиной, пожирающей всё на пути своем.
Скрипач потерял и долбашку и самострел в первом окопе. Короткий меч казался ему жалким терновым шипом. Случайное касание — и он полетел, кровь текла по правой щеке.
Он видел, как Корик пронзает шею На’рхук; видел, как другой ящер показывается за его спиной, что есть силы поднимая алебарду. Стрелы ударили в обе подмышки. Тварь упала, погребая Корика под собой. Улыба рванулась к нему, поднырнув под сверкающий фальшион.
Каракатица оказался рядом. — Трубят отход!
— Слышал…
— Быстрого Бена аннулировали, Скрип! Та гигантская молния…
— Знаю. Забудь его. Помоги собрать взвод. Панцирники продержатся, пока мы собираемся. Иди, я не вижу Корабба и Бутыла…
Трупы На’рхук погребли Бутыла, но выбираться он не спешил. Он видел, как мимо маршируют все новые ящеры.
«Мы их даже не задержали.
Быстрый, а где твоя тонкость?»
Он видел кусочек неба, видел кружащихся вайвелов. «Не терпится сесть и пожрать. Бабушка, ты вечно говорила: не зарывайся. Закрой же мои мертвые глаза и знай: я тебя любил».
Он покинул тело, взлетая.
Корабб сильно подпрыгнул и вытащил меч из глазницы ящера. Протянул руку к Мелочу — но тот уже не кричал; в глазах латника была видна лишь темнота, лишь мертвая вялость.
Шеренга На’рхук уже в десятке шагов. Корабб с руганью отпустил солдата и повернулся, чтобы убежать.
Окоп тяжелой пехоты был совсем рядом. Он видел шлемы, поднятое оружие. Над головой пролетели стрелы, ливнем падая за спиной. Корабб поднажал.
Каракатица появился рядом. — Видал Тарра?
— Видал, как он падал.
— Бутыл?
Корабб потряс головой.
— Улыба? Корик?
— Скрипач с ними.
— Скрип? Он…
Один из первых окопов внезапно взорвался. Ряды На’рхук заволокло сизым дымом.
— Что за…
— Какой-то ублюдок наступил на долбашку! — сказал Каракатица. — Так и надо! Давай!
Смертельно бледные лица под ободками шлемов… но панцирники не бегут, готовятся. Двое подвинулись, позволяя морпехам спрыгнуть. Один крикнул: — Те дубинки…
— Мы им задали, — заорал в ответ Каракатица. — Теперь это просто железо.
Крик пронесся по всей длине траншеи: — СЛАВА МОРПЕХАМ!
Лица вокруг Корабба сразу стали темнее. Оскалились зубы. Это внезапное преображение заставило его задохнуться. «Железо, да уж. Вы всё знаете насчет железа!»
На’рхук были в пяти шагах. Тяжелая пехота поднялась навстречу.

* * *

Еж видел, как ящеры вылезают из огромного кратера, на месте которого недавно стоял Быстрый Бен, видел, как они восстанавливают порядки и продолжают наступление. Он извернулся, не вставая с земли, и оглядел легионы Летера, надвигавшиеся быстрым шагом, опустившие пики, уже торчавшие под особым углом у каждой шеренги.
Еж хмыкнул. «Подходящее оружие».
— Сжигатели Мостов! Слушайте! Забудем про верховного мага. Он стал пеплом на ветру. Мы должны ослабить ящериц, чтобы Летеру было легче. Готовьте припасы. Один залп по моему слову; потом отступаем. Если у летерийцев есть мозги, они дадут нам дорогу. Если нет, поворачивайте направо — направо, поняли? И бегите, словно сам Худ наступает на пятки!
— Командор! — крикнул кто-то.
— Что?
— Кто такой Худ?
«Боги подлые». — Тот парень, которого к пяткам лучше не подпускать. Ясно? — Еж поднял голову. «Дерьмо! У этих снова палки и ранцы!» — Проверить припасы! Берите синие. Слышали? Синие. Целить в переднюю шеренгу! В узлы, друзья — подруги! В те белые горбы!
— Командор!
— Какого Худа…
— Слышу лошадей! С юго-востока, похоже… это лошади?
Еж высунулся чуть сильнее. Две фаланги ящеров быстро разворачивались. — О боги…
Желч почти лег на спину коня, готовясь к атаке. «Малазане вечно умеют найти самого опасного врага во всем мире. И уродливого. Проклятье! Но у их квадратов нет пик для отражения кавалерийской лавы — и они за это поплатятся».
Подведя войско к месту, где ждала Рефела, он за несколько ударов сердца рассмотрел все, что было нужно.
Враг пожирал малазанскую армию, оттесняя, уничтожая сотни солдат, словно они были детишками. При этом едва ли треть фаланг была задействована в сражении.
Он видел, как летерийцы выдвигаются с флангов, создав ощетинившуюся пиками «пилу». Они еще не встретились с врагом. По краям виднелись конные отряды, которые явно — и необъяснимо, на взгляд Желча — придерживали в качестве резерва.
Прямо перед строем хундрилов две фаланги сомкнулись в плотное каре, не давая Горячим Слезам возможности вклиниться в щель, рассыпая стрелы во все стороны. Желчу не было нужды отдавать приказы голосом или жестами: его опытные воины знали, когда стоит тратить стрелы, знали, когда нужно расступиться, пропустив тяжеловооруженных всадников, мчащихся ранить бока вражеского строя — ранить и сразу отойти. Но шансов разбить эти фаланги нет — демоны слишком велики, слишком хорошо защищены. Они не дрогнут перед атакой.
«Вот последний день хундрилов Горячих Слез. Дети мои, вы скачете со мной? Знаю, да. Дети, будьте смелыми. Посмотрите на отца и поймите: он горд за всех вас».
Передняя линия демонов приготовила непонятные дубинки.
Еж видел, как иззубренные молнии вылетели из строя На’рхук и поразили массу конных воинов. Казалось, их лава сразу превратилась в облако жуткого кровавого тумана. Его затошнило. Еж перекатился на спину, вгляделся в небо. Вообще на небо не похоже…
— Сжигатели, готовься! Припасы в руки! Раз, два, три — ВСТАЛИ!

* * *

Брюс считал, что на земле перед его строем лежат трупы. Но они вдруг вскочили — сорок или более человек — и стали бросать какие-то предметы в переднюю шеренгу На’рхук. Небольшие темные гренады разбивались, ударяя вражеских воинов. Через миг те На’рхук, которые были обрызганы жидкостью, начали извиваться в агонии: некий яд разъедал доспехи и шкуры.
Взорвался один из ранцев, разбросав ближайших бойцов. Потом второй, и еще… Передовые линии мгновенно превратились в беспорядочную массу.
Брюс повернулся к сигнальщику. — Трубить атаку! Трубить атаку!
Заревели рога.
Легионы пустились трусцой, нацеливая пики.
Саперы бежали влево, просачивались в щели между отрядами. «Они вполне могут успеть вовремя…»
Через шесть шагов летерийцы рванулись в атаку, издав дикий рев.
Зубья их «пилы» пронизали три или четыре вражеских ряда. Фаланги На’рхук застыли на месте. Бойцы с топорами и мечами пролезали под пиками, чтобы начать зловещую работу. Высоко взлетели и опустились фальшионы ящеров.
Брюс махнул рукой. Подъехал еще один гонец.
— Онагры и тяжелые арбалеты на тот холм. Начинайте обстрел. Кавалерия обеспечивает прикрытие.
Солдат отдал честь и ускакал.
Брюс поглядел на юго-восток. Чудное дело, но некоторые конные воины пережили магическую атаку — он видел всадников, показывающихся из пыли и дыма и бешено налетающих на фланги На’рхук. Они махали клинками с нечеловеческой яростью; Брюс не был удивлен — события нынешнего дня могут свести с ума любого воина.
Он тихо помолился за них именам двенадцати давно забытых богов.
Вестовой поскакал справа. — Господин! Западные легионы вступили в бой.
— И?
Солдат утирал пот со лба. — Заставили врага отступить на шаг или два, но потом…
Видя, что мужчина не может продолжать, давясь слезами, Брюс только кивнул. Повернулся и поглядел на малазанские позиции.
Одни лишь бронированные ящеры, поднимается и опускается оружие, всё заслоняет красный туман.
Но тут он кое-что заметил.
На’рхук уже не приближались.
«Вы их остановили? Кровь богов, что же вы за солдаты?»
Тяжелая пехота стояла. Тяжелая пехота удерживала линию. Даже умирая, ее солдаты не отступали ни на шаг. На’рхук когтями цеплялись за обагренный край грязной траншеи. В них вгрызалось железо. Алебарды отскакивали от щитов. Тела рептилий падали назад, мешая продвижению следующих рядов. Стрелы и арбалетные болты летели во врага из-за окопа.
Сверху Локви Вайвелы спускались десятками, обезумев, срывая шлемы, терзая и кусая головы воинов — ящеров. Другие нападали на своих сородичей. С неба дождем хлынула кровь.
Душа Бутыла перебиралась из тела в тело, жестоко схватывая души вайвелов и заставляя их бросаться на На’рхук. Едва послав одного в бой, он порабощал следующего. Он растекался, захватывая сколько сможет — дюжины летучих тварей одновременно. Вонь крови и вид резни сводили их с ума. Всё, что было нужно — подавить сопротивление, натравив их на всех, кто не похож на вайвелов. Хотя даже когда один летун нападал на другого, было неплохо — чем больше вайвелов умрет, тем лучше.
Но и сам он ощущал себя порванным на части. Разум распадался. Он больше так не сможет… Но Бутыл не отступался.
Тарр наткнулся на кучку морпехов. Сверкнул глазами: — Хром? Где твой…
— Мертв. Только я и Хрясь…
— Досада?
Круглолицая женщина потрясла головой: — Нас разделило. Видела, как Накипь умирает, но больше…
— Тогда что вы тут расселись? Встать, моряки — там панцирники умирают стоя. Идем на подмогу. Ты, Релико! Поднимай Большика. Все за мной.
Морпехи встал без единого слова протеста. Они истекали кровью. Они едва двигались.
Но все они подняли оружие и двинулись — Тарр во главе — к окопу.
Неподалеку Урб отбросил разбитый щит. Хеллиан скорчилась сзади, тяжело дыша; лицо и грудь ее покрывала смесь крови и блевотины. Она сказала, что не знает, чья это кровь. Сержант видел, что лицо ее окаменело, но глаза ясны. К ним подходили другие солдаты. Урб повернулся. — Делаем что сказал Тарр, бойцы. Идем назад. Сейчас же.
Хеллиан чуть не уронила его, побежав к окопу.

* * *

Хенар Вигальф остановил коня около холма. Он видел на месте командного поста Адъюнкта только мертвых лошадей и обугленные трупы солдат. Соскочив с седла, вытащил два меча и пошел вверх по склону.
Дойдя до вершины, он обнаружил, что с противоположной стороны лезут четыре На’рхук.
Лостара Ииль и Адъюнкт лежали бок о бок. Похоже, мертвы… но нужно удостовериться. Если сумеет.
Он побежал к ним.

* * *

Лостару пробудил звон железа. Он моргнула и уставилась в небо, пытаясь вспомнить. Голова болела; она ощутила высохшую кровь на носу, в ушах что-то трещало. Повернула голову. Адъюнкт лежит рядом. Грудь медленно вздымается и опускается.
«А, хорошо».
Кто-то застонал.
Она села. Увидела Хенара Вигальфа, который шатался, зажимая кровавую рану в груди.
И приближающихся На’рхук.
Хенар упал почти к ногам Лостары.
Она вскочила, выхватывая кинжалы.
Он смотрел на нее; горечь в глазах заставила ее вздохнуть.
— Прости…
— Еще поживешь, — сказала она, перешагивая через него. — Сядь, человек — это приказ!
Он чуть приподнялся на локте. — Капитан…
Она глянула на На’рхук. Почти рядом, но ослабевшие от ран. За ними показались новые, целая дюжина. — Но помни, Хенар — я такого для кого попало не делаю!
— Чего?
Она сделала еще шаг, подняла клинки. — Не танцую.
Старые формы вернулись, словно так и ждали ее, ждали пробуждения… «Может, это последний раз… неважно. Ради тебя, Хенар. Ради тебя».
Танец Теней как раз для такого и придуман.
Здесь.
Сейчас.
Хенар смотрел, и глаза его раскрывались все шире.

* * *

В лиге к востоку Целуй-Сюда выползла из-под упавшей лошади. Барсучья нора, лисья — какая разница? Лошадь била ногами, разрывала ржанием воздух.
Левая нога Целуй-Сюда была переломлена в четырех местах, осколки вышли сквозь лосины. Она вытащила нож, извернулась, глядя на животное, находя артерию на шее.
«Какая разница? Все мертвы». Даже если она доберется до Смертного Меча и той рыжеволосой королевы, какая разница?
Она поглядела вверх. Небо стало плотью, и плоть гниет перед ее глазами.
«Смола. Бадан.
Охотники за Костями… Адъюнкт, счастлива? Ты убила всех.
Убила нас всех».

Глава 24

На той заре окружили они берега древней реки, выплеснулся весь город, почти сто тысяч, когда солнце поднялось на востоке, над открывающимся в широкий залив устьем. Что привело их туда? Что вообще может привести множество к мгновению, к месту, в котором сто тысяч делаются одним телом?
Когда красные воды излились в соленые слезы бухты, они стояли почти без слов, и большой погребальный корабль запылал, и ветер завладел пропитанными маслом парусами, и небо завладело черным столбом дыма.
Великий король Эрлитана был мертв, последний из рода Дессимба, и грядущее стало блуждающими песками; шелест бури звучал из благословенной дали, но всё близилось ее обещание.
Они пришли оплакивать. Они пришли искать спасения, ибо в конце даже горе становится лишь маской жалости к себе. По своей жизни плачем мы над ушедшими людьми, над погибшими мирами. Великий муж мертв, но мы не пойдем за ним — не осмелимся, ибо для каждого смерть уготовала особую тропу.
Век кончился. Новый век принадлежит поколениям, что еще не пришли. На лотках местных рынков стоят горшки с лицами мертвого короля, со сценами славных его деяний — круглы эти горшки, и не связаны более с его временем, и в том таится истинное желание толпы.
Стойте. Остановимся сейчас. Помолимся, чтобы никогда не окончился сей день. Чтобы вечно летел пепел. Чтобы никогда не наступил день завтрашний. Вот естественное желание, честная мечта.
Сказание умирает, но гибель его займет некое время. Говорят, что король задержался на половину вздоха. И народ каждый день приходил к вратам дворца, чтобы увидеть сон об ином окончании, о лучшей судьбе.
Сказание умирает, но гибель его займет некое время.
И красный язык реки течет бесконечно. И дух короля сказал: «Я вижу вас. Вижу вас всех». Неужели вы его не услышали? До сих пор не слышите?

«Гибель Золотого Века», Тенис Буле

Ном Кала стояла в числе многих, в молчаливой массе воинов, забывших, что значит жить. Ветер трепал гнилые меха, полосы кожи и спутанные пряди сухих волос. Тусклые, покрытые щербинами клинки висели в кривых руках, словно бесполезные мысли. Воздух забирался в чаши глазниц и со стоном летел дальше. Они походили на статуи, изъеденные эпохами, истлевшие в созерцании вечных ветров, бесчувственных дождей, ненужных потоков тепла и холода.
Всё было ненужным, и не одна она ощущала смутную тревогу. Онос Т’оолан, Первый Меч, встал на колено в десятке шагов перед ними, охватив руками кремневый меч, кончик коего был погружен в каменистую землю. Он опустил голову, как бы признавая власть хозяина, но никто не видел этого хозяина. Всего лишь горсть обещаний, давно отброшенных — но осталось пятно от этих обещаний, лишь одному Оносу Т’оолану видимое, и оно удерживает воина на месте.
Он долгое время не шевелился.
Терпение для них не бремя… но она ощущала хаос в сородичах, всплески гибельных желаний, покачивание давно сдерживаемых позывов к отмщению. Всего лишь вопрос времени — когда первый из них сломается, отвергая рабство, отвергая его право на власть. Он их не покорит. Пока что он не поступал так, и зачем думать…
Первый Меч встал, повернулся к ним лицом. — Я Онос Т’оолан. Я Первый Меч Телланна. Я отвергаю ваши нужды.
Ветер стонал, словно поток горя.
— Но вы склонитесь перед моими.
Она была поражена такими словами. «Так вот что означает склоняться перед Мечом. Мы не можем ему отказать, не можем восстать». Она ощущала его волю, словно сомкнувшийся кулак. «У нас был шанс — до сего мига. Мы могли улететь по ветру. Он позволил бы. Но ни один Т’лан Имасс так не сделает. Нет, мы падаем в себя, все глубже, жуем себя и выплевываем объедки — вот соблазнительное постоянство ненависти и злобы, ярости и мстительности.
Он мог привести нас на край утеса, и мы не заметили бы».
Трое Гадающих по костям клана Оршайн выступили вперед. Улаг Тогтиль сказал: — Первый Меч, мы ждем приказа.
Онос Т’оолан не спеша повернулся к югу. Казалось, горизонт стал кипящей смолой. Потом он обратился на север, где далекая туча ловила гаснущий свет солнца. — Дальше мы не идем, — сказал Первый Меч. — Дальше полетит пыль.
«Как же наши темные сны, Первый Меч?»
Такова была его сила, что он услышал и поглядел на нее: — Ном Кала, не упускай свои сны. Ответ придет. Т’лан Имассы, грядет время убийств.
Статуи зашевелились. Иные выпрямили спины, иные сгорбились, словно под ужасным весом.
«Эти статуи — мои родичи. Сестры, братья. Некому на нас посмотреть, некому нас увидеть, гадая, кем мы были и кто придал нам такую форму, чьи… любящие руки». На ее глазах один за другим распадались они облачками пыли.
«Некому быть свидетелем. Пыль снов, пыль так и не осуществленных мечтаний. Пыль того, чем мы не смогли стать, и того, чем с неизбежностью стали.
Статуи немы? Нет, их тишина — гул слов. Услышите ли вы? Вслушаетесь ли?»
Она была последней перед Оносом Т’ооланом.
— В тебе нет гнева, Ном Кала.
— Нет, Первый Меч. Нет.
— Что же может послужить заменой?
— Не знаю. Люди победили нас. Они были лучше, вот и всё. Я ощущаю лишь горе.
— Разве в горе нет гнева, Ном Кала?
«Да, возможно. Но я должна покопаться в душе…»
— Время, — произнес Онос Т’оолан.
Она поклонилась ему и рассыпалась.
Онос Т’оолан смотрел, как Кала становится вихрем пыли. В разуме его шагала фигура, подняв руки в… мольбе? Он знал это узкое лицо, этот единственный глаз. Что может он сказать чужаку, некогда бывшему близким? Он тоже чужак. Да, некогда они были знакомы. «Но поглядите на нас теперь: оба лучше всего знакомы с пылью».
Его заразила тоска Ном Калы. Мысли ее истекают мрачной силой — она была юной. Она была, понял он, будущим Имассов — такими они могли бы стать… если бы Ритуал не похитил будущее. Будущее в тщете. Жалкая сдача. Потеря достоинства, тихая, неспешная смерть.
«Нет, Тук Младший. Я даю тебе лишь тишину. И густой рев.
Услышишь? Станешь вслушиваться?
Хоть кто-то из вас станет?»

* * *

Она обитала в его кишках, словно паразит. Она видела вокруг себя сломанные остатки давно забытых обещаний, разбитые черепки, пролитое вино. Но настала жара, и запульсировала власть камня — она должна была понять все значение этого, но она проглочена своей собственной тьмой, она попала в безжизненную страну бесполезных сожалений.
Встав в шести шагах от двоих златокожих чужаков, она обернулась и, подобно им, глядела с удивлением и неверием.
Эмпелас Укорененный.
Эмпелас Вырванный с Корнем. Город, вся его подобная горе громада повисла в северном небе. Нижняя часть — лес искривленных металлических корневищ, из которого хлещет радужный дождь, словно даже в горе он готов рассеивать дары. Да, Келиз видит агонию. Город склонился набок. Окружен дымом и пылью. Основание рассекли трещины, сделавшие его кулаком бога, готовым снова ударить по земле.
Она видит … нечто… колючее ядро воли, свернувшийся клубок мучительной боли. Матрона? Кто же еще? Ее кровь течет по камню. Ее легкие воют, ветер стонет в пещерах. Ее пот блестит и льется дождем. Она кровоточит тысячью ран, кости раздавлены растущим давлением.
Матрона, да… но нет разума за кошмаром гниющей плоти. Вырванная с корнем, давно мертвая вещь. Вырванные с корнем тысячи тысяч поколений веры, надежды, прочного железа нерушимых некогда законов.
Она отрицает все истины. Она вливает жизнь в труп, и труп странствует по небу.
— Небесная крепость, — сказал тот, кого зовут Геслер. — Отродье Луны…
— Но больше, — сказал, терзая бороду, Буян. — Видел бы ее Тайскренн…
— Командуй такой Рейк…
Буян хмыкнул:
— Да. Раздавил бы Верховного Мага как таракана. А потом сделал бы то же самое с Худом проклятой Малазанской Империей.
— Но глянь. В плохом состоянии — не так страшна, как скала Рейка, но выглядит готовой упасть.
Келиз уже видела фурии, марширующие под Драконьей Башней — небесная крепость, да, подходящее название. Тысячи Солдат Ве’Гат. Охотники К’эл выдвинулись вперед и в стороны. За шеренгами фурий кряхтят трутни, тащат огромные повозки с добром.
— Погляди на больших, — говорил Геслер. — Тяжелая пехота… боги подлые, такой порвет напополам демона — Кенил'раха.
Келиз подала голос:
— Смертный Меч, это Ве’Гат, солдаты К’чайн Че’малле. Ни одна Матрона не родила так много. Сотни считалась достаточно. Ганф’ен Ацил родила больше пятнадцать тысяч.
Янтарные глаза смотрели на нее. — Если матроны такое могли, почему не сделали? Могла бы править всем миром.
— Была ужасная… боль. — Она помедлила. — Потеря здравости.
— С такими солдатами, — буркнул Буян, — к чему правителю здравый ум?
Келиз скривилась. «Какие-то они невежливые. Кажется, и бесстрашные. Именно те, что нужны. Но я не обязана их любить или даже понимать. Нет, они пугают не меньше К’чайн Че’малле». — Она умирает.
Геслер почесал щеку. — Без наследницы?
— Есть. Одна ждет. — Она указала: — Там, вот они подходят. Ганф Мач, Единая Дочь. Сег’Черок, ее хранитель К’эл. — Тут дыхание ее прервалось, ибо она увидела с ними третьего. Он двигался мягко как масло. — Вот этот Бре’ниган, личный Часовой Матроны — что-то не так, он должен быть не здесь, а рядом с ней.
— Как насчет Ассасинов? — спросил Буян, вглядываясь в небо. — Почему не показался хотя бы тот, что выследил нас?
— Не знаю, Надежный Щит. Что-то не так.
Двое иноземцев, называющих себя малазанами, встали ближе друг к другу, когда подошли Ганф Мач и Сег’Черок. — Гес, а если мы им не понравимся?
— А как думаешь? — бросил Геслер. — Тогда мы помрем.
— Опасности нет, — заверила Келиз. «Конечно, Красная Маска думал так же».
Сег’Черок заговорил в ее разуме: — Дестриант. Матрона скована.
«Что?»
— Двое оставшихся Ши’гел вступили в союз. Съели ее передний мозг и командуют оставшимся. Через ее тело они вырвали Эмпелас. Но плоть ее слабеет, и скоро Эмпелас падет. Нужно найти врага. Нужно найти войну.
Келиз посмотрела на Ганф Мач. «Она в безопасности»?
— Да.
«Но… почему?»
— Ши’гел не видят будущего. Битва будет последней. Нет будущего. Единая Дочь не важна.
«А Гу’Ралл?»
— Вне закона. Пропал. Может, мертв — он пытался вернуться, воспротивиться, но был отогнан. Ранен.
Геслер вмешался: — Ты говоришь с этой тварью, так?
— Да. Простите. Есть силы, пробуждающие… соки. Единая Дочь… это дар…
Буян сказал: — Если нам нужно вести вашу армию слонотрахов…
— Буян, полегче! — Геслер подошел к товарищу, перейдя на иноземный язык. Последовала перебранка.
Келиз не понимала ни слова, но видела, что Буян аж подскакивает, а лицо наливается грозной бурей. Упрямый человек, куда упрямее Смертного Меча. Геслер налетает на друга, но его не поколебать. Он сказал, что видел сон. Он смирился. — Она даст соки и вам, — сказала Келиз. — Необходимо…
Буян поглядел на нее:
— Эти Ве’Гат, они быстрые? Умные? Могут ли выполнять приказы? Блюсти дисциплину? Какие сигналы им нужны? И кто враг, ради Худа?
Келиз только покачала головой:
— Ответов нет. Нет знания. Ничего не могу сказать.
— Кто может?
— Чтоб тебя, Буян!
Бородатый здоровяк взвился:
— Да! Ты Смертный Меч — ты должен задавать такие вопросы, а не я! Кто будет командовать? Ты, тупой кусок акульего дерьма! Хватит жаться как шавка, давай действуй!
Руки Геслера сжались в кулаки, он шагнул к Буяну. — Ну всё… — прогудел он. — Я разобью тебе башку, Буян, а потом уйду отсюда…
Буян оскалился и присел, готовясь драться.
Сег’Черок простучал лапами, встав между людьми, и вытянул мечи, заставляя их разойтись. Не желая пораниться об острое лезвие, Геслер развернулся и отбежал на десяток шагов.
Буян выпрямился, ухмыляясь. — Давай мне свои соки, ящерица. Пора потолковать.
— Не у него, — сказала Келиз. — Ганф Мач — та, что без мечей. Нет, и не Дж’ан. Иди к ней.
— И что будет?
— Ну… ничего. Увидишь.
Он пошел и встал прямо перед Ганф Мач. «Смелый или глупый — не знаю, что скажет Геслер, но догадаться могу». Она видела, что Геслер, хотя и скрестил недовольно руки, следит за происходящим.
— Ну? Боги, воняет… — Он вдруг вздрогнул. — Извини, ящерица, — пробубнил он. — Я не хотел…
Он вытер лицо и поднес руку к глазам. Скривился.
— Я чем-то вымазан.
— Сок.
Геслер фыркнул:
— Ящерица теперь у тебя в голове, Буян? Не верю. Побывай она там, уже бежала бы к ближайшему обрыву.
— Не один я стараюсь быть тупым, Гес.
Геслер сверкнул глазами, указав на приближающиеся легионы:
— Чудно. Расскажи, на что они способны.
— Нет. Сам узнай.
— Никакой я не Смертный Меч.
— И что? Будешь тут вечно стоять?
Тихо ругаясь, солдат подошел к Ганф Мач. — Ладно, потей на меня. Как будто снова или плыви, или утони… — Тут он откинул голову, протер глаза. — Ух.
Келиз ощутила кого-то рядом. Бре’ниган. Ветхий годами Че’малле всегда казался равнодушным к ней.
Сейчас «голос» его дрожал.
— Я не сумел.
— Ты сам знаешь, что не мог справиться с двумя Ши’гел.
— Матроны больше нет.
— Так можно было сказать не только сегодня.
— Дестриант, мудрость твоих слов горька, но я не могу отрицать. Скажи, эти люди… они кажутся неприкаянными. Но я мало что знаю о вашем роде.
— Неприкаянными? Да. Я ничего не знаю о малазанах, никогда не слышала о таком племени. Они… безответственные.
— Неважно. Битва будет последней.
— Тоже считаешь нас пропащими. Если так, зачем вообще биться? «Зачем заставляете меня и их умирать? Лучше отпустите!»
— Не можем. Вы, Дестриант, Смертный Меч и Надежный Щит — всё, что осталось от воли Матроны. Вы наследие ее ума. Даже сейчас можем ли мы счесть ее неправой?
— Слишком сильно на нас надеетесь.
— Верно.
Она слышала, что Геслер и Буян вновь спорят на своем языке. Фурии подошли близко; вперед выбежали два Солдата Ве’Гат. Спины их имели странную форму.
— Вот, — сказала Келиз, привлекая внимание малазан. — Ваши скакуны.
— Мы должны на них ехать?
— Да, Смертный Меч. Они выращены для тебя и Надежного Щита.
— У того, что для Буяна, седло никуда не годится. Буян привык прятать голову в заднице, а до вегатовой не дотянешься.
Глаза Келиз широко раскрылись.
Буян засмеялся: — Чем идти за тобой, Гес, лучше спрятаться в жопу. Ты едва управлялся с жалким взводом. Теперь тридцать тысяч ящериц ждут твоих команд.
Казалось, Геслера затошнило.
— В твоей жопе свободного местечка не найдется?
— Можешь посмотреть. Но потом я дверку закрою и больше не пущу.
— Всегда ты был самолюбивым ублюдком. Не могу понять, как мы подружились.
Ве’Гат топали к ним.
Геслер искоса глянул на Буяна и сказал на фаларийском: — Ладно, могу понять.
— Я чую их мысли — всех их, — сказал Буян. — Даже этих двоих.
— Да-а.
— Геслер, эти Вегаты… они не страховидные лошади, они умные. Тут скорее мы с тобой за скотину сойдем.
— От нас ждут командования. Матрона все не так придумала.
Буян покачал головой:
— Нет смысла спорить. Единая Дочь сказала…
— Да, мне тоже. Кровавый переворот. Воображаю, что подумали Ассасины — и не без причин. Что мы совсем лишние. И Келиз. Буян, я могу дотянуться до всех. Могу видеть глазами любого, кроме Ганф Мач.
— Да, она строит толстые стены. Интересно, почему. Слушай, Гес, я реально не знаю, что требуется от Надежного Щита.
— Ты, Буян, громадная яма, в которую все истекают кровью. Забавно, что твои сны не показали эту мелочь. Но в ближайшей битве ты должен будешь напрямую направлять Ве’Гат…
— Я? Как насчет тебя?
— На мне Охотники К’эл. Они быстрые, могут нападать и отступать. С такой скоростью они станут самой опасной силой.
— Гес, это же дурацкая война. Мир недостаточно велик для Длинных Хвостов и Коротких Хвостов? Глупо. Их почти не осталось. Словно два последних скорпиона лупят друг дружку, хотя пустыня покрыла весь треклятый материк.
— Рабы вырвались на волю, — ответил Геслер. — Много поколений они прятали ненависть, питались ей. Они не удовлетворятся, пока не порубят в куски последний костяк Че’малле.
— А тогда?
Геслер взглянул другу в глаза: — Это меня и пугает.
— То есть мы следующие.
— Почему бы нет? Что им помешает? Поганцы плодятся как муравьи. Опустошают целые садки. Боги подлые, они ловят и убивают драконов! Слушай, Буян — вот наш шанс. Мы сможем остановить На’рхук. Не ради Че’малле — я за них гроша не дам — но ради всех других.
Буян оглянулся на К’чайн Че’малле. — Они не надеются пережить битву.
— Да. Дурная привычка.
— Надо исправить.
Геслер отвел взгляд.
Двое Ве’Гат ждали. Спины их исказились, кривые кости высоко поднялись под кожей, создав седла с передними луками. Нечто вроде длинных пальцев — или растянутых крыльев летучих мышей — висели по бокам, загибаясь в форме стремян. Плечи были покрыты броневыми пластинами; выступающие шеи несли чешую размером с панцири лобстеров. Шлемы плотно прилегали к плоским черепам, оставляя на свободе лишь рыла.
Они могли бы глядеть сверху вниз на Тоблакаев. Проклятые твари улыбались седокам.
Геслер обратился к Ганф Мач: — Единая Дочь. Последний Ассасин — тот, что сбежал — он мне нужен.
Келиз сказала: — Мы не знаем, жив ли Гу’Ралл…
Геслер не отвел взора от Ганф Мач. — Она знает. Единая Дочь, я не хочу идти в безнадежную битву. Если вы все еще хотите нашего руководства… что ж, люди не понимают одной вещи. Зачем сдаваться заранее. Мы сражаемся, пока битва не сомнет нас. Мы бунтуем, даже когда цепи скрутили все тело — лишь мозги свободны. Мы протестуем, даже когда единственный способ выразить протест — умереть. Да, видел я людей, склоняющих головы в ожидании топора. Видел тех, что стояли в ряд, держа в руках арбалеты, и ничего не делали. Но они потеряли главное оружие — оружие духа. Вот худший кошмар любого солдата. Ну, дошло до тебя? Я не хочу бормотать утешительный вздор. Твой ассасин нужен мне, Ганф Мач, ради его глаз. Там, высоко. Его глаза дадут мне выиграть битву.
Ты сказала, Матроны никогда не производили больше сотни Ве’Гат. Но ваша мать сделала пятнадцать тысяч. Неужели ты думала, На’рхук понимают, на что напрашиваются? Ты наполнила мою голову сценами прошлых битв — всеми жалкими поражениями — и я не удивлен, что вы готовы сдаться. Но вы ошиблись. Матрона была безумной? Может быть. Да. Достаточно безумной, чтобы верить в победу. И строить планы. Безумна? Безумно гениальна.
Я сказал, Ганф Мач. Призови Ассасина Ши’гел — теперь он твой, не так ли? Не готовый сдаться, не склонный к фатализму собратьев. Зови его.
Тишина.
— Я…
Геслер смотрел в глаза Ганф Мач. Словно в глаза крокодила. «Видит всё, не реагирует ни на что. Пока не наступит нужный момент. Игра холодных мыслей, если это можно назвать мыслями. От такого наши яйца начинают искать, куда бы заползти».
Она сказала в разуме: — Смертный Меч. Твои слова услышаны. Всеми. Мы повинуемся.
— Боги подлые, — пробормотал Буян.
Келиз подошла к Геслеру. Глаза ее были широко раскрыты.
— Тьма вздымается над К’чайн Че’малле.
— В глазах под слоем удивления можно было заметить трепещущий страх. «Считает, я сею ложные надежды. Боги, женщина! Как ты думала, чем занимается командир?»
Он подошел к Солдату, ухватился за рогатое седло, вставил ногу в стремя (тут же крепко охватившее ступню) и сел на громадного зверя.
— Готовиться к походу, — сказал он, зная, что все его слышат. — Не будем ждать, пока На’рхук придут за нами. Мы идем прямо на них, прямо к проклятым их глоткам. Келиз! Кто-нибудь знает — небесная крепость полетит следом? Будет сражаться?
— Мы не знаем, Смертный Меч. Но думаем, что да. Зачем бы еще ей являться?
Буян с трудом влезал на своего «скакуна». — Хочет мне ногу раздавить!
— Расслабься, — посоветовал Геслер.
Единая Дочь сказала его разуму: — Ши’гел идет.
— Хорошо. Начнем нашу заварушку.

* * *

Гу’Ралл накренил крылья, облетая нависающий утес Эмпеласа Вырванного. Внутри остался один Ши’гел — он ухитрился нанести второму смертельную рану, прежде чем его изгнали из Гнезда и города. Глубокие разрезы на груди заполняла запекшаяся кровь, но жизни они не угрожали. Он уже начинает исцеляться.
Внизу на равнине фурии возобновили пожирающий землю марш. Тысячи Охотников К’эл разошлись веером, широким полумесяцем, направляясь на юг, где кипят на горизонте тяжелые тучи, постепенно пропадая из вида — солнце уже потонуло в западных холмах. На’рхук сегодня наелись, однако добыча оказалась гораздо опаснее, чем они ждали.
Смертный Меч и его слова впечатлили Гу’Ралла, насколько вообще можно впечатляться людьми; но ведь и Геслер и Буян — не совсем люди. Уже нет. Аура их присутствия почти ослепляет глаза Ши’гел. Их закалили древние огни. Тюрллан, Телланн, может, даже дыхание и кровь Элайнтов. К’чайн Че’малле не склоняются в молитвах, но если дело доходит до Элайнтов, их упорство слабеет. «Дети Элайнтов. Но мы не таковы. Мы попросту присвоили себе такую честь. Хотя не так ли поступают все смертные? Хватают богов, создают порочные правила поклонения и повиновения. Дети Элайнтов. Мы называли города в честь перворожденных драконов, тех, что первыми взлетели в небеса этого мира.
Как будто им это нравилось.
Как будто они вообще нас замечали.
Смертный Меч говорил о вызове, об отказе покоряться судьбе. В нем есть смелость и упорство воли. Смехотворные заблуждения. Я ответил на его призыв. Я дам ему свои глаза, пока остаюсь в небе. Но я не предупрежу его, что На’рхук позаботятся обо мне в самом начале битвы.
И даже если так… В память Ацил я покорюсь ему».
Сомнения кружатся вихрем в бородатом Надежном Щите. Его сердце велико, да. Он полон сочувствия и страсти, хотя и выглядит настоящей грубой обезьяной. Но такие существа уязвимы. Их сердца слишком легко кровоточат, а раны никогда полностью не закрываются. Безумие — принимать боль и страдания К’чайн Че’малле. Даже Матрона не смогла бы. Разум взвоет. Разум умрет. Это же всего один человек, смертный. Он возьмет сколько сможет и упадет. Опустятся фальшионы — миг чистейшего милосердия…
— Хватит этого — я птичьего дерьма не дам за твои мыслишки. Ассасин, я Геслер. Твой Смертный Меч. Грядущим утром, на заре битвы, ты станешь моими глазами. Ты не улетишь. Мне плевать, как плохо тебе будет. Если ты не уподобишься голубю, подбирающему последние зернышки, когда всех нас перемелют, ты подведешь меня и весь свой род. Даже не думай…
— Я слышу твои слова, Смертный Меч. Ты получишь мои глаза. Ты взглянешь в ужасе…
— Что же, мы друг друга поняли. Скажи, скоро ли мы увидим На’рхук?
И Гу’Ралл сказал ему. Человек снова и снова перебивал его прямыми, острыми вопросами. Пока шок от его силы — смертный так легко пробил защиту разума Гу’Ралла! — постепенно уступал место негодованию, в ассасине росло и уважение к Смертному Мечу. Ворчливое, смешанное с недоверием и злостью. Ассасин не мог позволить себе и тени надежды. Но этот человек — воин в полном смысле слова. Каком именно? В нем есть безумство веры. «Ты и нас заставляешь верить. В тебя. Своим примером. Своим безумством, которым так охотно делишься.
Вкус твой горек, человек. Ты отдаешь своим горьким миром».

* * *

Буян с руганью заставил «скакуна» подойти к Геслеру. — Я чую какую-то вонь. Как бы она таится в задних мыслях, на дне глубокого пруда…
— О чем ты, во имя Худа? Говори скорее, Ассасин уже летит к врагу — они разбили лагерь, я уже вижу. Огни, в середине большой огонь… много дыма… Боги, голова сейчас лопнет…
— Ты не слушаешь, — сказал Буян. — Та вонь — они что-то знают. Ганф Мач… она что-то знает, но скрыла от нас. Я заметил…
Геслер взмахнул рукой — Буян видел на потрепанном жизнью лице друга отсутствующее выражение. А потом глаза мужчины наполнил ужас. — Сбереги Беру… Буян, я вижу обломки — кучи доспехов и оружия… Буян….
— Эти На’рхук — они…
— Охотники за Костями… они нашли их, они… боги, там кучи костей! Поганые твари сожрали их! — Геслер пошатнулся в седле, Буян поддержал его рукой.
— Гес! Просто рассказывай что видишь!
— А я чем занят? Боги подлые!
Но слова унеслись прочь. Геслер мог лишь смотреть через ассасина, кружившего над полем брани, над большим лагерем, над кратером, способным проглотить дворец, над обширным пятном, внутри которого еще тлеют пеньки… нет, не пеньки. Лапы. Сожженные На’рхук все еще горят. Что за магия их накрыла? Геслер не верил глазам. Высвобождение сил садка, испепелившее тысячи? А кратер — может, сотня долбашек… «ну, у нас столько нет».
Он слышал крики Буяна, но голос приятеля казался невозможно далеким, слишком далеким, чтобы озаботиться ответом. Траншеи на гребне холма, забитые обломками доспехов и оружием. Малые кратеры, полные костей. Неподалеку сотни На’рхук движутся среди скелетов коней и людей. Напирая на постромки, тащат тяжелые телеги, забитые мясом.
Вот место атаки хундрилов. Истребленных. По крайней мере, некоторые союзники подошли вовремя… для чего? Для гибели. Боги, вот самая жестокая шутка Повелителя Удачи. Они даже не искали битвы — с ящерами точно. Не в бесполезных Пустошах.
Прорезался голос Ассасина Ши’гел: — Твой род нанес урон На’рхук. Они заплатили за урожай, Смертный Меч. Уничтожено не меньше трех фурий.
— Это были мои друзья. И это была не их битва.
— Смельчаки. Они не сдавались.
Геслер нахмурился. — А сдача в плен была возможна?
— Не знаю. Вряд ли. И мне все равно. Завтра мы пленных брать не будем.
— Имеете право, — прорычал Геслер.
— Геслер!
Он заморгал, сцена рассыпалась перед взором; он поглядел на Буяна, сказал, утирая глаза: — Плохо. Хуже некуда. На’рхук маршируют навстречу К’чайн Че’малле. Они кулаком ударили Охотников за Костями. Буян, произошла резня, но только одна армия…
Гу’Ралл снова подал мысленный голос: — Я нашел след, Смертный Меч. Признаки отступления. Мы идет туда? На’рхук заметят наше приближение, ведь Солдаты сотрясают землю не хуже грома. Они готовят нам сюрприз — небо лишилось света, дуют нездешние ветра. Не могу…
Молния озарила юг, с треском разорвала ночь. Геслер застонал, когда череп отозвался болью. — Ассасин. Где ты? Отвечай — что стряслось?
Он не дотянулся до крылатого ящера. Не мог найти Гу’Ралла нигде. «Дерьмо».
— Что там за чертов шторм? У тебя на лице кровь? Скажи, во имя Худа, что такое?..
— Тебе так интересно? — оскалился Геслер. И сплюнул. — На’рхук побросали всё и спешат к нам. Помощи не жди.
— А Охотники за Костями?
— Помощи не жди.

* * *

Разведчики показались из неумолимой темноты. Этой ночью пропали и свет звезд, и зеленоватое сияние Царапин. Даже вздувшаяся, мутная луна не осмелилась взойти на небо. Дрожа от внезапного озноба, Боевой Вождь Страль ждал докладов разведки.
Оба воина — сенана сгорбились, словно были ранены или чего-то боялись. Оба пали перед ним на колени. Он заметил утомление, тяжелое дыхание. «Поглядите на них. Поглядите на тьму. Неужели миру настал конец?»
Он не торопил их, не пытался вырвать доклады. Страх загустел так, что заткнул им рты.
Сзади были воины клана Сенан. Некоторые уснули, но большинство не смогло сомкнуть глаз. Голод. Жажда. Тоска потерь, заунывная мелодия плача. Он ощущал на себе сотни глаз, видящих — это понятно — лишь смутный, расплывчатый силуэт. Вот истина, и от истины ему не скрыться.
Один из разведчиков отдышался. — Вождь, две армии на равнине.
— Малазане…
— Нет, Вождь — это демоны…
Другой зашипел: — Их тысячи!
— Ты сказал — две армии.
— Идут навстречу друг дружке — всю ночь — мы почти посредине! Вождь, нужно уходить… нужно бежать отсюда!
— Идите оба в лагерь. Отдыхать. Уходите и молчите.
Едва они уковыляли прочь, вождь потуже натянул плащ. На закате он углядел в небе Лунное Отродье, но сделанное грубо, сплошные углы — самые глазастые воины клялись, что оно сделано в виде дракона. Две армии демонов — есть ли лучшее место для их схватки, чем Пустоши? «Поубивайте друг дружку. Не наша война. Мы хотели найти малазан… так ли? Старый враг, достойный враг.
Не они ли предали союз под Кораллом? Не они ли пытались обхитрить Каладана Бруда и украсть город во имя вероломной императрицы? Если бы не Аномандер Рейк, всё удалось бы. Охотники называют себя ренегатами… но разве не так говорил и Даджек Однорукий? Обычное гнездо лжи. Что они ни найдут, что ни завоюют — всё отойдет императрице.
Онос Т’оолан, какого иного врага ты пытался найти? Кто сравнится с малазанами — завоевателями, пожирателями истории? Ты сказал, что некогда им служил. Но потом покинул. Решил повести Белолицых. Ты думал именно об этом враге, ты рассказал все что нужно — а мы, дураки, не поняли.
Но теперь я понял.
Пусть демоны воюют с кем другим…»
Он повернулся.
Пыль клубилась в лагере Сенана, серебрясь в свете проглянувшей луны. Она вставала спиралями. Кто-то закричал.
Призрачные воины — блеск костей, мерцающие лезвия из кремня и сланца…
Страль смотрел и не понимал. Вопли усилились — ужасные клинки блистали, рубя плоть и кости. Боевые кличи Баргастов звенели, словно железо било о камень.
Гнилые лица, пустые дыры глаз.
Коренастая фигура появилась перед Стралем. Глаза вождя раскрылись — в свете костра он разглядел меч в руках воина. — Нет. Нет! Мы отомстили за тебя! Онос Т’оолан, мы отомстили за всё! Не смей… нельзя…
Меч просвистел наискось, отрубив Стралю обе ноги. Он соскользнул по лезвию и оказался лежащим на земле. Его охватил тошнотворный холод. Сверху лишь тьма. «Мы сделали что смогли. Позор. Вина. Вождь, прошу. Дети, невинные…»
Опустившийся меч разбил его череп.
Сенаны умирали. Белолицые Баргасты умирали. Ном Кала стояла, не принимая участия в бойне. Т’лан Имассы не ведали жалости; будь у нее сердце, она задрожала бы при виде беспощадной жестокости.
Убийцы жены и детей заплатили равным за равное. Их зарубили с неумолимой эффективностью. Она слышала, как матери вымаливают жизнь детей. Слышала их предсмертные крики. Слышала, как стонущие голоса затихают.
Вот преступление, способное отравить любую душу. Она почти слышала, как земля стонет и сочится кровью под ногами, как извиваются духи, как спотыкаются боги. Излучаемая Оносом Т’ооланом ярость темнее неба, плотнее любого облака. Она плещет волнами ужасного понимания — он знает, он может видеть себя, словно вырван из тела — он видит, и зрелище собственных дел сводит его с ума. «И нас всех. Ох, даруйте мне пыль. Даруйте мне утро, рожденное в забвении, рожденное в вечном благом беспамятстве».
Их тысячи, десятки уже сбежали в ночь — но сколькие уже мертвы. «Так оно бывало прежде. Жуткие армии Т’лан Имассов. Мы затравили Джагутов. Мы устроили им то, что я вижу сегодня. Ради всех духов, неужели иного выбора нет?» Ужасный стон слышался после последних смертельных ударов, стон, который словно извивался и кружился. Стон Т’лан Имассов, стон воинов, забрызганных кровью, держащих в руках мокрые клинки. Этот звук потряс Ном Калу. Она зашаталась и убежала, моля темноту проглотить ее.
«Онос Т’оолан. Твоя месть… ты отомстил нам, своим жалким последователям. Мы шли за тобой. Мы делали что сказано. Мы порвали свои цепи. Мы освободились — а сколько тысячелетий гнев тлел в нас? Мы выплеснули его в жизнь. Нет, мы стали убийцами детей. Мы снова ступили в мир, снова — после стольких лет свободы от… от его преступлений. Онос Т’оолан, ты видишь? Ты понимаешь? Мы снова родились для истории».

* * *

Если такова доля Надежного Щита, он не хочет. «Слышите? Не хочу!» Он знал Геслера, знал, что означает его упрямое молчание. Он видел трупы глазами проклятых ризан. Измолоченные останки Охотников за Костями и летерийцев. Всего два дня назад он шел с ними — знакомые лица, солдаты, которых он любил обкладывать руганью… все ушли. Мертвы…
Все не так. Они с Гесом должны были умереть с ними, умереть в сражении. Братство можно понять лишь на пороге смерти, когда братья и сестры падают один за другим. Тьма — и ошеломляющее пробуждение перед вратами Худа. «Да, мы становимся семьей, когда сражаемся друг за друга… но настоящая семья — семья павших. Почему бы мы ходим полуслепыми после любого боя, почему смотрим на убитых и чувствуем одиночество? Они зовут нас, вот почему.
Солдат знает. Если солдат скажет иное — он Худом клятый лжец.
Заря близится. Последний день настает. Но я не знаю этой семьи. Не такого я хотел. Все, что осталось — Геслер. Мы прошли через всё, да уж, так что и умереть можем сообща. Хотя бы какой-то смысл. Пройти через всё. Фалары… боги, мы были молоды! Проклятые дурни. Побежали, присягнули культу Фенера — слухи об оргиях, вот что нас притянуло. Какой юный удалец не подскочит при одной мысли?
Проклятые оргии, да. Нужно было сразу подумать. Он бог чертовой войны, верно? Оргии, да, но не секса, а убийства. Не тем мозгом мы думали. Но в таком возрасте разве бывает иначе?
Вот только мы никогда не уходили, так и не поумнев. Точно. Плюхнулись в выгребную яму и провели двадцать лет, доказывая друг дружке, что запашок не так плох. Слаще дождя, вот как». К’чайн Че’малле готовятся умереть. Хотят слить в него кровь, столпиться душами в его объятиях… что бы это ни значило. Устроившая всё это Матрона умерла, но ведь… разве смерть не самый прямой и очевидный путь к возвышению, к божественности? Хотя если тебе выедают мозг, стошнить можно. Ну, став богиней, она заставит их заплатить.
Что ж, он держал дверь закрытой до последнего мгновения — ведь ему нужно армией командовать. Куча латников, готовых повернуться по малейшему мысленному приказу. Вообразите, что сделал бы Колтейн с такими легионами. Будь они у него, Корболо Дом не поглаживал бы сейчас спинку Лейсин. Факт…
— Дыханье Худа, Буян! Меня сейчас стошнит!
— Пошел вон из головы!
— Я сказал про голову? Ты просто сочишься. Слушай, хватит думать, что мы воронья пожива. Ладно? Не знаю, есть ли у этих зверей моральный дух, но ты его сейчас растоптал в кашу.
— Это мои мысли!
— Так что придумай, как их держать при себе. Вообрази толстый череп — в нем есть дырки, верно? Глаза, нос и еще что. Так вообрази, что все заколотил. Теперь ты в безопасности. Теперь можешь думать все дурацкие думы, которые привык думать.
— Вот почему я тебя не слышу?
— Нет. Сейчас я слишком отупел, чтобы думать. Небо светлеет — взгляни на тучу, что к югу. Это не туча. Это дыра в небе. Выпотрошенный садок. Гляжу — и душа в пятки прячется, как пиявка под камень!
— Гес, эти легионы…
— Фурии.
— Они не готовы к битве. Или ты хочешь просто шагать на них? Так в Квоне делают.
— Ты прав. У квонцев войска плохо тренированы, но их много. Зачем тут тактика?
— А нам она нужна.
— Верно. Поглядим, сможем ли устроить им «зубья пилы»… — Он резко замолчал.
Большой обоз остановился. Трутни — мелкие твари, ростом с человека — полезли на телеги, снимая прямоугольные железные плиты. — Геслер, это щиты?
Геслер остановил и развернул «скакуна». — Да, похоже. Я удивлялся, зачем у Ве’Гат топоры длиной в полторы лапы. Итак, действительно тяжелая пехота…
— Я не смогу такой поднять. Пусть мой держит щит слева. У На’рхук есть метательное оружие?
— Откупорь череп и поймешь. Еще одно нововведение Матроны. Думаю, она была хороша.
— Она была большой жирной ящерицей.
— Она сломала привычку ничего не менять, длившуюся десять тысяч лет. Хотя К’чайн Че’малле отрицают, что имеют религию.
Буян хмыкнул, не совсем поняв, о чем говорил Геслер, и пошел искать Дестрианта.
Келиз сидела на спине Сег’Черока в двадцати шагах к западу. Она не следила за умелой раздачей громадных щитов среди шеренг Солдат — она щурилась, глядя на юг. Буян проследил.
— Гес, я их вижу. Ряд легионов…
— Фурий, — поправил Геслер.
— Пять вдоль фронта, а вглубь? Три? Дыханье Худа, кажется, их слишком много. Думаю, при три зуба на каждый легион, глубиной не больше тридцати рядов. Мы сможем дойти до той высотки, там сомкнем щиты.
— Ты сбережешь мне К’эл, Буян. Покажи зубы, пусть На’рхук смыкают пасть. Как думаешь, долго сможешь удерживать высоту?
— А сколько нужно?
— Я хочу, чтобы большинство фурий пыталось выбить тебя с холма. Чтобы ты заставил их попотеть, чтобы они думали лишь о следующем шаге и не смотрели вправо и влево.
— А что всё это время будет делать Эмпелас Вырванный?
— Откупорь череп.
— Нет, так лучше.
Келиз подъехала ближе. — Есть волшебство — защита, оружие.
Буян все же чего-то не понимал. Он знал, что понял бы, свалив стены разума, но не хотел этого делать. Эмпелас Вырванный — Геслер вообще не включает его в тактику. Почему? Ладно. — Гес, мы будем держаться, но чего ты потребуешь от нас потом?
— Двинуться единым клином. Разбейте ублюдков надвое. Пусть одна часть будет меньше. Блокируйте большую, а вторую мы уничтожим. Потом нападем на большее крыло.
— Гес, Солдаты Ве’Гат так не сражались. У К’чайн Че’малле вообще тактики не было, насколько я вижу в голове.
— Вот зачем им нужны мы, люди, — сказала Келиз. — Она поняла. Вы двое… — Женщина покачала головой. — К’чайн Че’малле пьют вашу уверенность. Они сыты. Они слышат вас, обсуждающих битву, и поражаются. И … верят.
Буян скривился. «Женщина, если бы ты сейчас меня услышала, сбежала бы с воплями. Разумеется, мы говорим, как сделать то и то и потом это, и всё звучит логично и разумно. Но мы знаем: это шутка. Едва начнется бой, случится неразбериха похуже, чем у Худа в корзине для жуткого пикника.
Мы с Гесом любители. Даджек был получше, но Дассем Альтор, вот он был лучше всех. Он мог стоять перед десятью тысячами солдат и следить за каждым взмахом меча всё время битвы. После всех этих прорывов, отходов и перебежек мы устало кивали, готовые продолжать. Мы верили и делали, а Первый Меч… что же, он потом смотрел нам в глаза и молча кивал.
День кончался, поле цветов становилось полем смерти. Враг погибал или бежал.
Да, Геслер, я слышу, как ты ему подражаешь. Вижу, ты перенял убедительный тон человека с лицом, похожим на согретое солнцем железо — хотя оно могло становиться ликом льда. Готов отдать должное, друг: ты украл самое лучшее у самых лучших. И это хорошо».
Он вцепился пальцами в бороду. — У кого есть фляга эля? Не припомню времени, когда я ходил в бой, не приняв порцию кислого зелья. — Он поглядел на Келиз и вздохнул: — Да ладно. Давай, Гес, прячь своих К’элов. Я готов.
— Увидимся в конце, Надежный Щит.
— Да, Смертный Меч.
Под Келиз словно разгорался костер. Сег’Черок наполнился соками насилия. Но она сидела, сжавшись и дрожа, кости казались вмерзшими в речной лед. Эти солдаты ее страшили. Их самоуверенность была безумной. Легкость, с которой они приняли командование — и насмешка, с которой они обменялись титулами перед расставанием — привела ее в отчаяние.
Ее народ видывал торговцев из Колансе. Она смотрела на облаченных в доспехи охранников, скучавших, пока купцы торговались со старейшинами Элана. Дети тянулись к ним, глаза сияли, но ни один не решался подойти ближе, коснуться, как бы им ни хотелось. Убийцы были похожи на магнитные камни. Их молчание, пустые глаза взывали к чувствам в душах парней и девушек; Келиз могла понять полудетские желания, услышать шепот романтических горизонтов, изведанных воинами. Такие сцены ее пугали, она молила духов, чтобы чужаки уехали, унося с собой все опасные искушения.
В глазах Геслера, миг назад, она узрела то же жуткое обещание. Мир всегда казался ему слишком маленьким. Горизонт нависал цепями, и цепи угнетали его. Ему все равно, что остается за спиной. Всегда будет все равно.
«Но я знаю: Гу’Ралл прав. Именно их мы искали. Эти мужчины — ответ ведениям Ганф’ен Ацил. Будущее, в котором есть жизнь и надежда.
А им всё равно. Они поведут нас в битву, и если мы погибнем, они либо сбегут в последний момент, либо падут. Им будет всё равно. Они похожи на Красную Маску». Караванные охранники тревожат ее память. Они были мертвы и они знали это. Такое знание разделяет каждый воин и каждый солдат. Вот шлюха-великанша, оплаченная кровью. Ее трахают короли, генералы и фанатичные пророки. Но потом все меняется: шлюха насилует клиентов.
Тысячи лет протекут, а ей всё равно.
Однажды двое молодцев исчезли вслед за уходом каравана. Старики и родители собрались обсудить, не послать ли погоню, чтобы притащить их назад в деревню. В конце концов старики разбрелись, а матери бессильно смотрели в глаза своих мужей. Дети надели цепи и назвали это свободой. Шлюха украла их.
Она желала, чтобы Геслер и Буян умерли. Желала от всей души. Без всякой причины. Они не сделали ничего дурного. Они делают именно то, что от них ожидали. «И они не боятся судьбы. Они не стыдят меня за страх и ненависть.
Но я желаю мира без солдат. Пусть поубивают друг друга. Хочу увидеть, как короли и генералы остаются одни — никого вокруг, чтобы ухватить загребущими когтями. Нет оружия, чтобы подкрепить волю, нет клинков, чтобы звенели угрозами. Хочу увидеть их слабыми, жалкими тварями. Какими они являются на деле.
Кто мне поможет? Как сотворить такой мир?
Благие души предков, хотелось бы знать».
Она потеряла майхб, глиняный сосуд для души. Смерть стала неизбежным кошмаром. Нет причин мечтать о будущем. Не похожа ли она на караванных охранников? На Геслера и Буяна? Что они видят в ее глазах? «Я Дестриант. Но я грежу об измене». Она глядела на Солдат и снова слышала отзвуки их родовых мук в Чреве. Они не заслужили гибели, но ждут ее. Если бы можно было украсть грядущий день, день убийств! Она повела бы их против других. Против своего рода. Священная война против солдат всего мира. И их хозяев.
Чтобы остались лишь пастухи, фермеры и рыбаки. Артисты, красильщики, гончары. Сказители, поэты, музыканты. Мир для них, для них одних. Мир мира.

* * *

Казалось, марширующие фурии На’рхук проглотили неровную равнину — так тесны были их ряды. Восток осветило рождающееся солнце, но небо над врагом было одним большим пятном, синяком, из которого дул нездешний ветер.
Буян вытащил меч. Он видел, как передние ряды готовят дубинки — магическое оружие; видения или подменная память заполнили разум картинами опустошительных ударов. «Поднимайте щиты и молитесь, чтобы железо выдержало».
Он глянул за плечо, на Эмпелас Вырванный. Небесную крепость закрывала завеса белого дыма. Облака? Скривившись, Буян снова сосредоточился на своих Солдатах Ве’Гат. Они встали на гребне холма, словно отражая ход его мыслей — теперь, когда он сломал стену интеллекта, солдаты знали все его намерения. Знали, чего он желает, что планирует. «Они никогда не дрогнут. Не побегут… если меня не охватит паника… а видит Худ, при всем здешнем дерьме я еще держусь. И до конца дня не запаникую.
Так что стоим, ящерицы. Стоим».
Внезапно ряды заколебались, головы повернулись.
Буян тоже развернулся.
Из зияющего разрыва в утреннем небе появлялись какие-то громады. Черные, нависающие, летящие на пенном водовороте садка.
Небесные крепости. Не столь огромные, как та, что позади него — едва две трети массы — и плохо обработанные. Одни острые углы черного камня. И все же…
— Три … пять… восемь… Сбереги Беру!
Эмпелас Вырванный заполыхал звездой позади него.
Оглушающий, ослепляющий залп магии пересек небеса. Большие куски разбитого, пылающего камня вырвались из боков трех ближайших крепостей К’чайн На’рхук. Испуская дым, роняя осколки, утесы размером с доходный дом падали наземь, давя задние ряды На’рхук.
Оглохший от грохота Геслер высоко встал в стременах — Эмпелас Вырванный подлетал ближе, почти заслонив небо. — Дыханье Худа! Охотники К’эл, бегите из тени! Выйти наружу! На запад и на восток. Бегите!!!
Он послал «скакуна» вперед.
— Буян! К черту строй — нападайте на них! Слышишь? Атакуйте, подходите ближе!
Он слышал рассказы об осаде Крепи. Лавина обломков Отродья Луны посыпалась на город и сломила стойкость защитников. Такой гибельный дождь способен погубить целую армию.
Новые крепости На'рхух показывались из разрыва.
Затрещали молнии, вылетевшие разом из шести крепостей и сошедшиеся на Эмпеласе.
Загрохотало, начался смертельный ливень.
Огромные фургоны и запряженные в них трутни пропали под лавиной; ближайшие К’эл подскакивали в воздух, молотя хвостами, стараясь сохранить равновесие. Пыль текла приливом, скрывая ужасы, творящиеся в местах падения тяжелых камней основания Эмпеласа.
Но и охваченный вихрями дыма, истекающий обломками Вырванный с Корнем смог огрызнуться.
Зубья пилы Солдат Ве’Гат пересекли гребень холма; воины потекли вниз по склону, прямо к строю На’рхук.
Колдовство вырвалось из оплетенных дубинок, врезалось в стену железа. Ве’Гат шатались, но не падали.
На второй залп времени не хватило.
Зубчатая линия Ве’Гат врезалась в На’рхук. Сила удара расплющила две, даже три шеренги Короткохвостых. Оружие сверкало, Ве’Гат топтали упавших, вклиниваясь в ставшие неровными глубинные шеренги.
Буян был в самом центре атаки. Он дважды успел махнуть мечом — каждый раз оружие глубоко впивалось в доспехи, но твари уже успевали умереть, ведь лапы его «скакуна» доставали дальше. Ему не удавалось дотянуться до чего-то еще не порубленного в куски. Буян рычал от разочарования.
На’рхук было меньше, щитов они не носили — Ве’Гат просто разорвали их строй.
Молнии спустились с неба, прорезая кровавую дорогу сквозь задние ряды, вмиг убив сотни Солдат.
Буян зарычал, сраженный внезапными, мучительными смертями. «Разбить строй! Вплотную!»
Новый всплеск магии убил еще сотни.
«Ближе!»
Эмпелас Вырванный выбрасывал пламя из дюжины трещин. Отвалились большие куски обшивки, показав исходящие черным дымом внутренности. Крепость содрогалась при каждом ударе. Продвижение остановилось, а потом сооружение начало отступать. Однако оно еще изрыгало ярость: Геслер видел, что одна из крепостей На’рхук сильно склонилась набок, а другая больше не блещет молниями.
Но треклятых штук было слишком много. Три сместились к востоку и заходили к Эмпеласу с тыла — как раз там толстые плиты обшивки сняли ради изготовления щитов для Ве’Гат. Еще несколько мгновений, и они ударят по слабому месту.
«И это его убьет. Как ножом в спину.
Когда Эмпелас погибнет, вражеские крепости обрушатся на нас внизу. Если смогут.
Но я не позволю.
Охотники К’эл! Нападать с обоих флангов. Врезывайтесь сзади, опустошайте легионы, что вступили в бой! Не ссать, чтоб вас! Атака!»
Три крепости На’рхук изрыгнули яркие арки молний. Келиз в ужасе наблюдала, как нижняя половина Эмпеласа раздувается, светясь алым. Отдача от взрыва повалила Сег’Черока и Ганф Мач. Келиз выбралась из-под бьющихся зверюг; плечо и лицо были иссечены осколками. Она лежала на спине. Небеса пылали, вниз сыпались горящие камни. Она закричала и закрыла руками глаза.
Ощутив порыв горячего ветра, Буян повернулся назад. Нижняя треть Эмпеласа просто исчезла, из оставшихся помещений вываливались пылающие обломки. Удар перевернул крепость набок — или на спину? — открыв взору обширные разрушения.
Он выругался, когда Эмпелас ухитрился ответить огнем, выпустив две змеящиеся молнии.
Они, похоже, попали в цель — он не мог ничего видеть за телом крепости К’чайн Че’малле, но грохот разрывов сотряс почву. Потом одна из крепостей На’рхук взлетела над Эмпеласом, оставляя клубы дыма.
Глаза его широко раскрылись: проклятая штука наращивала скорость, поднимаясь выше. Поврежденная свыше всяких мер, окруженная клубами, словно из пращи запущенная крепость всё дальше уходила в небо.
Оставшиеся две вспыхнули очередным магическим залпом.
Свет объял Эмпелас Вырванный…

* * *

Охотники К’эл врезались в бока фурий На’рхук, что смыкали челюсти на Солдатах Ве’Гат. Тяжелые клинки прорезали кровавые тропы. На’рхук не могли равняться им в силе и скорости; они словно таяли под атакой. Геслер мысленно выкрикивал одни и те же слова, отчаянную мантру. «Теснее — теснее — они не будут стрелять по…»
Две нависшие над битвой крепости послали вниз змеящиеся копья. Тела На’рхук, Ве’Гат и К’эл летели по воздуху, чернея. Железо рассыпалось пылью.
«Ах вы куски дерьма!»
Всё потеряно. Всё. Он понял это мгновенно.
Крепости стерилизуют равнину, вот так просто…
На западе две новые крепости разворачивались, чтобы вступить в бой.
Геслер тупо пялился на них. И тут обе взорвались.

* * *

«Моя плоть — камень. Моя кровь ярится, горячая как расплав стали. У меня тысяча глаз. Тысяча мечей. И один разум.
Я слышал предсмертный крик. Была ли она мне родной? Она так и сказала в самом начале. Мы были на земле. Далекие, но близкие.
Я слышал, как она умерла.
И я пришел почтить ее, найти тело, безмолвную могилу.
Но она еще умирает. Не понимаю. Она еще умирает… и там чужаки. Жестокие чужаки. Когда-то я знал их. И сейчас узнаю. Нет, они не сдадутся.
Кто я?
Что я?
Но я знаю ответы. Кажется, наконец знаю.
Чужаки, вы приносите боль. Приносите страдание. Превращаете мечты столь многих в пыль.
Но, чужаки, я Икарий.
Я несу еще худшее».
Глаза Келиз раскрылись, но все вокруг хаотически смешалось, покрытое дымом. Она была в объятиях Ганф Мач, лежала как ребенок. Единая Дочь в сопровождении Сег’Черока справа и Бре’нигана слева рысила по дну долины.
Битва бушевала почти за плечами Часового Дж’ан. Охотники К’эл прорубились навстречу передовым Ве’Гат, но теперь враг начал окружать Че’малле.
Молнии вылетали из крепостей над головами, прокладывая изрезанные тропы разрушения по столпившимся бойцам.
Огромные барабаны сотрясли воздух справа; она повернулась. Две крепости На’рхук развалились на части, пламя в сердцевинах пылает так жарко, что она видит: камень течет воском, отпадая от железных костей. Та, что на севере, опускается книзу, словно тонет в воде. Ее сотрясают многочисленные взрывы.
Над ними показывается, расталкивая плечами столбы черного дыма, другой Укорененный.
«Кто? Что? Сег’Черок…»
— Кальсе Укорененный, Дестриант. Но там нет Матроны. Им командует тот, что очень давно в последний раз показывался среди К’чайн Че’малле и На’рхук.
Колдовство клубилось вокруг Кальсе, зеленое, синее и белое — таких явлений она еще не видела. Затем вся масса излилась кипящей волной. Магия охватила гибнущие крепости; Келиз вздохнула, увидев, что из неровных трещин в камне вылетает лед. Волна прошла сквозь крепости; та, что к югу, просто развалилась надвое — нижняя часть горой упала наземь, верхняя взлетела, кружась в потоках дыма, мусора и ледяных осколков. Вторая за миг до падения на землю потеряла верхнюю треть, превратившуюся в тучу белой пыли.
Падение двух крепостей заставило землю задрожать. Целые холмы были расплющены. Остатки крепостей разваливались, подняв огромные клубы пыли и каменной крошки.
В этот же миг магическая волна прошла над головами Келиз и трех Че’малле, и воздух стал таким холодным, что обжигал легкие. Задохнувшаяся, страдающая от боли в груди, она не смогла проследить, как волна поражает еще три крепости над полем битвы. Взрывы оглушили ее… сгустилась тьма, Ганф Мач пошатнулась…

* * *

Прибытие второй крепости К’чайн Че’малле заполнило небо ураганом насилия. Геслер видел над собой лишь клубящиеся тучи и ужасные вспышки. Даже громады летающих гор пропали из вида. Казалось, само небо горит, исходя раскаленными добела камнями, падавшими сквозь ледяной воздух. Непостижимо, но среди пепла и пыли закружился снег.
Крепости На’рхук забили врата садка, словно торопясь вылететь на подмогу погибающим под ударами пришельца; но волна за волной начали поражать их, новый Вырванный с Корнем приближался, стремясь в горло садка. Молнии лупили его, разрывая бока. С небес падала смерть. «Скакун» Геслера высился среди толпы сгрудившихся со всех сторон К’эл. Он понимал, что Охотники создают защитный кордон — хотя никакой кордон не спасет их от гибельного ливня. Он видел, как подтягиваются к битве последние фурии На’рхук, хотя падающие обломки уже прореживают их. И все же… начинает сказываться численное превосходство. Ве’Гат Буяна перестали продвигаться, хотя Геслер видел друга, охваченного жаждой боя — лицо краснее волос, глаза бешено сверкают… — Буян! Буян! Андроян Редарр, ублюдок безмозглый!
Голова повернулась. Улыбка на лице…
— Боги подлые, Буян! Мы окружены!
— Мы режем их!
— Надо прорываться — небо нас убивает…
— Отводи своих К’элов! Перегруппируйся, начинай снова!
— С какой стороны?
— С той, что позади Кальсе!
«Кальсе. Я и не обратил внимания». — А ты?
— Клинья спиной к спине — мы сожмемся, ты увидишь, что они полезли в проход, и ударишь! А потом мы!
«Буян, какой из тебя военный гений, к Худу!» — Согласен!

* * *

Боль была ошеломляющей. Он истекал кровью из ран по всему телу. Удар за ударом корежили его. Слепой и глухой, он отбивался, не зная, находит ли магия врага. Ему казалось, он разваливается, скоро душа будет вырвана из плоти крошащегося камня, из костей растянутого железа…
«Я снова стану духом. Потерянным. Где мои дети? Вы бросили меня… тут так много, они смыкаются как волки… дети, помогите…»
— Ты должен закрыть врата.
— Вздох?
— Да. Пернатая Ведьма. Странник утопил меня. Я взяла его глаз, он взял мою жизнь. Никогда не заключай сделок с богами. Его глаз… я даю тебе, Хищник жизней. Врата — ты их видишь? Нас тянет ближе… Хищник, не останавливайся…
Послышался другой голос: — Они убили дракона ради такой силы, Икарий.
— Таксилиан?
— Кровь прожгла дыру — если ты проиграешь, небеса заполнятся машинами врага и На’рхук восторжествуют. Видишь К’чайн Че’малле, Икарий? Они смогут победить, если ты остановишь Цитадели Гат’ран, помешаешь им выходить в этот мир. Запечатай врата!
Он теперь мог их видеть, он держал в руке глаз Старшего Бога. Мягкий, скользкий, покрытый кровью.
— Рана между мирами велика — даже Кальсе Вырванный не сможет…
— Ты должен построить стену.
— Тюрьму!
Пернатая Ведьма зашипела:
— Корень и Синее железо, Хищник! Ледяной Охоты недостаточно! Пробуди садки в себе! Корень для камня и земли. Железо, чтобы поддержать жизнь в машинах. Врывайся!
— Не могу. Умираю.
— В этом мире есть дети, Икарий.
— Асана? Не понимаю тебя. Ты не…
— В этом мире есть дети. Садки, сделанные тобой из собственной крови…
Пернатая Ведьма фыркнула: — Нашей крови!
— И нашей, да. Садки, Икарий — ты вообразил, они только твои? Слишком поздно. Это день огня, Икарий. Дети ждут. Дети слышат.
В разуме своем, рушащемся со всех сторон, он услышал новый голос, сладкий голос, голос, которого раньше не слышал.

Мне снится что нас трое
И Рутт уже не Рутт
И эту Хельд ему не донести
Но знает девочка: молчание
Игра
Но знает мальчик поцелуи
Эрес’ал
И мать кружащих звезд
Засеивает время
Я говорю им о твоей нужде
Я голос нерожденных
В кристалле вижу пламя, вижу дым
И ящериц я вижу и Отцов
Ты рану исцели, о Боже
Ведь дети близко…

Раутос прошептал — его слова были последним, что запомнил Икарий:
— Икарий, во имя милой жены моей… имей веру.
Вера. Он ухватился за это слово.
Рука сомкнулась на глазе; раздался вопль Старшего Бога, когда он превратил глаз в нужное. Для Корня.
Семя.
Финнест.

* * *

Келиз видела, как Кальсе влетает в пасть и останавливается, как буря вонзает в него молнии. Само небо содрогнулось, земля начала биться в падучей; на ее глазах камни вырвались из почвы прямо под Кальсе. Скалистое основание выбросило кривые руки, словно гигантское перевернутое дерево хлещет по воздуху корнями.
Корни вздымаются всё выше, касаются днища Кальсе и неистово расползаются. Каменные ветви вьются, зашивая края врат. Огни в них гаснут. Пустоши теперь кажутся какими-то серыми, словно бешеный рост дерева забрал из них последние искры жизненной силы.
Четыре оставшихся вне портала крепости начали отчаянную атаку на Кальсе. Взрывался камень. Широкие трещины пронизали плавящиеся скалы, звук ударов грохотал сильнее любого грома… но где бы ни открывались раны, камни спешили исцелить повреждения.
И тут атака кончилась. Тишина была такой неожиданной, что Келиз вскрикнула от боли.
Четыре крепости На’рхук охватило пламя, они пятились от врат. Огонь становился все ярче и, наконец, слепяще-белые сердцевины взорвались. Она взирала, то ли в ужасе, то ли в восхищении, как крепости тают. Над ними поднялись толпы дыма. Крепости несло на восток, земля под ними становилась черной от жара.
Ганф Мач сказала в разуме: — Дестриант. Гляди через меня. Видишь?
— Да, — шепнула она.
Две фигуры стоят на изодранной вершине холма к северо-востоку. От них ужасающими волнами течет магия.
Мальчик.
Девочка.

* * *

Ему было все равно. Мир, возможно, готов пасть в глотку самой Бездне, но Буян наконец полностью поддался полнейшей истине войны — и все иное не важно.
Хохоча, он рубил и резал На’рхук, когда мертвоглазые ящеры пытались залезть на «скакуна» Ве’Гат, надеясь числом повалить упрямую стену.
Геслер напал сквозь проходы; его силы пронзили ублюдков не хуже мясницкого резака, поставив узкими прослойками между озверевшими К’эл и держащими щиты Ве’Гат. Они бились с ужасающим ожесточением и гибли в устрашающем молчании.
Его «скакун» ранен. Его «скакун», похоже, умирает — как тут узнать? Все ящерицы сражаются до последнего вздоха. Но он защищается все хуже, Буян чувствует неровное дыхание грудной клетки.
Короткое рыло мелькнуло у лица.
Выругавшись, он отклонился от кинжальных зубов, попытался поднять короткий топор — но На’рхук подобрался ближе, цепляясь за шею Солдата. «Скакун» зашатался…
Буян молотил топором… но он сидел слишком близко — голова ящера покрылась ранами, но ни одна не могла помешать намерениям твари. Широко открылись челюсти. Голова мотнулась вперед…
Нечто рычащее ударило На’рхук — косматая масса волос на изрезанной шрамами коже — длинные клыки бешено вонзились в шею ящера…
Недоумевающий Буян вырвал ногу из стремени.
Гребаная собака?
«Крюк?
Это ты?»
Ох, это точно он.
Зеленоватая кровь хлынула из пасти На’рхук. Глаза подернулись дымкой, пес и ящер свалились с шеи Ве’Гат.
Тут Буян увидел над головой пылающее небо.
Но буря кончалась, гром затихал; мир снова заполнился лязгом железа, треском костей и плоти. Песня десяти тысяч битв, только какая-то особенно зловещая — не слышно ни одного крика, ни одного стона агонии и ни одной мольбы о пощаде.
На’рхук проигрывали.
Кончилась битва. Началось избиение.
Не сочинишь хорошую песню на одной ноте.
Но для солдата, видевшего смерть всю вечность с самого утра, такая угрюмая музыка стала сладчайшей на свете.
«Резня! Ради моих храбрых Вегатов! Ради Геслера и его К’элов. Резня ради Охотников за Костями, моих друзей, РЕЗНЯ!!!»
Как бы потеряв точку опоры, Эмпелас вырванный неспешно перевернулся. Теперь все сооружение пылало, выбрасывая полотнища горящего масла, щедро поливая мусор, трупы и раненых трутней.
Геслер знал: теперь это мертвый, бесчувственный кусок камня, готовый покинуть небо.
За ним все еще содрогались пред гибелью две крепости, пьяно плывшие друг к дружке. Ветер рвал столб дыма от третьей цитадели, но самой ее уже не было видно. Остальные стали пеплом.
Перед ним высилась гора покореженного камня, окружившая обломки Кальсе, словно они были драгоценностью в оправе… или глазом в руке великана. Что-то в этом явлении было знакомым, но он еще не мог понять, что. Гора вставала необыкновенно высоко, поднимаясь над дымом и пылью.
Утомленный и совершенно одуревший Геслер осел на спинку седла. Какая-то собачонка гавкала на лодыжки его «скакуна».
Он видел Келиз, Сег’Черока, Ганф Мач и Часового Дж’ан; а из-за их спин небрежной походкой приближались двое детей.
Гриб. Синн.
Геслер склонился вперед и сверкнул глазами на беснующуюся шавку. — Боги подлые, Мошка! — сказал он хрипло, — Верна себе, как всегда? — Он тяжело вздохнул. — Слушай, крыса, ибо я скажу так всего один раз, гарантирую. Сейчас твой визг — приятнейший голос на свете.
Мерзкая тварь оскалилась и зарычала.
«Так улыбаться и не научилась».
Соскользнув с Солдата Ве’Гат, Геслер присел от боли в ноге. Келиз стояла на коленях, лицом туда, откуда шли Гриб и Синн. — Встань, Дестриант, — произнес он, прислоняясь к бедру Ве’Гат. — У этих двоих такие распухшие головы, что непонятно, как их мамы наружу вытолкали.
Она оглянулась. На щеках блестели полоски слез. — Она… верила. В нас, людей. — Женщина покачала головой. — А я — нет.
Дети подошли ближе.
Геслер скривился. — Хватит хитро ухмыляться, Синн. У вас большие неприятности.
— Крюк и Мошка нас нашли, — сказал Гриб, почесывая дикие колтуны. Похоже, они не мылись уже долгие месяцы. — Мы были в безопасности, сержант Геслер.
— Рад за вас, — прорычал он. — Но ИМ вы были нужны. Ты и она. Охотники оказались на пути На’рхук — как думаете, что с ними случилось?
Глаза Гриба широко раскрылись.
Синн подошла к Солдату Ве’Гат, погладила бок. — Хочу одного себе, — сказала она.
— Не слушаешь, Синн? Твой брат…
— Вероятно, мертв. Мы были в садках — новых садках. Мы шли по пути, мы вкушали кровь — такую свежую, такую мощную. — Она тускло взглянула на Геслера. — Азат закрывает рану.
— Азат?
Она пожала плечами, поворачивая голову к скале-дереву, охватившему Кальсе Вырванного. Оскалила зубы, вроде бы улыбаясь.
— Кто же там, Синн?
— Его нет.
— Мертвый камень не может запечатать врата — даже Азату нужна жизненная сила, живая душа…
Она искоса поглядела на него. — Точно.
— Если тот, что их запечатывал, пропал…
— Глаз.
— Что?
Келиз заговорила на торговом наречии: — Смертный Меч, Единая Дочь отныне стала Матроной гнезда Мач. Бре’ниган стоит подле нее как Часовой. Сег’Черок — податель семени. Она будет говорить с тобой.
Он повернулся лицом к Че’малле.
— Смертный Меч. Возвращается Надежный Щит. Мы подождем его?
— Не беспокойтесь, Матрона, он слишком туп.
— Я могу даже с такого расстояния пробить его защиту.
— Давайте. Он заслужил головную боль.
— Смертный Меч, Надежный Щит. Дестриант. Вы стоите втроем, вы, ставшие воплощением истинности веры моей матери. Рождена новая вера. К чему вечность, если проводишь ее во сне? Вот утро нашего пробуждения. Мы славим кровь, пролитую сородичами. Мы почитаем и павших На’рхук и молим, чтобы однажды они обрели дар прощения.
— Вы должны были уже понять, — возразил Геслер, — что эти На’рхук рождены без надежды на независимое мышление. Их небесные крепости стары. Они могут чинить, но не могут создавать что-то новое. Они подобны ходячим мертвецам, Матрона. Вы видели их глаза.
Келиз сказала: — А мне казалось, что я вижу смерть в твоих глазах, Меч.
Он хмыкнул, потом вздохнул. «Я чересчур устал. Мне нужно погоревать по товарищам». — Ты можешь быть права, Дестриант. Но мы сбрасываем слои себя самих, словно змеи кожу. Нужно лишь до конца пережить…
— Тогда, может быть, есть надежда и для На’рхук.
— Надейся на что хочешь. Синн, они смогут прожечь новые врата?
— Очень не скоро, — ответила та, подхватывая Мошку. Она пригрела мерзкую тварь в руках, начала чесать за ушами.
Розовый язычок уродливой крысы вылетал и пропадал. Глаза светились тупой демонической злобой.
Геслер содрогнулся.
Матрона сказала: — У нас нет Гнезда. Но это подождет. Нужно исцелить раны, собрать плоть. Смертный Меч, отныне мы отдаем себя в ваше распоряжение. Отныне мы служим. Кто-то из ваших друзей должен был выжить. Мы найдем их.
Геслер качал головой: — Мы вели вашу армию, Матрона. Мы провели битву, но всё кончено. Вы ничего нам не должны. Во что бы ни верила ваша мать, с нами она не советовалась, верно? Мы с Буяном не священники. Мы всего лишь солдаты. Все эти титулы… что же, мы сбрасываем кожу.
Голос Буяна загудел в его разуме: — Я тоже, Матрона. Мы сами сумеем отыскать друзей — вам же надо построить город или найти другой Укорененный. К тому же с нами Гриб и Синн, и Крюк — боги, он почти что машет обрубком хвоста. Никогда раньше не видел. Наверное, кровь на лице виновата.
Келиз засмеялась, хотя слезы еще катились по щекам. — Вы двое… вы не сложите титулы, они стали клеймами на душах. Неужели вы бросите меня?
— Приглашаем идти с нами, — сказал Геслер.
— Куда?
— Думаю, на восток.
Женщина отпрянула.
— Ты же оттуда, не так ли? Келиз?
— Да, — шепнула она. — Из Элана. Но Элана больше нет. Я последняя. Смертный Меч, не смейте выбирать это направление. Вы погибнете — все вы. — Она указала на Гриба и Синн. — Даже они.
Матрона произнесла: — Итак, вот и наш путь. Мы будем охранять вас всех. Ве’Гат, К’эл, Дж’ан. Гу’Ралл, который еще живет, еще служит. Мы станем вашей стражей. Вот новый путь, предвиденный матерью. Путь возрождения.
Люди, приветствуйте нас. К’чайн Че’малле вернулись в мир.

* * *

Сулькит услышала ее слова, и что-то шевельнулось в душе. Она была Часовым Дж’ан, когда хозяин в том нуждался; но теперь он пропал, и Сулькит по праву становится Матроной.
Не наступило еще время, чтобы возвестить о себе. В ней зреют древние семена; перворожденные будут слабыми, но тут ничего не сделать. Со временем сила может вернуться.
Ее хозяин пропал. Трон пуст, лишь глаз одиноко красуется в изголовье. Она одна осталась в Кальсе.
В камень Укорененного сочится жизнь. Странная, чуждая жизнь. Ее плоть и кость — скала. Ее разум и душа — свирепая мощь веры. «Но разве мы иные?» Она еще подумает над этим вопросом.
Он пропал. Она одна. Но всё хорошо.

* * *

— Я потерял его. Снова. Мы были так близко… но теперь его нет.
От этих слов замерла вся цепочка, словно потеря Маппо заставила иссохнуть все иные стремления.
Близняшки подошли ближе к неупокоенному волку. Финт боялась, что смерть сумела очаровать их, затянуть в свое мрачное царство. Девочки говорили о Туке. Они крепко вцепились пальчиками в шкуру Баалджагга. Мальчик спал на руках Грантла — ну кто бы поверил? Да ладно, в этом здоровяке есть что-то… она готова поверить, что он мог бы уже быть отцом сотни детей — к ужасу мира, ибо от такого папаши… Нет, за спиной Грантла трагическая любовь. Едва ли уникальный случай. Но потеря этого мужчины наводит грусть на всех.
«Ах, думаю, мне просто захотелось очутиться в его тени. Мне и половине всех женщин. Ох ты, глупая Финт».
Сеток окончила беседу с Картографом. — Буря, что на юге, не стала ближе. Уже хорошо.
Финт потерла шею и вздрогнула от боли. — Хотя бы дождь прошел.
— Если это дождь.
Финт искоса поглядела на девушку: — Я заметила, как ты переглядывалась с Грантлом. Между вами какая-то искра перебежала при словах о буре. Выкладывай.
— Это не буря, а битва. Худшие виды магии. Но она кончилась.
— Кто бился, Сеток?
Девушка покачала головой: — Так далеко… И хорошо, что нас там не было.
— Похоже, нам больше некуда идти.
— Еще найдем куда. Но пока оставь его одного, — сказала та, кивая на Маппо, стоявшего в стороне недвижно словно статуя. Уже слишком долго.
Амба был около волокуш, на которых везли его брата. Джула еще не отошел от края смерти. Чудная Наперстянка почти не умела исцелять. Пустоши не питают магию, заявила она. Все еще остается шанс, что Джула умрет. Амби встал на колени, закрывая лицо брата ладонью от солнца. Он казался очень юным.
Сеток пошла к лошади.
Финт со вздохом огляделась.
И увидела всадника. — Компания, — сказала она громко, привлекая всеобщее внимание. Все, кроме Маппо, среагировали, поворачиваясь и поднимая головы.
Сеток вскрикнула: — Знаю его! Это Ливень!
«Еще одна пропащая душа в сообществе заблудших. Приветствую».

* * *

Одинокий мерцающий огонек костра означал стоянку. Иногда кто-то заслонял его, проходя мимо. Ветер не доносил ни звука. Среди собравшихся путников — горе и радость, тоска и теплота новорожденной любви. Так немного смертных, но вся полнота жизни окружила огонек.
Нефритовый отсвет Финт вычертил нервности почвы, словно тьма насмехалась над жизнью. Всадник на неподвижном, бездыханном коне молчал, походя на великана, которому мелок любой берег, который может глядеть одним глазом и другим глазом — но оба мертвые. Теперь он сможет вспомнить, каково это — быть живым среди живых.
Жар, обещание, неуверенность и надежда, сахар в горчайшем из морей. Но этот берег навсегда остался за спиной.
Они могут ощутить тепло костра. Он не может. И никогда не сможет.
Вставшая подле него фигура молчала. Потом заговорила на языке духов, который не слышен ушам живущих: — Мы делаем что должны, Глашатай.
— Твои дела, Олар Этиль…
— Слишком легко забыть.
— Забыть что?
— Истину Т’лан Имассов. Знаешь ли, один дурак однажды рыдал по ним.
— Я там был. Я видел могильник этого человека… дары…
— Самые жуткие создания — люди и нелюди — так легко меняют расцветки. Злобные убийцы стали героями. Безумцы зовутся гениями. Глупцы растут в каждом поле, по которому бесконечно шагает история, Глашатай.
— К чему это, гадающая?
— Т’лан Имассы. Убийцы Детей с самого начала. Слишком легко забыть. Даже сами Имассы, сам Первый Меч нуждается в напоминании. Как и все вы.
— Зачем?
— Почему ты не идешь к ним, Тук Младший?
— Не могу.
— Да, не можешь, — согласилась она. — Слишком велика боль потери.
— Да, — шепнул он.
— Зачем бы им любить тебя? Любому из детей?..
— Совсем незачем. Верно.
— Потому что, Тук Младший, ты отныне брат Оноса Т’оолана. Настоящий брат. От милосердия, что жило в твоей душе, остался лишь призрак. Они не должны любить тебя. Не должны верить тебе. Ибо ты не тот, кем был прежде.
— Думаешь, мне нужно об этом напоминать?
— Думаю, что… да.
Она была права. Он ощущал в душе боль от мысли, в которую верил, с которой жил так долго. Как будто это можно назвать жизнью. Он наконец нашел, узрел ужасную истину. «Призрак. Воспоминание. Я лишь ношу прежнее обличье.
Мертвец нашел меня.
И я нашел мертвеца.
Мы — одно».
— Куда ты теперь, Тук Младший?
Он подобрал поводья и оглянулся на далекий огонь. Искра. Ей не пережить ночи.
— Прочь.

* * *

Снег падал, небеса были спокойны.
Фигура на троне была замерзшей, безжизненной очень, очень долго.
Но мелкая пыль, сыпавшаяся с трупа, показывала: что-то меняется. Лед треснул. Пар взвился над плотью, постепенно возвращающейся к жизни. Уцепившиеся за ручки престола пальцы дернулись, распрямились.
Свет замерцал в провалах глазниц.
И, снова глядя из смертной плоти, Худ, прежний Повелитель Смерти, заметил перед собой четырнадцать воинов — Джагутов. Они стояли среди мерзлых тел, опустив или положив на плечи оружие.
Один сказал:
— Так что это была за война?
Остальные засмеялись.
Первый продолжал:
— Кто был врагом?
Смех звучал все громче и дольше.
— Кто был командиром?
Головы запрокидывались, четырнадцать содрогались от веселья.
Первый крикнул:
— Жив ли он? А мы?
Худ не спеша встал с престола. Талая вода текла с черной кожи. Он стоял, а смех постепенно затихал. Он сделал шаг, потом другой.
Четырнадцать воинов не двигались.
Худ встал на колено, склонил голову.
— Я ищу… наказания.
Воин, что был справа, сказал:
— Гатрас, он ищет наказания. Слышал?
Заговоривший первым отозвался:
— Слышал, Санад.
— Уважим, Гатрас? — спросил еще кто-то.
— Варандас, думаю, уважим.
— Гатрас.
— Да, От?
— Что это была за война?
Джагуты завыли.

* * *

Странник лежал на мокром камне, бесчувственный; глазница его стала озерцом крови.
Килмандарос с тяжелым вздохом подошла ближе, поглядела сверху. — Будет жить?
Сечул Лат не сразу отозвался, тоже со вздохом: — Жизнь — такое странное слово. Мы ведь ничего иного не знаем. Лишь отдаленно. Лишь слабо.
— Но будет он…
Сечул отвел глаза.
— Думаю, да. — Он вдруг замер, склонил голову набок и фыркнул: — Как он и мечтал.
— О чем ты?
— Одним глазком приглядывает за вратами.
Ее смех огласил пещеру. Когда замолкли отзвуки, она повернулась к Сечулу:
— Готова освободить суку. Любимый сын, пора прикончить мир?
Отвернувшийся Сечул Лат закрыл глаза. И сказал:
— Почему бы нет?